# Сармуна

Татьяна Мартиновна Кайсарова

СРМУНА (пчела)


Вест Консалтинг

2018


СОТЫ


***

Паутина и патина века

у кромки судьбы,

там у самого края... Ветка

невозможной сирени

дурманит до памяти дальней,

до кромешного детства

московских дворов,

до окраин заречья,

дорог, уводящих на север...

Мама, мама! В каких ты

холщовых пенатах

креативного Бога вселенной?..

Помнить мало!

Есть желанье вернуть всё, что тленно,

согреть и согреться печалью...

Что пророчишь, строка,

убегая от клавиш,

карая и радуя?

Ты опять о жестоких и алчных?

Их вычеркну белым пером

одинокой вороны,

отставшей от стаи,

потеряю на круге втором -

их не станет

в белой книге любимых имён.

Тает март, утекает апрель...

Время вечности полнится светом.


***

Из ничего, из воздуха и пепла,

из полузвука, полунемоты,

как выдох или вдох, как сонный лепет,

ПОЭЗИЯ, на землю сходишь ты.


Возлюбленный, единственный и тайный,

так шепчет сокровенные слова,

как тень твоя, желанны и случайны,

прикосновенны, слышимы едва.


Как сны твои внезапные блаженны...

Единой мерой мысли сведены

края волны, края небесной пены,

края густой туманной пелены...


Дышу тобой, ловлю твой шелест, вижу

всё то, чему нет знака на земле.

В мгновении едином вечность ближе.

искрится слово льдинкой в хрустале!


***

Когда волной накроет тишина,

как тайная любовь, и будет длиться -

замрёт в межкронье белая луна,

и упадёт к ногам, и растворится

в прибрежном иле. Огненная нить

засветится, вскипит над куполами -

ты вдруг поймёшь, что цель твоя - любить,

тревожить тишину колоколами

своей души, что платьев синий лён

ещё цветет, а не изношен в прах,

и даже абсолютный вечный лёд

в горячих растворяется руках.

Чужих календарей протяжный стон

предложит счёт, но вечность остановит...

и только отдалённый камертон

земных времён ритмичный счёт уловит.

Столико расщепляя пустоту

и заполняя звуками просторы,

косноязычье шариком во рту

исправлю и продолжу разговоры.


***

Как в утро уходящая спираль

ночного неба, вспыхнув желтизной,

сжигает дымку и дробит хрусталь -

так слово пожелало править мной:

будить и мучить пламенем, слезой,

карминным ливнем с полусонных клёнов,

и отдалённым колокольным звоном,

и розовой закатной полосой.

Качнулась даль, расплывчата, размыта,

по телу заструилась теплота,

и наполнялась белизна листа

неповторимой прописью санскрита....

Кириллицу оставлю про запас,

задумаю, задумаюсь, свершу,

почти закончу, но не завершу,

а если завершу, то не сейчас...

Порыв осенний будет жить во мне:

круженье рифм, видений колдовство,

с землёй и небом кровное родство

и память, до мурашек по спине.


***

Так неожиданно и тайно

приходят странные слова,

непредсказуемы, случайны

и узнаваемы едва.


Под вечер - ветер, и набегом

начнётся дождь - хвала богам!

Слова, как толпы печенегов,

метнутся к сонным берегам.


Война стихий - победа свята!

Флагшток. И пламенем горя,

из листопада и заката

взмывают стансы сентября!


***

Белое апрельское виденье,

черное чилийское вино...

Снег слетает светопреставленьем

в наше неповинное окно.


Гасит хмель отчаянье окраин,

в белой мгле, как в пропасти, темно.

Снег летит, нелеп и нескончаем,

тает сна янтарное руно.


***

Упади, тревожим ожиданьем,

прямо с неба в тростниковый рай,

ангел простодушного желанья,

повелитель сердца и пера.


Раствори туман над берегами,

распиши цветами острова

и к щеке желанными губами

только прикоснись едва-едва...


А потом возьми меня и мучай,

изощрённо мучай, не жалей,

сонмом обжигающих созвучий,

странной благосклонностью своей.


Извлекай серебряное слово,

всё невоплощённое зови,

ты же знаешь, что душа готова

говорить до смерти о любви.

;

***

Предвечности в глаза не заглянуть,

не пробуй - там темно и многолунно.

Ещё дрожит осенней доли суть -

тревожная, янтарная сармуна*.


Останься в этом лиственном бреду,

в живительной, животворящей лени -

непостижимости вселенский гул

почувствуешь в восторге и волненье


пред этим храмом осени живым

и водной гладью в пеленах тумана,

пред всем вечнозелёным, голубым,

до боли близким и до слёз обманным.


*Сармуна - пчела.


***

Светлее полночь, воздух голубей,

под сердцем бьётся тоненькая струнка,

и майский жук, как древний скарабей,

приманит взгляд статичностью своей,

зелёным перламутром без рисунка...

Мне Майский* мой, сияющий - милей!

Взлетел, блеснул - и опустела лунка.

Допито сна парное молоко,

и тишина сама рождает слово

и музыку. И кажется легко

начать парить смешно и бестолково.

Но сердце ждёт. Чего - пока не ясно.

И всё же, если ждёт - то не напрасно!

Там в небе - купола, колокола -

Заутреня. Всевышнему хвала!

Его любовь светла и беспристрастна.


*Майский - майский жук


***

Считаешь дни, а вычленишь число,

и влажный вкус любви, и запах мяты.

Но матовое дымное стекло

закрыло и на время отнесло

подальше предначертанные даты...

Но в ближних сферах вспыхнул резонанс

мгновенной совместимости для нас -

небесные сошлись координаты.


***

Каким он был, мелькнувший май,

неправедный, несовершенный,

внезапный, как навет мгновенный -

карающий, минутный рай?


Касательной по всей длине

волнистой вольностью запрета,

из прошлого, иного света,

горячий луч прильнул ко мне.


О, как нежданно обожгло

волной до самой кромки тела!

Вдруг неожиданно стемнело,

и тут же сделалось светло!


***

Я белая, как кисея

на платье новобрачной,

как аура небытия

прозрачная. Прозрачней

своей придуманной тоски -

печали белотканой.

Бела, как сущие листки

молитвы покаянной.


Я белая, как сон высот,

как пенка мёда.

Мой белый лебедь воду пьёт

из озёра, из небосвода.

Мой белый лебедь белой мне,

как горние заветы,

прилежно диктовал во сне

катрены для сонета,


а утром, пока отсвет бел,

проскальзывал в гардины -

он тайну смысла подарил

и завершил терцины.

Я принимала белый свет,

цветенье, как заснежье,

и белой ночи первоцвет,

и нежность.


***

Войду в своё пространство немоты,

глаза закрою, выберу молчанье.

Со мною ожидание и ты -

Слепой восторг и зрячее отчаянье!

Иные, не поросшие быльём,

твои черты ещё неразличимы,

но легкое дыхание твоё

сливается с моим... Причина

в немыслимом витке воображенья,

где жизнь со смертью, на земных холмах

приводят неподвижное в движенье,

и если не впрямую, то в умах.

Сквозь тонкий растр угрюмого рассвета

течёт судьбы парное молоко...

В шершавой полутьме ты рядом где-то,

я точно знаю и дышу легко.

Еще ладони холодны, как лёд,

но ощутим внезапный запах сада -

жасминовый, пьянящий... и полёт

приходит сразу, ожидать не надо.

Там, в рвущейся на части тишине,

в прохладе, растворяющей пространство,

рассудок повинуется не мне,

а птичьей суете непостоянства.

Я падаю, не находя преграды,

в густые сети счастья и вины,

за хрупкие границы сна и сада,

гремящих гроз и мертвой тишины.

Исчезнет мир и возродится снова,

Отступит страх, и в полной пустоте

Ты будешь рядом, прошептавший слово

в его неповторимой красоте.


***

На холмах, на семи перекрёстных ветрах,

у порога предвечья, в бермудском затмении края

то ли ты говоришь в этих медленных сонных стихах,

то ли я о тебе, даже имени не называя?


Между бденьем и сном новолуньем меня напои.

Так тревожит и льнёт это сладкое бремя безумья.

Вольной музыкой сфер я озвучу виденья твои,

где бушуют ветра и дымится дремавший Везувий.


Не пойму, но припомню, как часто ты мне диктовал

эти странные строки, листая словарь ноосферы,

как в седом затуманье сиянье любви открывал,

управлял парадоксами времени Символом Веры.


Не оставь! Прилетай, прорастай из созвездий иных,

из черничных полян, бело-розовых стрел иван-чая,

из небесных мелодий и повечных ноктюрнов ночных,

светлым облаком слов на пытливость мою отвечая.


***

Разреши мне остаться внутри этой зги тополиной

и метельной черёмухи, лёгкой пыльцовой пороши,

там, в языческой черни черник, среди мхов и морошек,

в той ночи проливной, маяте и мороке полынной.


Только бы не дожди и тупая печаль ожиданий,

где у плачущих окон припухшие сонные веки,

и не эти, стучащие в стёкла бездомные ветки,

и назойливый ворох пустых и никчёмных желаний...


О, ответь, раздающий рассветы: где яблочный запах,

густеет янтарным сиропом за завтраком к чаю,

и где сны и желанья совсем не случайно случайны,

и блаженство, как солнышко, ходит на шелковых лапах?


Как же хочется верить, что ты никогда не оставишь,

меня, потаённая радость... Вот и позднее солнце

так прилежно роняет сегодня свои волоконца

на незримую накипь судьбою подаренных клавиш.


;

***

Летящие мысли, чужие стихи и сюжеты,

туманная память как эхо угасших светил,

и бусинки строк заглянувшего в вечность поэта,

и голос любимого... Воздух ослеп и остыл.


Покажутся хрупкими осени тонкие пальцы,

листва вместе с моросью сникнет к усталым полям,

ни вздоха, ни шороха... Ночь, как душа постояльца,

притаилась, притихла, приникла к сырым тополям.


Беспокойство уляжется. Мысли вернутся к словам,

а изогнутый ветер отыщет следы, позовёт

за собой, по остывшим в предзимье полям

на окраину мира, в незримые храмы высот.


***

И мандарин, и яблоко, и сок,

со свежей ежевикой туесок,

и близости вишнёвое вино...

Нам огорчаться расставаньем рано -

копеечка легла на дно стакана

и время тихо дремлет за спиной.


Смотри, как утро стелет холст рассвета

в пространстве догорающего лета,

но дни так хаотично сочтены,

что слово размывается, прости,

но всякий жест легко перевести,

перенести в мерцающие сны.


Тюльпаны, не разбуженные маем,

в айфоны, как диковинку, снимаем

и дальний лес, и луг, и облака...

Возьмём любовь в столичную остуду,

где откровения подобны чуду

и дремлет скука в недрах потолка.


***

Под куполом июньских дней

скользить, восторженно вдыхая

всетравие хмельных полей,

и слиться с ними и растаять...


Очнуться вереском, сверчком,

багульником иль богомолом,

в тени молящимся тайком,

небесным отсветом, глаголом,


повелевающим взлететь и жить,

узнать, что все огонь и пепел,

и проклинать, и дорожить,

и разглядеть, и не ослепнуть!


***

В суматохе ветвей, распростёртых над тёмной водой,

в мотыльковых полётах и шорохе снов тростниковых -

твой отчаянный крик изогнётся внезапно дугой

у болотной воды, у кристальной воды родниковой.


Это ты прорастаешь в свою неизбежную суть

диким вереском, мятой, внезапной щемящей строкой,

и вода закипает, и облаку негде уснуть -

но теперь ты вольна - ощущай, измени, успокой.


Сознавая себя между небом и этой землёй,

ты внезапно увидишь, как чутко качнулась звезда...

Для бессмертной души - нескончаем свободный полёт

от кипящего солнца к земному хранилищу льда.


***

Мой двойник, где душа наша ищет покой -

в этом проклятом хаосе, злобе, печали и боли,

где единственный посох, давно нареченный строкой,

не отыщет пути избавленья от этой неволи?


Здесь, на самом краю, где слова расставанья легки,

где тревога заката виденья и сны развенчала,

не ленись припадать к берегам поисковой строки

и в преддверье конца окликать отголоски начала.


В этом сонмище смут, в бесполезной словесной трухе,

так легко потерять оберег волоокой ведуньи,

потому, мой двойник, торопись уходить налегке,

до начала затменья. Легко уходить в полнолунье...


***

Бессонница опять откроет дверь

в полупрозрачном платье белой ночи.

Черёмуховый куст волной потерь

цветов и запахов себя источит,


и явит взгляду странный силуэт

весны прохладной, вкрадчивой, неверной,

с небес прольётся первозданный свет -

единственно спасительный наверно.


***

Не ты ли недавно расчёсывал травы

в окраинах бора и скатах обочин

шершавыми гребнями мнимого завтра

до боли и ряби в глазах, между прочим?


Ты помнишь, как падал безумия полог,

срывая побеги добра... но добра ли?

Смотри: пожирает взбесившийся Молох

доселе живое. Спасёмся едва ли...


Опустится холод, и вскинется ветер,

взметнутся, осыпятся перья заката,

и в створы небесные выглянет вечность,

заплещется сердце - стаккато, стаккато...


Душа заскучает, нага и белёса,

листва размалюет стекло лобовое,

и медленный свет заскользит под колёса,

сквозь сны тридесятые, небо седьмое.


Растает тату полуночных медведиц,

пустые ковши отнесут в кладовые...

с молитвой сближая аз, буки и веди,

в сакральное слово поверишь впервые.


А дальше мечтать и мечтать без надежды,

впотьмах обживая холмы и хоромы,

и жить, и пытаться творить где-то между

Харибдой и Сциллой холщового дома.


***

Допито сна парное молоко,

и тишина сама рождает слово

и музыку. И кажется, легко

начать парить смешно и бестолково.

Но сердце ждёт. Чего? - пока не ясно.

И всё же, если ждёт, то не напрасно!

Там, над водой, сияют купола.

Заутреня. Всевышнему хвала -

его любовь светла и беспристрастна.

Дорога к храму, к звоннице Валдая

равна любви - я это точно знаю.


***

Шагаю с осторожностью на свет

из тьмы людских прибежищ и окраин.

В линейке зла давно просветов нет,

размыта даль, и путь неузнаваем.


Предавший сын, единородный друг

и горсть монет, распутица раздора...

Больные звёзды падают из рук,

а отголоски храмового хора


всё тише. Смотрит свысока

луна седого северного лета.

Необратима времени река

меж берегов кромешных тьмы и света.


***

В сентябре так легко и отрадно -

можно даже потрогать рукой

россыпь ягод из Божьего сада,

ощущая тепло и покой.

О вместилище наше земное!

Твердь и хляби, и водная гладь

водоёмов, что знают такое,

что и гениям не разгадать.

Им известно, откуда и где мы,

но безгласен туманный дымок...

И парит восхитительно немо

эфемерное облако строк.


***

Мне дорог тот, с кем можно говорить

меж этим бытием и сновидением,

протягивать мерцающую нить

от созерцанья к миросотворенью.

Мне дорог тот, окликнувший стократ,

стократ остановивший плач печали,

узревший контуры небесных врат,

иных небес немыслимые дали,

чьи руки... руки ли? Прости,

они - явленье духа ... Потрясенье,

что им любовь доверено нести

всего одним своим прикосновеньем.


***

Кто ты мне? Дождём ли, снегом ли

прилетаешь в ночи сентябрей.

Подойди ко мне, нагою негою,

белой болью-небылью согрей.


Ощущаю лёгкое дыхание -

будто ты со мной и не со мной...

Осени скупое обаяние

шелестит рябиной за спиной.


Отпущу с рассветом думы дымные

от забывших радость очагов,

и сама приду к тебе с повинною,

душу очищая от грехов.


Не скрывай серебряными растрами

раструбы смирения и зла -

видишь, осень огненными красками

лиственные россыпи зажгла!


Знаю - ты пылающий и тлеющий,

повелитель высей и глубин,

кодами и тайнами владеющий,

сущему отец и властелин.


***

Всё кажется: есть где-то белый храм,

но рядом только музыка и пламя,

и суперлунье спит в оконной раме,

и пустота, и сердце пополам!


Пусть крутится ночное "казино" -

всё кончено, лишь нервная зевота

и музыка - всего четыре ноты

да чёрное чилийское вино.


А снежный ком стоит на грани тьмы.

Так холодно, так сердце замирает,

незримый терминвокс* ещё играет

последний раз под взмахами зимы.


Ты думаешь, всё вечно? Но отнюдь...

Отмечен век тщетой, безумьем, бегом,

и тающим в ночи любовным эхом,

и чем-то там ещё... Забудь.


*Терминвокс - самый необычный музыкальный

электроинструмент в мире.


***

Испуганный крик потревоженной птицы.

И звёзды все медленней падают вниз,

как будто уже ничего не случится

до первого снега, до вспышки зарниц.


В сгустившейся тьме небывалое снится:

кофейные звёзды и тени теней,

но я ощущаю: скрипят половицы

слепой ноосферы - ты видишься мне!


Не пенится кофе, и чай остывает,

за окнами небо как тающий снег...

Лишь в наших широтах такое бывает,

чего, как и счастья, не хватит на всех!


***

Рассвет как выстрел! Только ты постой

и в светоносном воздухе замри

всего на эту вечность... Над водой

ещё так хрупок Божий храм зари.


В тревожном сне пророческих глубин

я - только тень и хвойная печаль

сосновых розовеющих вершин,

и близость нереальная, и даль.


Я только тень твоя. Тихи шаги...

Дышу прохладой травного настоя,

и мыслей запредельные круги

расходятся, привычно беспокоя.


***

Рассвет качнётся спелым янтарём

над мартом, как над прошлым ноябрём,

и замелькают тёмные стволы

вдоль трасс, правдоподобны и голы.

Душа проснётся, облаком вскипая,

пренебрегая таяньем и сном...

Что ей вся околёсица земная -

Сансарово смешное колесо*!

Смятенье, морось... Мутная вода

торопится ручьями вдоль обочин,

кочует ниоткуда в никуда -

скользит слезами вдоль весны и ночи,

и первый робкий гром уже грохочет,

и миг не повторится никогда!


Над пропастью туманных берегов

бессменны тростники сторожевые.

Здесь мы с тобой случайные живые

среди теней языческих богов.

Дымятся травы из котла в кострище,

и в дымном воспаренье колдовства

встают виденья войн и пепелища...

О, это подтверждение родства

со словом, жестом, вольным естеством

земли, с Перуновым наследством,

с берёзовым целительным листом,

святой Руси младенчеством и детством!


*Колесо Сансары - круговорот рождений и смертей...


***

Всё странно так, возможно, просто сон:

и разум будто в тину погружён,

в которой и планктону не просторно.

Но тени странных рыб плывут в окно,

и музыка, мне кажется, валторна,

колышет звуки жизни и судьбы,

всего того, чего могло не быть,

того, что не случится никогда,

что было, но уже не повторится:

студенческое платьице из ситца,

шипучая гранёная вода,

парящие троллейбусы Арбата

унылая асфальтовая вата...

И надо всем царит надмирный глаз.

Внезапное объятье тёплых рук

невольно размыкает странный круг,

и кто-то прошептал: проснись сейчас...


***

Этот сахарный град или снег - это странный июнь.

Коченеет стекло в ожиданье случайных просветов,

и колышется марево - тьма без закатов и лун,

только стелется смог среднерусского тусклого лета.


Даже звуки умрут. Только утро в узорах воды

обозначит сирень, позабывшую время цветенья, -

ей приснятся сады, где ручьями размыты следы,

и смещеньем погод предначертано судеб смещенье.


***

Бледно-розово. Светло.

Нисхождение заката.

Сквозь оконное стекло

дымки сахарная вата.

Не прохладно, не тепло.


Различимы купола.

Колокольня где-то рядом.

Преломление стекла,

блажь рассеянного взгляда -

всё Создателю хвала!


Подожду, увижу плёс,

задремавший лес еловый,

русый лес твоих волос...

Как несказанное слово -

шум фарфоровых берёз...


***

Осенний воздух заполняет сад.

Текут дымы, исходит пеплом тина*.

В серебряные сети паутины

листвы слепые странники летят...


Наполнены малиновым вином

и вечностью туманные бокалы.

Ответь мне: это много или мало -

мгновенье меж реальностью и сном?


Над нами Божий мир без берегов...

Закатное оранжевое жженье

напомнит: до бессмертья от рожденья

лишь несколько коротеньких шагов.


В немыслимом сплетении дорог,

сквозь пелену земной и звездной пыли

уйдём в бессмертье, как через порог

в обители земные заходили.


*Тина - картофельная ботва


***

Сок лимона и лёд. Два стакана, две правды, две лжи.

Золотой серединой - прохладная мята разлуки.

Скоро кончится лето - пора оживлять миражи

и в неброские строки вплетать соловьиные звуки.


***

Дождливый убывающий четверг

наполнен влагой из глубин бездонных.

Чуть слышен шелест звуков монотонных.

Начало лета. Двадцать первый век.


В бессонной бесконечности вселенной

у нас всего полшага до любви:

лишь только краем мысли позови

и время остановится мгновенно.


Вне времени - горит ночное пламя,

в нём непроизнесённые слова,

безумные, знакомые едва,

повечные, навеянные снами.


От них, непредсказуемых, невинных,

в гортани трепетание стрекоз...

И заоконный воздух полон слёз

от расставанья с пухом тополиным...


***

Под рукою, как шёлк, теплота и прохлада.

Еле слышится музыка дальнего сада.

Спит вода - небеса в зеркалах.

Чуть колышется сонная лодка Гекаты.

Опускаются звёзды в туманную вату.

Скрыта нежности Божья игла.


***

А небо у распахнутых дверей

наполнено бессонницей весенней...

Мы припадаем к лону словарей

с тобой, мой безымянный собеседник.

Мой неизбежный, мой хранящий слово,

в пространстве звёздной пыли и комет,

я лишь с тобой, незримым, быть готова,

на необъявленный остаток лет.

Колеблется небесный метроном

размеренно. Сверяю сны и ритмы,

и лунный свет, и колокольный звон,

шаги и звуки, голоса и рифмы.

Славянская божественная речь -

внезапной мысли вечная свобода!

Сохранно всё, что можно уберечь

в пределах обозначенного кода.


***

Время жертвует жаждой спешить и смиряет полёт.

После звёздных дождей атмосфера светла и размыта -

и ослепшему видно, как алое время течёт,

инфернальным огнём, выжигая отстойники быта.


Гаснет память. С экранов - безумье и ложь.

Барабан бытия выжимает пожитки до хруста.

За крупицу любви всё, что есть, не скупясь, отдаёшь,

но не стоит спешить - за туманными окнами пусто!


МУЗЫКА

1.

Ты появилась, как внезапный сон,

и будто бы искала оправданья

за медленный полёт внутри времён,

за смену кодов в глубине желанья.


Ты обещала дождь и лунный свет

и сразу исполняла обещанье.

Слова меняли прежний тон и цвет

и у тебя искали пониманья,


а ты уже царила в вышине,

над нами, в нас и путала сознанье,

и лунный диск качался на волне

от твоего неровного дыханья.


А мы благословляли твой приход,

отчаянье сменяя узнаваньем...

За кружевом твоих ажурных нот

светился тонкий контур мирозданья.


2.

Я жду исхода хвори...

С потолка бел отголосок храмового хора -

так тайная надземная река,

звучит в метафизических повторах.


Мой жалкий голос робок и шершав,

и непослушен...это благодать,

что азбуку просодий и октав

я звуком не берусь передавать.


Но слушать музыку - лекарство от врача

небесного. Равель - полёт батиста,

муар - тревожен Бах, и вдруг парча

и золото саксофониста!..


но музыка ведёт и профиль твой

всё ближе - дотянуться не могу.

Уже прохлада властвует водой

а ты босой стоишь на берегу....


3

Там музыка за пепельной рекой -

как будто Ференц Лист листает звуки,

и бледный шар Божественной разлуки

в лукошке сна. Не дотянусь рукой...


Так страшно и смешно играет год,

прессуя судьбы, путая сознанье...

Предчувствие, прозренье и признанье

из тайников надмирных достаёт.


Бери и удержи - не отпускай!

Что выбрал ты - вовек неповторимо!

Забудь о птицах, промелькнувших мимо, -

они из улетевших в Лету стай.


4.

О, музыка - попутчица, судьба,

в пустую комнату войди, как свет,

отчаянье и грусть смахни со лба

совсем, как пыль небесную с планет.


Мне будет сладко от твоей любви.

От нежности я стану гладить звуки.

Лишь грустные мелодии твои

приму за приближение разлуки


с тобой. Не уходи! Нет, только не теперь,

когда душа живёт твоим дыханьем,

ей, трепетной, не пережить потерь

печального звучанья расставанья.


Начнётся дождь - живи внутри дождей!

Лови слова, которым нет названья

ни на земле, ни на другой звезде.

Поверь, я сохраню их сочетанья.


В плену у партитур и словарей,

в пространстве уникальных совпадений,

о, музыка, согрей меня, согрей

на долгий век, на краткое мгновенье.


5.

Где плещется небо в прохладной воде -

не сыщется места последней звезде.

У берега пена в песке рассыпном...

Зачем я про это? Кому я, о ком?


Чуть слышная музыка ближних лесов,

Негромкое пенье ничьих голосов...

Не ведаю, что там под прелью веков.

Кто слушать, кто вторить вселенной готов!?


ВРЕМЯ


Пришло, неловкое. И стало рядом.

Ты помнишь нас? О, время, не молчи!

Оно молчит и под пристрастным взглядом

длиннее ночь, и звёздный мёд горчит...


О чём была былинка сна? - Загадка.

Ещё невнятен мир, ещё луна бела,

и нам двоим таинственно и сладко...

Возьми мой сон. Давай начнём с тепла.


Начнём. Мой чай с кислинкой. Цитрус

смеётся на салфетке кружевной,

и длится поцелуй, но слишком быстро

осколок лунный падает на дно.


***

Пора скоморохам плясать по дворам,

дробя бубенцами протяжность рассвета.

Мятежные звоны рассыпать пора

до днища садов, чтобы выманить лето.


В Москве на Тверском, и в Клину, и Твери,

на хрупком, слоёном песке приозёрном

танцуй, моя Радость, и слово твори,

лови этот ритм по крупинкам, по зёрнам...


Буди этот колокол! Бархатный звон

бери в свои ритмы - раскачивай, пробуй

своё колдовство при сведенье сторон

безумного мира. Крылом своим трогай


объёмы пространства. Приманивай птиц,

на их языке говори с поднебесьем,

постигни сполна иллюзорность границ

и словом гори, и сгори, и воскресни!..


***

Апрельский снег исходит лёгким паром

на самой кромке шумных передряг

ветров, ручьёв и сбоев календарных...

Весны не точен срок, не верен шаг.

И где-то за окном, где дышат рифмы,

снега во влажном зеркале смешны.

Бродячих облаков седые гривы

на медленный исход обречены.


Не успевают ветры перемен

свести концы неровные с концами...

Надежда поднимается с колен,

позвякивает радость бубенцами.

Обитель снов откликнулась на гул

Каких ещё чудес и воплощений?

Сиянье на пустынном берегу:

порыв и страсть во времени смещенье!


***

Что толку в колдовстве, родстве и долге,

когда и мир - мираж, и где-то в голове

безумный говорок, шумы и ветер колкий:

то стынущий борей, то жгучий суховей.


Когда твоя судьба бела, пуста, конечна,

и стерлись имена, несущие тепло, -

удерживай любовь, хоть и она не вечна,

но если удалось - считай, что повезло!


***

Ты чувствуешь, мой непохожий

на всех, как тяжко дышат сосны?

Поверить в чудо - невозможно,

а ожидать - совсем несносно!


Заманчиво в преддверье схватки

ловить горенье и смиренье

и верить в то, что всё в порядке

в нескладном этом измеренье.


Закатом плачет междустволье

на нашем взгорье сокровенном,

и полон тростниковой боли

во тьме Гекаты звук вселенной.


Но незаметно, ненароком

замрёт прощальный отголосок,

и только ночь на дне высоком

рассыплет горсть винтажных блёсток.


***

Когда рассвет опустится дождём,

смывая сны, дары богов смывая,

внизу тумана шашка дымовая

на время скроет ближний водоём.

Окно открою, наполняя дом

загадочным жасминовым дыханьем,

приманивать начну воспоминанья,

чтоб каждой ночью возвращались сном,

мельканьем дней, пустых ночей виной,

предгрозовым удушливым броженьем,

природы и души кровосмешеньем,

слиянием с реальностью иной.


ИПОМЕЯ


Ты снова вся в белом, моя ипомея,

не в розовом летнем и не в голубом...

Стекаешь. И я задыхаюсь, немея

при кипенно-белым безмолвье твоём.


О, как ты вскипала настойчивым зовом,

и щурилось солнце, и длились дожди...

И мне, второпях замышляющей слово,

ночами шептала: "Пока подожди..."


Я ждать не умела, моя ипомея.

Постылое время бралась обогнать,

крупицы мгновений хранить не умея.

Печали о прошлом теперь не унять.


Тоскую без слов, без тебя, без надежды...

Ты в белом. И в сердце - нетающий лёд.

Твой дух, ипомея, к моим побережьям

протяжным теплом подо льдами течёт.


ЮВЕЛИР


В этом сне понедельника воздух становится влажным.

Невесомое тело, вбирая дыханье озёр,

после медленной ночи не станет испытывать жажды,

а нечаянной мысли не станет потворствовать взор.


Переулки пусты. За оградами, в омутах сада,

неказистые клумбочки - выдумка скудных умов.

Проклиная судьбу, подневольная всходит рассада,

да унылые бархатцы в тазиках возле домов...


Поворот в повороте - проход к мастерской ювелира.

Этот мальчик армянский - две вишни в оправе глазниц.

Здесь в Перуновом царстве, в глубинке славянского мира

стынет профиль восточный средь россыпи северных лиц.


Две искристые змейки, нырнувшие в смуглые пальцы

так легко и забавно, как в солнцем нагретый песок,

потеряют изъян и готовы сиять и смеяться,

привораживать взгляды, и вторить рождению строк.


***

Июнь, но только холодны

мои серебряные ночи.

Вселенной ритмы не слышны

совсем, и звезды у обочин

теперь, как раньше, не видны.


Покажется - зачем слова?

Сомнений символы и знаки,

порой понятные едва,

так далеки, как сны Итаки,

как прошлогодняя трава.


И всё. И хлынет горлом жар:

ни слова больше, ни полслова -

пропал общенья божий дар

и, может, не вернутся снова.

Пустой омелы лёгок шар.


***

Вот и в темень распахнулось утро -

несказанный свет через порог,

будто ночь с рассветом перепутал

позабывший расписанье Бог.


Подойду - тепло к теплу! И озимь

загорится от сухой звезды!

Август - полыхнувшая предосень

осыпает радости плоды!


***

ЗВУК ожиданья как тёмная трель

Птицы, потерянной в мрачной аллее.

Горькая трель, ледяная капель -

дни и минуты несносной недели.


ОТЗВУК как море кукушкиных слёз,

накипь ночная в лукошке Гекаты,

реквием голых осенних берёз,

дальнего грома глухие раскаты.


***

Белому по белу не писать,

чернью серебра не потревожить...

Нежности батистовую прядь

отпущу лететь и радость множить!


Скоро замолчат колокола

золотого Яблочного Спаса -

наважденья тёмная игла

плавится в слезах иконостаса.


Доброта - изысканный порок!

Отмолю любовь и состраданье.

Всякая печаль имеет срок.

Прошлое не ищет оправданья.


***

Над уходящим временем, над той,

плывущей в пустоте вселенской пылью,

над горькой ежедневной суетой

и не достойной продолженья былью

так страшно приглядеться и понять,

увязнув взглядом в сумраке озимом,

что некому грядущее унять

и уберечь от снов невыносимых.

Ни в вечных небесах и ни внизу -

никто не отозвался, не приник,

не высушил кипящую слезу:

ни Бог, ни ускользающий двойник -

тот мой смешной и на меня похожий,

веселый, грустный, потерявший сон,

забывший тапки у меня в прихожей

и даже свой мобильный телефон.


***

Мимо душных черёмух и сонной листвы

пролететь, не успев ни уснуть, ни проснуться...

Видеть: медленный свет наполняет стволы,

осознать, что уже не дано обернуться,


что озёра любви открываются в мнимом моём.

Граммофонной иглой по воде, по озёрному кругу

водят древние духи, играя закатным огнём...

и душа, замирая, пытается впитывать звуки.


Путь не долог - короче внезапного сна,

мимо сдвоенных сосен к осоке, к волне,

где озёрные духи уже оттолкнулись от дна,

и иные созвездья зажглись на небесной стене.


Подожди, не раскачивай лодку, весенняя мгла,

не грози немотой, отторжением сна и покоя...

Я еще не забыла, как многое раньше могла,

сохраняя любовь совершенно иного настоя...


Скоро светлая Пасха, и я отыщу тихий храм,

где внутри средокрестья невидимых ангелов пенье.

О, Небесный Отец, припадаю к твоим берегам,

где лишь свет и любовь, и святое твоё воскресенье.


***

Нет, всё будет не так, потому что пропала дорога,

навигатор ослеп, бестолково мигает во тьме,

и в обочинах спит голубиной печали тревога,

как жемчужная дымка на травной росистой кайме.

Не беги от себя, не дослушав рябиновый шорох.

Горизонт этой вечности тает закатной парчой.

Обжигающих слов полыхает предательский сполох,

прорастая в доверчивых душах коварным плющом.


***

Сон осени. Две нити вертикальных:

небесного луча, ствола сосны

и листопада шум исповедальный

в единое пространство сведены.


О чём мы говорим, напомни, осень,

от сотворенья мира до конца

последней ночи? Что попросит

душа у безымянного творца?


Ты не ответишь. В тишине над лесом

туман прохладный поведёт крылом

и будет падать пологом отвесным,

чтобы никто не ведал, что потом...


Там - сумерки разлук и запах дыма,

и музыка прощальная, и лёд,

и кто-то призрачный, с улыбкой мима,

незавершенность сна из рук возьмёт.


***

Жди перехода в таинство ночное.

Поверх травы успеешь расплести

стеклянных рос плетенье кружевное?

А не успеешь - лучше отпусти!


Иди куда-нибудь. Но лучше ведай

о бархатной листве и криках сов,

дыхании спешащего по следу *

и шорохе неразличимых слов...


Пей - жажду утоляющий глоток

его любви. От крика тёмной птицы

качнётся поднебесный потолок

рассыплется и растворится.


Коль продолжать, то только на санскрите

смогу составить слов заветных ряд,

пока луна застыла на орбите...

Но на санскрите здесь не говорят.


СНИЛОСЬ


Зелёных груш фарфоровое блюдо,

чужой рояль, но музыка моя.

Не спрашивай: Откуда? Ниоткуда -

да так - из бытия-небытия...


Мой дикий сон, ты сам меня привел

туда, где ожиданье беспросветно,

давно ослеп сосны скрипучий ствол,

и от костра черна сырая метка.


*** O. Olgert

Медлительнее за окном

порывы ветра ледяного,

и ропот эха неземного

сквозь шторы проникает в дом.

И тень пронизывает тень,

и тает паутинка света,

с собой заманивая лето

в осеннюю густую сень.

Далёкой млечности мороз

пока мерещится и снится,

а время продолжает длиться

полётом трепетных стрекоз,

и нашим утренним полётом

в иные веси и миры.

Я слышу трепетные ноты

ТВОЕЙ космической игры

с моей летящею строкою,

в пространстве мили золотой,

над этим вечным непокоем,

молчанья сонною рекой.


***

Когда и где - теперь уже неважно:

пусть снег к ногам иль осени платок -

мы припадём, измученные жаждой,

к ручью иль роднику испить глоток.


Всего один - нам хватит! Ведь хватало

затменья лун, бессонницы небес...

Льняного ветра билось покрывало,

но не открыло нам своих чудес.


Всего один глоток воспоминания

испить бы! Выжить, только для того,

чтобы любовь хранить, как осознанье

преображенья мира - волшебство.


О ЯЗЫКЕ


Мой бедный, мой больной, необратимо,

в дремучей тьме косноязычных сот,

что нового пчела твоя несёт?

Возможно, просто пролетает мимо.

Январь поник: просевший снег и слякоть.

Такую хмарь, как хочешь, назови,

но нет в душе ни слова о любви

и ни одной слезинки, чтобы плакать.

Я вижу только реки слёз твоих.

Плыву по ним до засухи, до срока,

пока последний слог, ума морока,

безлик и краток, не вольётся в стих.

Кто может удержать тебя? Иди,

шепчи, шурши с согласными безгласно.

Всё выжжено и, видно, не напрасно -

ни маяка, ни цели впереди.


***

Можешь невод закинуть в бескрайние эти дожди -

эти горькие слёзы случайного с небом родства...

Не гадай по разливам и участи новой не жди,

понапрасну не трать потерявшие силу слова.


Твой убогий словарь в новой эре не ищет пути -

не откроется новь перед горсткой застиранных фраз.

В бездну смыслов и символов думы свои отпусти.

омывайся неведомым, пошлый забудь пересказ...


И увидишь незримое: вспыхнут сады - не сады,

и костры - не костры запылают в иных берегах,

где у огненных рек ледяного молчанья следы,

как небесная млечность, белеют на водных кругах.


***

Охранный круг очертан хрупким мелом -

напрасно птицы бьются о стекло...

Ты, как и раньше, в голубом и белом

в прихожей улыбаешься светло.


А дальше только прописи лесные,

в слезах берёзы, в росах берега...

Касается волны моя рука,

и тело ловит сгустки водяные.


Горят костры. Ночное беспокойство

уходит дымом в пепельный закат,

и благодать любви иного свойства

любовь земную превзойдёт стократ!


***

Так и пишется в полночь: летишь, не касаясь строки,

ловишь звуки сквозь хвою, сквозь память и дождь,

и рождается светлое облако, снам вопреки -

то святое пространство, которое ждёшь,


где касание губ - оправданье затмению слёз,

там, где зуммер желаний протяжен, как медленный зов,

и туман бесприютный, нашедший затерянный плёс,

на любую фантазию тверди ответить готов.


Приближение радости вспыхнет у самой щеки,

растворится полночных звёзд нитяная кайма,

и покажется чудом свеченье желанной строки,

и откроет душа неизведанных слов закрома.


***

Раз душу волнуют мгновенные вспышки зарниц,

и мята не ищет вина, а для водки остуда,

порой, в самый раз... Голубые глаза медуниц -

случайная радость, хмельное внезапное чудо.


***

В.Куклеву


Обернётся сомножество дней

бесконечным, протяжным прощаньем...

Три берёзы в закатном окне,

три ступени на выходе душном...

День за днём холодком по спине

будет музыка длится во сне -

растворяйся, загадывай, слушай.

А потом поменяй этот май

на приморский потерянный край,

на земли каменистую прядь,

вертикальные ливни и волны,

где с твоей партитурой тетрадь

потеряется, снова найдётся...

звук тональность решит поменять...

И собьётся...


В ЗОНЕ ОТЧУЖДЕНТЯ

1.

Назойливый шум мегаполиса,

седая озёрная мгла -

два душные мира, два полюса,

и два разведённых крыла.


Вслепую, растерянно, ощупью

находят друг друга слова,

как ливни немые над площадью,

как в тёмном бреду острова...


Из мрака глухого безумия

не виден холодный рассвет...

Не Богом единым придумано

всё то, чему имени нет.


Но ты возвратись отрешением

в мои голубые сады.

Смотри: происходит смещение

прилунного глянца воды,


закатной шершавой окалины,

светящихся уличных сот,

столичной бескрайней окраины,

перуновых диких широт...


Вернись в эту зябкую изморозь,

седую осеннюю муть,

поверь, что нелепую избранность

обратным письмом не вернуть!


Но здесь, над озёрною тиною,

в пути меж землёй и судьбой,

мы станем душою единою

на вечные веки с тобой.


2.

Рассвет и полдень, берег и закат -

всё пропадает в сизом пепелище,

в седом туманном озере без днища,

стократ прощённом - проклятом стократ.

Не видно Трои - царствует "троян":

смещенье, раздвоенье... Сносит "крышу"!

"Зависло" небо, стрелка ищет нишу,

пропала Спарта, меркнет океан.

Теряются и гаснут голоса,

в песок уходит медленное время...

Не возродиться мифу, и триремам

не рассекать славянские леса.

И только ты - любовь и боль моя,

глоток надежды, память и терпенье,

не попадаешь в зону отчужденья

из зоны своего небытия.


3.

Испуганный крик потревоженной птицы.

И звёзды так медленно падают вниз,

как будто уже ничего не случится

от первого снега, до поздних зарниц.


Во тьме немоты небывалое сниться:

кофейные звезды и тени теней,

но вдруг ощущаю: скрипят половицы

слепой ноосферы - Он сходит ко мне!


И пенится кофе и чай остывает,

За окнами небо, как тающий снег...

Лишь в наших широтах такое бывает,

чего, как и счастья не хватит на всех!


4.

Густела тьма и надвигалась ночь.

Я не нашла созвездия Креста

в своих широтах, видно, неспроста...

Уже бульвары заспешили прочь,

и растворились контуры моста.


У полночи учиться не терять,

когда открыт её ларец потерь?

А что уже потеряно, поверь,

ушло, навылет, вечность коротать,

но памяти пока открыта дверь!


О, бедное отечество моё,

что мне ловить в твоих отёчных водах -

в лихих победах, тягостных невзгодах,

в изломах лет - отрадное житьё

иль угасанье лун на небосводах?...


Что вижу я - тебе не разглядеть,

далёкой музыки разнятся звуки.

Мы даже о любви и о разлуке

ещё синхронно не умеем петь,

по правилам таинственной науки.


И эта обреченная любовь,

когда в печали остывают руки,

и без причины исчезают звуки,

а на прощанье не хватает слов,

в преддверье неминуемой разлуки...


5.

В просторы виртуальной тишины

легло твоё взволнованное слово.

Душа кричала, разделить готова,

с тобою чувство боли и вины.

В окне зима болела декабрём,

и облаков взлохмаченные клочья

летели, как слова и многоточья...

И дождик не дружил с календарём!

Томилась, не согласная с собой,

была и с целым миром не согласна.

Несопричастная - была причастна

к тому, что обозначено судьбой.

О, лёгкий ангел света и добра,

от безысхода заслони крылом,

благословенным отогрей теплом,

хотя бы в эту полночь - до утра!


6.

Вновь асфальт вскипает белизной

нервных фар и бешеных огней.

С двух сторон: полынной и лесной,

светится, пронизанный весной,

мир правдоподобий и теней.

Навигатор свёрстывает суть

в грубое льняное полотно -

это мой исповедимый путь,

словно ускользающая ртуть

ожиданий, образов и слов.


7.

Взметнулся ветер, мчится карусель,

спешит листва за тридевять земель,

шуршит у ног осенняя пороша,

и нет спасенья от безумных снов.

Колючий дождик непрерывно крошит

Озимые свои в земной покров.


И сон - не сон, но словно наяву,

отсчитываю время и живу.

Лечу со стаями безликих дней

на острие невиданного чуда,

и ропота отравленный елей

неотвратимо слышу отовсюду.


Невнятный свет царит у потолка,

хватая воздух, мается рука,

а рядом тот, кого хочу обнять,

но он отчаянно считает будни...

Ему в смятенье не дано понять:

конечен счёт -Там ничего не будет.


Разбились ливни о порог любви -

напрасное, напрасно не зови!

Всё виртуально, всё обречено:

Объятье - просто слово, краткий звук.

Дождей осенних белое вино

омыло лес и затопило луг.


Хмельное небо гасит зов ночной.

О, Господи, ответь мне: что со мной?

Стихает ливень, растворился бор,

волна почти размыла облака.

Ведёт душа безмолвный разговор,

и стынет Млечный Путь у потолка.


8.

Два росчерка, два звука, два мазка,

и тень шиповника, чьи корни сонны.

Два смысла, два невнятных языка -

и даль темна, и пропасти бездонны...

Пространство ограничено чертой,

предательской чертой несоответствий -

обрывки слов испуганной листвой

уже летят к ногам недоброй вестью.

Ни белый шум, виденьям вопреки,

ни блёклый китч кленового наряда

не переводятся на языки

охваченных безумьем веток сада!


9.

Во тьме твоих пещер мышиный гон и холод,

во тьме твоих ночей невнятная луна.

Твой ум скорее стар, чем бестолково молод,

но истинных богов не помнит имена.

Там за зрачками тьма гнетущего всезнанья -

кому оно теперь, бесценное твоё?

Попробуй, оглянись - волна непониманья,

нелепый карнавал и зообытиё.

Твой удивлённый взгляд огромней сна и страха.

Искусство постигать и помнить, и уметь,

кто сможет оценить? Истлевшая рубаха

твоих страстей с тобой. Закинутая сеть

не принесёт улов в стоячих мутных водах.

За истиной нырять уже прошёл черёд:

ни музыки миров, ни воздуха свободы,

но мнится белый свет и вертикальный взлёт.


10.

Не верь часам. Мир пятится назад.

Немеют стрелки, сумерки густеют.

Ты ждёшь рассвет? Не жди - он не успеет!

Стократ погаснет, выгорит стократ.


Устанут суетиться города.

Померкнут Атлантида и Флорида -

их силуэты пропадут из вида.

Уже проснулась тёмная вода!


Не жди, пока глаза затянет дым.

Читай молитву. Не читай, постой...

Нет, нет - читай! Там, в комнате пустой,

таится зверь, свиреп и нелюбим


за ливни слёз, неслышные шаги

внезапно подоспевшего безумья,

отчаянья дымящийся Везувий,

безволие слабеющей руки...


Давай начнём заваривать чаи

из пряных трав степановских, валдайских,

святой водой разбавим ром гавайский

и будем знать, что больше мы ничьи,


что всё не так уж плохо... Рассвело.

Текут дымы и обжигают росы,

в небесном молоке исчезли звёзды,

и, кажется, от сердца отлегло...


11.

Оставь свой храм. Здесь время не живёт

ни мыслью, ни строкой. Пустое - немо!

Лишь сонных мух замедленный полёт

над кружкою питья с укройкой* хлеба.

Здесь дни прошли случайным сквозняком,

и кто-то пил свой черный чай, и страх

был первым неуслышанным звонком

в его душе, в его ночных глазах...

Беги не медля! С чистого листа

Заставь творить свой гениальный ум!

Всё сладится, сожмется пустота,

рассеется дремучих мыслей шум.


12.

Нет, не страшно в сумерках сознанья:

всё едино - темнота и свет.

Пройдены пороги узнаванья,

нет нужды для пересчета лет.


Комната пустая, плачет Фрейд,

Нервными шажками бродит Кафка...

Вне сознанья будущего нет,

потому и прошлого не жалко.


Черному по бéлу не писать,

в хаосе до истин не добраться -

белой белкой по лесу скакать,

в кипенном пространстве затеряться...


13.

Вдруг покажется: нет ни костра, ни огня, ни воды,

только утренний пепел, прибитый рассветной росой.

Стрекозиная ласка и всё: ни любви, ни вражды,

серый утренний полог и вкрадчивый дождик косой...


Твой обманчивый дом - незавидная участь, поверь.

Сто путей, сто чудес, сто дверей, сто тревог на краю...

Тридевятым ключом отпирай тридесятую дверь,

и на раз сочини, что и вправду проснулся в раю.


Что и вправду она, что и вправду вовеки одна

твоя странная участь, открывшая бездну души,

и закаты хмельны, и безмерна озер глубина...

Только ты не спугни, не дыши, не спеши, не спеши!


14.

Войду в своё пространство немоты,

глаза закрою, выберу молчанье.

Со мною ожидание и ты -

слепой восторг и зрячее отчаяние!

Иные, не поросшие быльём,

твои черты пока неразличимы,

но легкое дыхание твоё

сливается с моим... Причина

в немыслимом витке воображенья,

где жизнь со смертью на земных холмах,

приводят неподвижное в движенье

и если не впрямую, то в умах.

Сквозь тонкий растр угрюмого рассвета

течёт судьбы парное молоко.

В шершавой полутьме ты рядом где-то,

я точно знаю и дышу легко.

Еще ладони холодны, как лёд,

но ощутим внезапный запах сада -

жасминовый, пьянящий... и полёт

приходит сразу, ожидать не надо.

Там, в рвущейся на части тишине,

в прохладе, растворяющей пространство,

рассудок повинуемся не мне,

а птичьей суете непостоянства.

Я падаю, не находя преграды

в густые сети страха и вины,

куда-то за пределы сна и сада,

гремящих гроз и мертвой тишины.

Исчезнет мир и возродится снова.

Отступит страх и в полной пустоте

ты будешь рядом, прошептавший слово

в непостижимой, мегокрасоте.


15.

Водоёмы и реки белы,

холодны потаённые воды.

Из рождественской утренней мглы

в пропасть проруби падают своды.


В это утро молюсь о тебе.

Снег растает святою водою,

и изменится что-то в судьбе

под твоей заповедной звездою.


Холодна моя светлая грусть,

как святая вода на Крещенье.

О тебе в это утро молюсь,

слышу ангелов тихое пенье.


***

Зачем выбираешь глухие потёмки сомнений,

когда в изумруде укропа росы ароматная ртуть

и ветки смородин уже отозвались цветами?


О, Боже, так много дождей прошумело, так мало,

что вымолвить слово с горчинкой - как выйти на свет

и запахом хвои дышать от сосновых побегов...


И будут всплывать отголоски ночного пожара

в дымящихся углях, в горячих коленях костра,

в смятенье ресниц, увлеченных мгновенной игрой.


Так много, так щедро и так неминуемо мало!

Уже не успеть, не коснуться колючей звезды,

и только желанные губы несносные шепчут слова...


ПЕТЕРБУРГ

С утра броди вдоль львов, садов, каналов,

коснись пространства дерзновеньем малым -

смотри, листай: барокко, рококо,

ампир и ренессанс - листать легко...

Чужой размер, чужой холодный взгляд -

чужие сны вдоль невских вод летят.

А город спит - хрустальная змея -

застывшая камея... Не моя.

И Север заструится по спине...

"О, Боже правый, дай проснуться мне!"


***

Логистика искусственных садов -

не лучшая примета городов

больших. Мне дороги иные:

зовущие рассвет из темноты,

стократ не разводящие мосты

лелеющие сны берестяные -


те, что с утра из шорохов и свистов,

из тонкого туманного батиста

возводят храм сияющего дня...

Войди в него, войди и исцелись,

соединяя гладь озёр и высь.

Продрогший Петербург - не для меня!


На влажности гостиничных простынь

нет выбора - не спи, люби и стынь,

потом джакузи, полное на треть

водой и обещаньем состраданья,

в потоке восходящего дыханья,

позволь себе на время замереть!


С утра гуляй вдоль Линий, львов и окон,

и будет день из влажной прели соткан,

из смутных слов, споткнувшейся строки

и наважденья двух колонн Ростральных,

витающих в пространствах интегральных,

у Стрелки зачарованной реки.


ТВОЯ СТРАННАЯ УЧАСТЬ


Вдруг покажется: нет ни костра, ни огня, ни воды -

только утренний пепел, прибитый рассветной росой.

Стрекозиная ласка и всё: ни любви, ни вражды,

серый утренний полог, и вкрадчивый дождик косой...


Твой обманчивый дом - незавидная участь, поверь.

Сто путей, сто чудес, сто дверей, сто тревог на краю...

Тридевятым ключом отпирай тридесятую дверь,

и на раз сочини, что и вправду проснулся в раю.


Что и вправду она, что и вправду вовеки одна

твоя странная участь, открывшая бездну души...

Ах, какие хмельные закаты, безмерна озер глубина.

Только ты не спугни: не дыши, не спеши, не спеши!


***

Рассвет распечатаю первой строкой,

в ней сон ещё длится и бредит дорогой.

Недавний тревожный покой-непокой

смиряет пространство короткой эклогой.


Танцуй, предначальный и предгрозовой

мерцающий свет, подменяя зарницы...

Прибрежные воды полны синевой,

и чайка над озером Господу сниться.


***

К иной любви приходишь только Словом.

Бежишь сквозь дым и гасишь миф родства,

и музыка плывёт - она готова,

она уже вливается в слова...


И ты - уже не ты! Змеиный ворох

худой одежды оброню в пути

в пылающий костёр, в щемящий шорох

огня шального, Господи, прости!


И замелькают сны иной природы,

иных созвучий жгучие ростки

пробьются, сквозь преграды несвободы,

бунтарски необузданны, легки.


***

Ночь выгоняет день в дождях скитаться.

В душе пустых желаний суета:

карандаша не слушаются пальцы,

шкатулка снов и выдумок пуста!


А день уходит, рушится листвой.

Тетрадь чиста и словари напрасны,

и только что жужжащая осой,

исчезла мысль, к порыву непричастна.


СНЕГ НА ПОКРОВА


Снова снег пошёл на Покрова.

Плыл, блуждая в высях полусонных,

жаждал раствориться на ладонях,

нежно снежить - Господу хвала!

Колыхался в тонкой пелене,

лёгкой дымке, тайного пространства,

дополняя музыку славянства

светопреставлением извне.

Дух морозный встанет за спиной -

оглянись - зима уже с тобою:

покоряет душу белизною,

стелется реальностью иной...


***

В абстракции ветвей сосновых крон

спит памяти незримый Вавилон.

Невероятный шёпот вещих снов,

кристальная роса в траве забвенья,

и время льёт пасхальное вино

в таинственные чаши воскрешенья.


***

И багряно, и светло.

Вехи дальнего заката

сквозь оконное стекло

проступают виновато...

Ни прохладно, ни тепло.


Засветились купола,

заиграли, будто рядом...

В преломлении стекла

вектор пристального взгляда -

всё Создателю хвала!


Захочу привижу плёс,

задремавший лес еловый,

русый лес твоих волос...

В наступившей мгле лиловой

ветер музыку принёс.


***

Уходит день короткими шагами

к неведомым закатным берегам.

Восторженность расходится кругами,

беспомощность читаю по слогам.


Молчать. Не знать, и ничего не слышать,

и не пытаться в бездну заглянуть -

там даже хрупкий смысл разладом дышит:

гнетёт, волнует, не даёт уснуть.


Дробится память тысячью горошин.

Жест нежности во тьме теряет край...

И лишь ночное небо звёзды крошит

по всем твоим окраинам, Валдай.


АНГЕЛЫ


Осела жара, и дожди зачастили,

чтоб сеять тоску, промывая глазницы

окон. Наши теплые мысли остыли,

дороги пусты - ни собаки, ни птицы.


Припомнилось детство: как ангелы в луже,

танцуют с дождями в ребяческой прыти.

И нынче дожди, да и лужи не хуже.

О, ангелы, что ж вы теперь не летите?


***

Не смотри опечаленно. Хочешь, совсем отпусти

в свои хвойные чащи дождливую, слёзную прель.

Пропаду, потеряюсь, задумаю вновь прорости

в том раю, в том пространстве земель - не земель.


Там пребудет со мною прохладный медлительный свет,

и коснутся лица неподвижные тени ветвей...

На секунду замру, на мгновенье, на тысячу лет,

чтоб больной и покинутый город увидеть во сне.


Пусть прольётся с ветвей твой Медовый и Яблочный Спас,

и проснётся мой ангел - хранитель от бед и невзгод,

прикоснётся - спасёт, и разгладит морщинки у глаз,

и далёкий любимый к родным берегам позовёт.


***

Покинув храмы Рождества,

сменив мажор на лад фригийский,

уходят мысли и слова

туда, где дышит бриз понтийский.


Гуляют вольные ветра,

снега летят к порогу ночи,

и длится странная пора

неточностей и многоточий...


Но к неизбежности потерь

приникло таинство надежды,

и всё, что видится теперь, -

правдоподобно и безбрежно!


***

В утреннем, слабеющем, усталом

лунном свете храмы и дома.

Чуть прикрыт сквозящим покрывалом

невесомый город у холма,

с тайными дорогами возврата,

бледными полями площадей,

а над ним торопятся куда-то

облачные стаи лебедей.


***

Где-то жидким азотом росы

Бог сжигает опавшие листья,

и летят на земные весы

неземные палящие мысли!


***

Так холодно, бездомно так.

Каштаны опустили плечи...

Отдам свой сон за четвертак

со стайкой мыслей быстротечных,

как старый клоунский колпак.


Зачем всё это мне теперь?

За паутиной нашей речи -

всё, что я чувствую, поверь!

Смотри, я зажигаю свечи

в краю сомнений и потерь...


С какой тоскою плачет ветер

о промелькнувших вечерах,

о том, что стыл и скоротечен

наш век, а в грозавых ветрах

фальшивый миф давно развенчан.


***

Переживём ещё одну неделю,

чтобы увидеть свет из-под крыла

растерянной вечнозелёной ели,

в небесные глядящей зеркала.


Покажется, что в тишине над лесом

языческая бьётся полынья,

и будто сам Перун спешит навстречу,

сжигая взглядом времени края.


И видя нас, на будни обреченных,

испуганных, наивных и слепых,

он молнией сверкнул в колючих кронах,

и в душах, и в озёрах проливных.


***

Где дождь по стеклу, за стеклом, в западне водоёма,

мы словно в пустой заколдованной серой карете,

меж лип и черёмух, дождливою сетью влекомой,

в беспомощных дебрях тумана мечтали о лете.


Ни стоны сосны, ни еловые жгучие хлёсты,

ни тихие песни о вечной любви и печали,

ни сгусток небес, ни ручьи, ни продрогшие вёрсты,

нам ласковый шёпот июля ловить не мешали.


***

Веранда, виноград, игра теней,

живая апельсиновая влага,

давно пером забытая бумага,

и с каждою минутою длинней

исповедимый путь, а день короче...

Дыханием жары расплавлен лёд,

потерянное облако плывёт

за край небес, за побережье ночи.


***

Почти пуста, коробочка зимы...

ещё гремит, но как-то обречённо.

Колеблются рассветные дымы,

и ближние стволы выходят в чёрном,

и тянут тени в прорези дворов,

прощупывая путь своим длиннотам,

и полдни в ожиданье вечеров

доверили печаль закатным нотам.

Пускай текут и плачут облака -

не потеряюсь в необычной гамме.

Тебя, моя внезапная строка,

спешу беззвучно прошептать губами.


***

Пора вставать и чистить серебро...

Зима слепа. День короток и мрачен.

Туман, как голубиное перо,

медлительным полётом обозначен.

И лишь гирлянды башен вдалеке

узорны, как причудливые чётки.

Нежнейший лёд на призрачной реке

ещё так первозданен и нечёток.

Не стоит вехи вспять перебирать,

припоминая откровений сладость,

порой и одинокая кровать

приносит снов нечаянную радость.

Открылись створы сердца в небеса,

сакральный шепот повторяет эхо -

здесь нашим приглушенным голосам

прозрачный шум вселенной не помеха.

Слышней, как бредит голосом твоим

хрустальная метель у стен и лоджий

внезапный снегопад - жемчужный дым

воображенье хрупкое тревожит.

И помнит взгляд, скользнувший по губам,

как странно, неожиданно, остро

любовь тебя читает по слогам...

............................

Пора вставать и чистить серебро.


***

Луна - полночный полубог,

янтарной половиной

спеши ловить летящий слог

для сотворенья первых строк

и высветить глубины -

иного смысла, волшебство

возникновенья звука

от тайны "си" до стука.


Всё пройдено: лукавый друг,

незваный гость, морошка,

чужой жасмин в окошко -

разомкнут старый круг...


Иных пророчеств времена:

забыто пусточтиво,

смят вереск торопливо

на мнимой тропке сна.

Невидимый рапсод поёт

высоко и красиво

о страсти, риске и любви,

о пафосе полёта,

и словно ждёшь чего-то

с душою визави.


***

И бродят дремучие думы,

и снятся косматые сны,

с рассветом поляны угрюмы,

дорожные ямы черны.

Уйду по разбитой тропинке,

где осенью пахнет трава,

и скрыты дрожащею дымкой

холодных ручьёв рукава,

где мокнут дрова у порога,

дымится продрогший камин...

Просить бы прощенья у Бога

в дремучем дурмане низин!

Густой, утомительный воздух

горчит отреченьем времён.

Плывут в обессиленных водах

фантомы бесценных имён.

И царствует дух несвободы,

и хворост свободы сожжён...

В прозрачных очах небосвода

Отечества лик отражён.


***

Когда и где - теперь уже неважно,

пусть снег к ногам иль осени платок -

мы припадём измученные жаждой

к святому роднику испить глоток


всего один - нам хватит! Ведь хватало

затменья лун, бессонницы небес...

Льняного ветра билось покрывало,

не открывая нам своих чудес.


Но не вини ни облака, ни ветры

за всё, что не случилось, не сбылось,

что в никуда летели километры,

и что земная зря вращалась ось!


Всего один глоток воспоминания

испить бы! Выжить только для того,

чтобы любовь хранить, как осознанье

приображенья мира - волшебство.


***

Всё не так уж простёрто

для праздного взгляда истца,

предъявившего пропись эксперта...

Он профан, этот малый!

За маской не видно лица,

бродят тусклые тени,

и шум, и листва против ветра.

Не ему распознать

эти волны вины,

эти сгустки

всплывающей памяти

в бурых пелéнах весны,

этот долгий мираж, эти спуски

к тропе Гефсиманского сада,

к подножью луны.


***

Небо вымокло. Осень. Пора уезжать,

повернуться спиной к охладевшим пенатам,

в одночасье холодные пальцы разжать -

разбросать и забыть окаянные даты.


Хватит глупую нежность творить напоказ,

отпускать в пустоту драгоценные мемы,

откликаться на прихоть пустот сотни раз,

забывая, что бездны бездарны и немы.


Задыхаясь от ливней спрессованных слёз,

ускользнуть бы из плена дождливого рая,

и бежать, повторяя, что всё не всерьёз,

и поверить, что я от себя убегаю.


МАСТЕР КЛАСС

В. Куклеву.

Мне ль, в изысканном чёрном, скользить по прохладе стекла,

согревать безразличные пальцы души потаённым теплом?

Оцифровывать память возьмётся апрельская мгла,

на муаровом небе пытаясь писать серебром.


Но отрезана временем магия тайных ночей,

бесконечным потоком стекает промозглая тьма.

По нейлоновой нити скользит полумесяц ничей,

и куда-то бредут, потерявшие память дома...


Ты сегодня другой: равнодушней, бледней, холодней,

повелитель видений и маг незатейливых фраз -

неспокойного взгляда жесток ледниковый елей,

но усвоен уже проведённый тобой Мастер-класс!


Ты касаешься сна произвольным движением рук,

ловишь всякое слово, разъяв от аз, бýки... до ять.

Только волею свыше колеблется тающий звук -

нелегко распознать и нельзя по губам прочитать.

...................................................................


УСЛАДЫ


Любовь моя, к горячему холсту

недавних встреч с надеждой припадаю.

Учи меня, отринув немоту,

о вечном петь, в твоём огне сгорая.


***

Окно зимы. Холодный тонкий зов.

Пора откликнуться и выйти в белом

послушать хор надмирных голосов,

там, в небе - за углом и за пределом

семи полос спектрального кольца,

за сонмом облаков, летящих мимо.

Туманный шлейф касается лица,

и жажда бытия неутолима.

Тревожит хор желанных голосов,

но зов земной повелевает телом:

мне сладко от твоих негромких слов -

я замираю в кружевном и белом.


***

Ещё февраль - семь пядей до весны,

и сорок сороков необозримых,

до зрячих слов, опередивших сны,

до майских дежавю невыносимых,

до сборов, до ветвящихся дорог

по дну Руси, до новгородских сосен,

до долгих поцелуев, кратких строк,

тропинок, покидающих порог,

сквозь ливни лета уводящих в осень.


Кипящие рябины вдоль шоссе,

в цветах низины, небо в куполах...

Ещё чуть-чуть по взлётной полосе -

и ты уже в небесных зеркалах!

Покажется - всё так же, как всегда:

ручьи, болота, склоны с лебедой,

песчаный берег - дальше лишь вода,

и от тоскливых будней - ни следа.

Ты снова - просто чайка над водой.


***

Поскорей бы очнуться для синего счастья, для взлёта,

слушать шёлковый смех умиленья, скользящие звуки...

В тонких запахах хвои и клевера, мяты и мёда

предрассветною дымкой омыть утомленные руки.


Ты же помнишь: с волны на волну, от рассвета к закату,

до смещения снов и кукушкиной магии счёта

цвёл священный огонь, и дымов ароматная вата

заслоняла дрожанье листвы и овал небосвода.


На далёкой поляне, где небо смотрело на нас,

где в глазах облака обретали второе рожденье,

где случайное яблоко, празднуя Яблочный Спас,

предлагало подарок - желанной любви наслажденье.


Только там, у воды, где простору не ведать границ,

мельком, тень стрекозы обозначит поляну для взлёта...

Но никто не заметит полёт ослепительных птиц,

лишь засветится счастье сквозь тонкую дымку восхода.


***

Вдоль шоссе голубые деревья

все в туманах от счастья и слёз...

Мы опять выбираем кочевье

до озёр и стеклянных берёз.


Будет свят - сквозь туманные нивы -

этот путь от затменья в судьбе,

до прибрежной заплаканной ивы -

навсегда - от себя и к себе!


***

Пора войти в прохладный майский лёд

воды рассветной, северной, горючей...

И затрепещет тело, и замрёт,

и эхо всколыхнётся вдоль излучин,

вдоль берегов, где гулко и светло.

Восторг и ужас, холод и тепло!


А воздух - божий выдох, божий вдох.

Вечнозелёной хвоей дышит бор.

Утиных косяков переполох -

порыв и всплеск, и отзвук, и повтор...

Струится утра белая стена

от вечных высей до земного дна.


На берегах рассыпан первоцвет

и белый, и небесно-голубой,

но кажется, что первозданней нет,

чем майский чай, заваренный тобой,

чем дым, прогнавший муку и тоску,

и наш ковчег на сонном берегу.


Пусть кто-то скажет, что бессмертья нет,

но мне, припавшей к твоему плечу,

Всевышний прошептал иной ответ

и повелел молчать, и я молчу.


***

Чуть колышется сонная лодка Гекаты.

Ночь хрустальна и память светла.

Под рукою, как шёлк, теплота и прохлада.

Спит вода - небеса в зеркалах.

Опускаются звёзды в туманную вату.

В сердце нежности Божья игла.


***

Когда-нибудь в предместье Бога

мы встретимся. Века - не суть,

и меж мирами узкую протоку

сумеем различить когда-нибудь.


Нас встретит синий вереск. И осока

замкнёт ножи, чтобы не ранить ног,

Откроет тайну вещая сорока,

судьбы определяя поворот.


Остынет чай, и растворится мёд,

под ветром заволнуется водица,

и что меж наших душ произойдёт,

катарсисом стократно повторится.


Но ночь стекает светом по стене...

закрой глаза и думай обо мне.


СКАЖИ ЕЩЁ

1.

Скажи, как вырастает день из ночи,

из тленья жизнь, и радость из печали.

Скажи, и я поверю, если хочешь,

что всякий миг случайно не случаен.


Я вдруг доверюсь этой ночи чёрной:

желанным станет веток сонный хруст,

и тенорок серебряной валторны

луны, любви не знающей на вкус...


Пусть ближний бор окликнет, в низких нотах -

брутальности добавит и замрёт.

Созреет звёздный мёд в небесных сотах

и вкрадчивым мерцаньем позовёт.


Возьми мою ладонь. Она порочна,

невинна, счáстлива и смущена,

как и твоя - и близости источник,

откроется внезапно и сполна.


Скажи, что всё пройдёт, я не поверю.

Пусть жизнь конечна - вере нет конца!

Бессмертны этот миг и этот берег,

и тонкий профиль твоего лица.


2.

Скажи ещё, и я тебе поверю,

про тёмный ропот грозового бреда

и сонный лепет тонкого безумья,


про нити слёз, переходящих в ливни

в плену оконных вертикальных линий,

и города дымящийся Везувий.


Скажи, уснёт ли в улье страха

сармуна*, замолчит ли птаха

тревоги в зарослях краплёных,


но знаю: нам подарено причастье,

по воле Божьей, к тонкой грани счастья...

Зажги свечу у Иверской иконы.


*Сармуна - пчела.


3.

ПЕЧАЛЬ

А ты скажи, что даришь мне слова

из своего немого затуманья,

и, как всегда, окажешься права,

печаль моя. Из скани

твоих ветвей сквозит закат,

ты любишь, останавливая сердце,

и продлеваешь жизнь мою стократ,

подмешивая бешеного перца

в вечерний кофе. Скерцо с молоком!

Вне сна богоподобно и легко!

Пусть будет так: начнётся век, качнётся

туманный гон рассветов и дождей,

любовь на берега мои вернётся

с апрельским колыханьем лебедей.

Прольётся кипень - платье станет белым.

Ожог от поцелуя. Тишина.

Вливаюсь в утро невесомым телом -

вольна исчезнуть, царствовать вольна!


***

Теперь спроси о чём-нибудь ещё,

о чём-то, не имеющем ответа.

Едва коснись своим дыханьем щёк,

и легкий пух слетит с ладони лета.


И говори... Так можешь только ты:

скользящим полушёпотом, дыханьем...

Пусть радуга прольётся с высоты

ещё одним исполненным желаньем.


***

Казалось, будто нас счастливей нет:

и мёд, и чай, и россыпи конфет,

и звуки первой мартовской грозы,

и перезвон таящие часы...

Мы замирали в хрупком хрустале

среди хмельных бокалов на столе.

А время тлело, таяло, текло

и лишь остановиться не могло...

И кольца рук, сжимаясь - не сжимались,

и губы, губ касаясь - не касались.

Мгновенье, захлебнулось тишиной

внутри шкатулки нашей расписной.


***

Вечности распахнуто окно,

облака волнуются и дышат...

Бархатное чувственно вино

с запахами вереска и вишен.

Захлестнуло ласковой волной,

мы ещё до трёх не досчитали -

ласточки взметнулись над водой,

соловьи внезапно замолчали.

Ночь пока не вышла из тенет,

губы о любви губам сказали.

Без таких ночей и рая нет,

а уж ад привидится едва ли.


***

Что ты знаешь об устройстве сот,

о пчелином танце, о полёте

над необозримостью длиннот

летних дней, о комариной ноте,

зуммером звенящей, о реке,

о внезапной утренней прохладе,

о дыханье ветра в тростнике,

кружевной рябиновой досаде

и сосновой смоляной тоске?

Мыслью повторю полёт пчелиный,

странный, как рождение строки.

Сладостны, берёзово-осинны,

девственны, прозрачны и невинны,

чувства светоносны и легки.


***

Допито сна парное молоко,

и тишина сама рождает слово

и музыку. И кажется, легко

начать парить смешно и бестолково.

Но сердце ждёт. Чего? - Пока не ясно,

но если ждёт то, видно, не напрасно!

Там, над водой, сияют купола.

Заутреня - Всевышнему хвала!

Дорога к храму вдоль озёр Валдая

равна любви - я это точно знаю.


***

Ах, тебе ли не знать: ожидание горше печали.

Отпечатки любви между снов, между слов, между строк.

Невидимки кукушки в незримых часах замолчали.

От тепла до тепла не найти потаённых дорог.


Только белые лебеди, снежные лебеди света -

драгоценные геммы - январского неба улов,

просияют, приманят и сгинут в окраинах лета,

растворяя в ветрах недопетую песню без слов...


Или мы не увидимся?.. Зимнее - стынет в зиме,

потаённых желаний сжимается бархатный кокон.

Виртуальная нежность подобна жемчужной кайме

на холодном стекле теплоту отпускающих окон.


***

Как вы похожи, и любовь и боль, -

случайны так и так неотвратимы,

как невзначай рассыпанная соль

и радость, пролетающая мимо.

Пока нельзя тебя поцеловать,

пока дождинки по стеклу слезами,

пока мне с мотыльками танцевать

полночный блюз с закрытыми глазами...


***

Что ж, пускай это будет февраль -

предвесенняя матрица счастья!

Снегопад предлагает остаться,

перестать торопить календарь.

Пусть ослепшие дуют ветра,

междустволья полны белоснежьем,

только мне бы на то побережье -

где кувшинки, костры, мошкара.


***

Октябрь врёт, прикинувшись зимой,

снег укрывает сухостой земной,

айфоны обрывают наши трели,

и, кажется, мы что-то не успели

ещё сказать, а снег пошёл стеной...


Молчи, любимый, льётся молоко

слепого снега, и молчать легко.

В твоём молчанье: "...Я тебя люблю

и поцелуем губы опалю..."...

Смотри, как переводится легко!


***

Простое: этот лист резной,

и лес лубочный расписной,

и неба звёздная пыльца -

перечисленьям нет конца!

На грани полутеневой

печали профиль восковой

и наша странная судьба -

осенней вьюги ворожба!


***

Кто мы, где мы? Какие пределы

перешли, и в какие миры

наша птица бессмертья влетела

с шалым ветром осенней поры?


Всё, как в вечности: сонные звёзды

опадают с небесных ветвей,

и земное понятие "поздно"

не найти в неземном словаре.


В светлом облаке сна и молчанья,

при неполной дрожащей луне,

растворяется сфера печали

в предрассветном осеннем окне.


И смыкаются губы и руки...

Лёгкой дрожи прохладная нить

в коридоры зимы и разлуки

не желает уже отпустить.


Исчезают последние тени,

слух не ловит промолвленных фраз.

Ожиданье, касанье, томленье,

удивленье. Любви парафраз.


***

Как недавно ещё белобрысое лето

потянулось, проснулось, мелькнуло и сникло:

десять капель тепла, сноп холодного света,

белоночье в стекле и рассвет на два клика.


Вот и всё, моя радость! А дальше - туман,

проливные потоки, ручьи вдоль обочин...

Там, в столице твоей, где и воздух обман,

в опустевших церквях образа мироточат.


***

Не спеши. Ты читаешь меня изнутри,

супертора - каллайдера тяжкого века.

В "чёрных дырах" незримая птица парит,

но мне мнится: вишнёвая ветка горит,

и рябины надломлена ветка...

В той сиреневой роще намечен разлад,

в душном воздухе меркнет былое,

но есть ты и есть мы, и сиреневый сад,

и беспокойное небо ночное.


***

Ноябрь уходит. Холодней и проще

смотреть на мир. Прозрачно и светло.

Стеклянная столешница не ропщет -

ну, чай так чай - пока не повезло.


А завтра баккара, лимон и мята,

кусочки льда, счастливое лицо,

малиновые отсветы заката...

Огонь к огню - и плавится кольцо!


Как долгий сон, сезоны непогод

кончаются кипящим белым снегом.

Ключ к радости, (давно забытый код)

нечаянно отыщется со смехом.


Прозрачная искусственная тьма,

еловый запах, звёздная окрошка...

Я превращаюсь в музыку сама.

Мы будем друг для друга всем, чем можно


и чем нельзя: безумием мгновенным,

текучим воском, жемчугом, огнём...

И как две ноты самоисцеленья,

в божественных объёмах пропадём.


***

Весло. Волна к волне. Волнение.

Светлы неровные круги.

Сникает света представление.

За полдень первые шаги.

Медлительны шаги несмелые.

К закату мнится поворот...

За поворотом - ночи белые,

кукушкин счёт, утиный взлёт.

Уже смеркается. Смыкаются,

за горизонтом берега,

и недосказанность скитается

от истины в пяти шагах.


***

В ионическом хоре сосновых колон,

в угасающей гамме заката

незнакомая птица выводит крылом

затуханья округлую дату.


Чуть заметные скрепы последних часов

предполлуночных, слишком тревожны,

чтоб услышать отчаянный полночи зов

и рассвета диурн невозможный.


Но когда над летящей к подножью листвой

в облаках, ускользающих мимо,

мне послышится голос спасительный твой -

я поверю, что боль исцелима.


***

Кончается тревожная пора,

когда луна в окне вороньим глазом

из всех углов притягивала разом

всю мелочь из стекла и серебра.

Теперь она, спокойна и бела,

ленивою волной стекает к водам,

и млечная тропа её - свободна.

А ночь мифоподобна в зеркалах

моих видений, в звёздных разворотах,

в глазницах ночи и в твоих глазах,

и слышится в античных голосах,

проявленных в берестяных широтах.

Вольно скользить с вершины позвонков

оград - от шпилей в бесконечность,

и этот путь порой уводит в вечность -

за тьму и свет неведомых веков.


***

Мне не найти тех мест. Беда.

Ты далеко и - не услышишь.

Внизу небесная вода,

а в сонных небесах - Всевышний.


Ни лунной музыки, ни звёзд,

лишь птицы одинокой пенье...

Сквозь бездну времени и вёрст

небесной манны нисхожденье.


***

А сумерки так скоро, так внезапно

всё погасили, выжгли свет в стекле,

и спит окно лицом на юго-запад,

и я забыла о твоём тепле,

о времени. Лишь ветра благодать

вздымает и разглаживает кроны.

Жаль, небо перестало узнавать

мои края и смотрит отрешённо.

Уйти? Но от себя не убежать:

распахнутые двери - те же цепи,

струится звёздный дождь, и поздно звать

переводящего небесный лепет.

А сумерки несносные плывут

по рекам нескончаемой разлуки,

сгущаются, тревожат и зовут,

торопятся, протягивая руки.

Совсем, как я - в отчаянье, в мольбе,

сквозь музыку свиридовской печали,

сквозь сон невыносимый о тебе,

смещающий испуганные дали.


***

Не узнаю, что за снежной пылью.

Снег стекает колкой пеленой...

Всё, что было, было не со мной -

странный сон не называю былью.

Ну а ты? Ты рассмотрел во сне

ласточек своих - садовниц, швеек,

миллион страстей за пять копеек

и одно виденье обо мне?


***

Рассвет и полдень, берег и закат -

всё пропадает в сизом пепелище,

в седом туманном озере без днища,

стократ прощённом - проклятом стократ.


Не видно Трои - царствует "троян":

смещенье, раздвоенье... Сносит крышу!

"Зависло" небо, стрелка ищет нишу,

пропала Спарта, меркнет океан.


Теряются и гаснут голоса,

в песок уходит медленное время -

не возродиться мифу и триремам

не рассекать славянские леса.


И только ты - любовь и боль моя,

глоток надежды, память и терпенье -

не попадаешь в зону отчужденья

из зоны своего небытия.


***

Ей снилось: они, словно два лепестка,

два желанья - исполнить не сложно,

но когда к нему робко тянулась рука,

то ловила в отчаянье воздух.


Невозможно играть в поддавки с пустотой

и платить драгоценной печалью,

и сочился сквозь пальцы туман золотой,

и окуталось слово молчаньем...


***

Отправляясь на ощупь к далёким пустым берегам,

по чужому планшету сверяя и правя маршрут,

позабуду Венок. Мадригал* перечту по слогам

до всплывающих слёз, до мучительно-горьких минут...

А потом, уходя сквозь дымы воспалённых костров,

чьи змеиные кольца скрывают намеченный путь,

не смогу разглядеть облака сквозь игольчатый кров,

лишь роса под ногами - кипящая белая ртуть.

Не открою глаза убедиться, что пуст окоём,

если чайки с валдайским акцентом кричат, не смолкая

о себе и о нас, и о чём-то невнятном своём,

отчего по оврагам кукушкины слёзы стекают.


***

Я любуюсь тобой, облаками, ленивой волною.

Твои речи просты - придыханье внутри колдовства...

Ты о зное подумал, и я задыхаюсь от зноя,

Говоришь о воде, и волна подступает чиста.


Нам отрадно вдвоём. Разговоры светлы и хрустальны.

Шоколадная горечь случайную вылечит грусть.

Даже мысли порой ощутимы, как зов изначальный.

Глубиной потрясенья с притихшим простором делюсь.


***

Ты что-то пел. Был звук внутри тебя,

и горизонт был бел, и пахло илом,

играл борей, багульник теребя,

и каждый новый звук душа ловила.


Я слушала прилив. Росла вода.

Устала тень общаться с валунами...

Всё так же, как тогда. Среда,

и дымчатая память между нами.


Ты пел и пел на языке своём.

Я слушала, не проронив ни звука,

и падал пепел неба в водоём,

и пропадал, не потревожив слуха.


***

Кофе остыл, и холодные пальцы дождливые

трогают стёкла, слеза замирает в окне...

Веки прикрой и выманивай время счастливое,

думай о магии слова, бегущей волне, обо мне.


***

В твоей шкатулке светится окно.

Взрывается гудком бездомный поезд -

летит куда-то в сумраке ночном,

как схваченный ветрами узкий пояс

под равнодушным звёздным полотном.


Предзимье. Сухо. Редкие огни

бредут, как заблудившиеся духи,

как имени не помнящие дни...

как мы, без навигатора, одни,

идём по краю пропасти разлуки.


***

Луна и звёздная метель.

Молчу. О наших снах - ни слова...

Пустые несколько недель

пройдут - ни слова, ни полслова


не напишу, лишь падаю взлетая.

За несвершённое плачу.

Как синий лёд в стакане, таю,

склоняясь к твоему плечу...


В объёмах мыслей изначальных,

поросших былью и быльём,

не отыскать уже причала,

где были счастливы вдвоём,


где чайка белая кричала,

и время медленно текло,

и тёмная вода качала

волной забытое весло...


***

Смотрел ли ты, как падает листва,

в спектральной плоскости поры осенней?

Во мне переливаются слова

невиданным потоком откровений,

Но колыханье звука за спиной

и где-то надо мной, внутри и рядом -

уже, как голос истины иной,

иной любви случайная отрада,

как невозможный купол световой,

спасительная хрупкая прохлада,

и дальний, еле слышный, оклик твой

теряется за шумом листопада...


***

Упасть и не разбиться о края

осколков снов, нанизанных на ливни,

неровных строк - косых щербатых линий.

Упасти и думать : "Это не моя

душа сожгла себя". Подошвы в глине

скользят по склону. Остаётся ждать

невнятного предвестия, приметы,

одушевляя странные предметы,

способные гасить и возрождать

мельканье лун семи оттенков цвета.


***

И это всё.

И это всё - любовь!

Рука легка и помнит ощущенья,

определяя каждое мгновенье,

и памяти огонь тревожит кровь,

и ищет дух иного воплощенья...

Так медленно касается рука

придела храма...

Тайный миг обряда

полуприкрытых век и пропасть взгляда,

и музыки предвечная река...


***

Не станем возражать! Случилось

стремительно и безвозвратно.

В бокалах светлое светилось

и проливалось многократно.


И тихий звук, и сладкий шёпот

вливались в музыку рассвета,

и ветра отдалённый ропот,

и занавесок тихий лепет.


Мы, пользуясь небесным даром,

плели нежнейшее из кружев

внутри пылающего шара,

опасности не обнаружив.


Гасили жажду Цинандали

и устриц вязкая прохлада...

Хмельные облака летали

над сонным белоцветьем сада.


***

Где дождь ночной, лесной, озёрный

скрывается за тучей чёрной,

где губ моих цветочный мёд

твой нежный голубь жадно пьёт,

а обнажённость жарких слов

сам воздух впитывать готов.

Там, где продлятся в небесах

неповторимые мгновенья, -

мы испаримся, как роса,

в огне слепых прикосновений!


***

В заиленной озёрной глубине

спит память о тебе и обо мне.


Шумит тростник, качая темный мёд

густой воды. Смел стрекозиный взлёт!


Сквозь растр её крыла не видно слёз.

Объёмно всё, но словно не всерьёз.


Здесь водный глянец, тонкая слюда -

приют зеркал. Я не вернусь сюда!


За играми теней не видно дна.

Молчит кукушка. Полдень. Тишина


***

Единственный! В Венеции ночной,

где ты ещё вчера входил в дома

вдоль тротуаров, и дышал волной,

остановись, дыши сегодня мной

и торопись: уже грядёт зима!


В Москве дикарской леденеют звёзды,

деревья стынут, кутаясь в огни.

Они, как мы, считают, что не поздно

мечтать о счастье в городе морозном,

до радости отсчитывая дни.


К нежданному и рифм не соберу...

Всё будет так, как виделось когда-то:

и ночь - не ночь... но коль очнусь к утру,

не доверяя вечному перу -

крылом в календаре отмечу дату!


***

Ты не спишь, с монитора пытаясь читать

сокровенное - что тебе рассказать не успела

в неоглядности ночи, у кромки огня, у плеча,

на прибрежном песке, обнимавшем озёрное тело.


В занавесках темно. Наше время стекает дождём

на ладони окна. В заоконье нескладного лета

ежевичные сумерки сменятся пасмурным днём

второпях позабыв о батистовой дымке рассвета.


***

Закатная пора. Я наблюдаю

движенье рук твоих в дымах костра...

О, тишина, молчи, молчи, сестра!

И глаз не отведу, и пропадаю -

не доживу, пожалуй, до утра.


Меняет сердце ритм, и влажен взгляд -

я задохнусь от нежности и муки.

Я чувствую, как тяжелеют руки,

свернулось время, и часы стоят,

не долетая, пропадают звуки.


Виденья беспорядочно витают.

Лет через триста всё вернётся сном.

Мы будем вновь на берегу своём,

где плавают дымы и искры тают,

и сонным оком смотрит водоём.


***

Когда верста летит во мгле широт,

и тихий лепет шин полям не слышен,

то жди - тебя кривая заведёт

в такие дебри - не найдёт Всевышний!


Но мы, повелевая стайкой слов,

капризного не ожидали чуда,

и тот, душевной близости, улов

приманивая в сети отовсюду.


***

Он не просил почаще вспоминать

о нём. Был удручён и мрачен,

и Киновский коньяк не мог унять

волнение в душе. Не обозначен

координатами был долгий путь,

и мысли, словно щупальца медузы,

искали выход хоть куда-нибудь

и путались, и обрывали узы

душевных мук, желанного тепла.

Мерещилась дорога, уводила,

и полночь низким голосом звала.

Глухих лесов неведомая сила

остановить разлуку не могла.


***

Теряются закатные огни.

Сквозь серый пепел прорастает пламя.

Совсем как искры улетают дни,

и снится то, что будет между нами

в той комнате прохладной и пустой,

заполненной прозрачными тенями,

где спит луна монетой золотой

на небесах паркета между снами.

Ты кончиками пальцев, видит Бог,

разбудишь знак судьбы в моих ладонях,

и губ моих раскрывшийся цветок

в саду цветов пылающих утонет.


***

Ну как тебе, милый, в дождями размытой столице:

в расплывшемся Стане, источенных моросью Битцах?


Забудь. Выводи свою серую в яблоках лошадь,

а дальше - всё мимо: проспекты, гостиницы, площадь...


Играй позвонками шоссе на пути к Ленинградке...

Потом - только скорость и время... А время в порядке!


И жди, что поймает приёмник валдайские звуки

и вскинут леса берендеевы хвойные руки!


И всё. Только чай, только солнышко в блюдце,

от радости плачет жасмин, а бархотки смеются!


***

Приду Февроньей, спутницей Петра,

твоей женой, любовницей, любимой,

сладкоголосой и неповторимой,

любить и петь с утра и до утра.


Негромкий воздух, музыки полёт,

огонь свечи колышется покоем,

и медленное сердце под рукою

зовёт и плачет, плачет и зовёт...


День для тебя, любимый. Слышишь дождь,

пленяющий, как ласковое пенье,

божественной любви прикосновенье,

и тихих слов дурманящая дрожь...


***

Шиповник расступился и затих,

и пропустил, сомкнув за нами створы,

и обозначил только для двоих

все тайные ходы и коридоры:


сырых тропинок плоские ступни,

порога неприметные ступени,

и наши исчезающие дни,

и чьи-то неприкаянные тени.


Но там, потом - всего одно дыханье,

как облако вечернее, как взлёт,

на дно паденье, снов чередованье,

к прикосновенным кущам поворот!


***

И ветер стих, и утро отпустило

остатки сна, и грузное светило,

очнувшись, поднимается со дна,

и птицы, вне симметрии и ритма,


абстракцией цветного полота,

ложатся, как мои хмельные рифмы.

Сбивает с мысли непокорный стих...

Мне хочется касаться рук твоих,


протянутых из зоны темноты,

из мрака дней пугающе-тревожных,

но глухи разведённые мосты,

и сновиденьям верить невозможно.


***

Я б открыла тебе, не таясь,

какова надо мной твоя власть.

Но молчу, проклиная молчанье,

надоевшей печали звучанье.

Замечаю, как прямо за нами

загорелось еловое пламя,

обжигая, тревожа, играя

у озёрного тёмного края,

у невидимой млечной межи.

Миражи, миражи, миражи...


***

Обманчивый предутренний покой

на бахроме кленового предлистья.

Апрель, как сердце, бьётся под рукой

и чутким эхом продолжает длиться...

Так быстротечно время для любви -

теряется и тает бестолково.

И только руки теплые твои

ещё добры, ещё приносят слово.

Ещё свежа, как первая трава,

полоска памяти в пространстве речи,

но все исповедальные слова

уже давно вневременны и вечны.


***

Необратимость. Понедельник. Дождь...

И мир плывет в расставленные сети.

Остановились стрелки. Не уйдёшь

и не укроешься - затменье на планете!


А ливня вертикальные ручьи

текут в безветрии. Душа теряет шоры.

Продрогший ангел в проливной ночи

уже смыкает грозовые шторы.


Отрешены на несколько часов,

на сбивчивое крошево минут,

туманности невысказанных слов

сольются, растворятся и замрут.


С закрытыми глазами разглядеть

друг друга. Слиться в тишине.

В невидимом огне дотла сгореть,

не обещая видеться во сне -


всё суть реальности. Но изнутри

шкатулки прочитать сложнее

о мистике и сердце усмирить.

А музыка всё тише, всё нежнее...


***

Твой Петербург, что с птичьего полёта

представил Яндекс, высветив мосты,

Неву и храмы, обозначил ноты,

которые легко читаешь ты.


С надеждой припадая к снам Пальмиры,

той, северной, глядящей в зеркала

небес, ты предан звукам лиры

и звукам сфер, которым несть числа.


У своего плеча я слышу шёпот

листвы (имперский плачет сад)

и ропоты, что из "окна в Европу"

досель на наши головы летят.


Спокойствие листвы и рябь каналов,

длинноты Линий, шпили, купола

я из твоих ладоней принимала.

Летел рассвет, и отступала мгла...


***

Божественная магия жива!

Под кронами, где темнота слежалась,

ещё вчера горевшие дрова

дымят и тлеют. Лето потерялось...

Ершится плёс и холодит ступни.

Черты пространства дымкою размыты,

и в прошлое отсчитывает дни

кукушка в дебрях цвета малахита.

С приходом ночи папоротник цветёт:

протянешь руки - опалишь ладони.

Невнятных звуков вкрадчивый полёт

протяжнее и монотонней...

Так холодно. Ловлю твои слова.

Вот кисти рук сомкнулись за спиною...

Божественная магия жива -

летит звезда, и ты опять со мною.


***

Не говори, что это сон.

Плыл музыки хрустальный фон,

закат стекал в стаканы...

Костра ночного лёгкий прах

кружился на семи ветрах

причудливо и странно.

Луны полночная волна

тонула в озере без дна.


***

Это всё ещё наши края,

бесшабашная радость моя!

Заповедное время заката

с целым миром пока визави.

Мы с тобой говорим о любви.

Не кричим, не молчим виновато.

Те же волны, огни, валуны,

ускользающий оникс луны,

и мелодия ночи для слуха...

Этот мир - жалкий китч расписной,

если в полночи ты не со мной,

если временем правит разлука.

Плачет бор. Наши слёзы не в счет.

Время тёмной протокой течёт,

утро холодом трогает плечи...

Наша радость - броженье вина!

Не спеши до сиянья, до дна -

всё равно расплатиться нам нечем!


***

Нет, Ты не знаешь, как идут слова,

и я не знаю... Господи, как душно,

как мается от боли голова,

и ритм забыло сердце, и подушка

так непокорна, млечна, холодна

в преддверии щемящего начала.

И немотой терзает тишина,

смыкая губы, чтоб душа молчала.

Окно прольётся, застучится дождь,

рождая этот ритм невыносимый -

хоть ливнем становись, пока живёшь,

прозрачной каплей исчезай незримо.

Потоки слов несутся по отвесу,

сметают всё, творя несовпаденья.

Звучит орган. Заказывали мессу?

Какое удивительное пенье...

Совсем другие звуки. Новый век.

Экстаз - внезапное торнадо!

Кипит вода, бурлят потоки рек,

бушует белоцвет в тенётах сада!

Гроза на убыль! Можно о любви

теперь, но сны неисполнимы.

Зову, а кто-то шепчет: "Не зови -

что если отзовётся нелюбимый".

Но где-то на границе темноты

и белой ночи полосы молочной

я ощущаю, вдруг, что рядом ты.

И точно!


***

Если падать иглой с той сосны, что помечена алым

цветом павшего солнца за берег, за охристый край -

я ещё различу блёклый полог того покрывала,

за которым с твоим появленьем откроется рай.


Загорится огонь, закачается лампа над чаем.

Эта влага с дымком - потаённый напиток богов.

Догорит на костре прошлогодняя хвоя печали,

и сиреневый вереск сольётся с каймой берегов.


***

Что-то стало светлей и мятежней,

взорвалась за окном полутьма,

и скитаться уставшая нежность

обозначила встречу сама.


Лишь на миг теплота и прохлада,

обретая друг друга, слились.

Полузвук предвесеннего лада

разбудил в предзакатную высь.


***

Всё будет, как всегда? Нет, так не будет!

Прозрачная душа про всё забудет.

Убогой чашкой в недопитый чай

не попаду однажды невзначай

и не прольюсь отчаяньем из чая...

Ты хочешь возразить? Не отвечай!


Проходит всё! И видно неспроста...

Сожму губами жёлтый край листа

до острой боли. Тут же отпущу.

Не жду, не вспоминаю, не грущу,

на злые сновиденья не ропщу...

Вот допишу и лист перекрещу!


***

Прохладный ливень - вертикальный звон,

вселенский шум, фарфоровая чаша

березняка, и с четырёх сторон

пространство только Господа и наше.


И мы уже не люди, мы - огни,

огни преображения и света.

Прошедшие века, года и дни,

переплетаясь, и воплотились в лето.


Желанный миг в объёмной пустоте,

рождая звёзды, жжёт и тешит тело.

Смолкает ливень, тает рябь в воде,

и только всеблаженству нет предела!


***

Ты говорил: Смотри! И я смотрела.

Унылый дождь навязывал простуду,

знакомых берегов продрогло тело,

и дрожь прошла по глянцевому блюду

озёрному... Дождь слюдяной и белый

свивался струями, тревожил, холодил...

Ты говорил: Смотри! И я смотрела

и думала: Люби! И ты любил.


***

Садись поближе, берег не широк,

но нам с тобой любое место впору,

когда ласкает сонный ветерок

в угоду тишине и разговору.

Брусничный чай вдыхает дым костра -

блаженная закатная пора...

Здесь всё на свете требует повтора!


Там, за спиной, слежалась темнота,

за слоем слой до росных слёз, до дрожи.

И облаков медовая река,

когда б на вкус, с янтарным хмелем схожа...

Расходится и сходится вода,

слепые звёзды ловят неводá,

и сладок мёд разгоряченной кожи!


А тёмный лёд воды - души отрада:

нежней признанье, поцелуй смелей,

и кажется, что ничего не надо,

лишь окунуться, вспыхнуть и сгореть

в полночной черни, на небесном дне

в мифическом Перуновом огне...

Ты ощутил? Не отвечай, не надо!


***

Пожалуй, нам легко теперь вдвоём

идти сквозь мир по зебрам пешеходным,

нести своё тепло ночам холодным

и согревать телами водоём,

претендовать на соло в хоре сводном.


Веди меня по мартовским, ночным,

дремучим потаённым коридорам,

мерцающим мистическим просторам,

путём багряным, сном берестяным,

под вечным неусыпным Божьим взором.


Открылся берег... Ты сказал: "Прими

шершавый склон и сумеречный свет -

здесь можно жить и в промежутках лет,

в межлетье, в этой войлочной тени"...

Но время вышло, кажется, рассвет!


Рассвет слепит. Я отзовусь на имя,

услышу, как качает ветер бор,

поблескивает неба мельхиор,

дымится плед под пальцами твоими,

теряется игольчатый узор.


***

Светляками отойдёт ко сну

Северной Пальмиры эстакада...

Подари мне красную луну,

боль моя, любовь моя, отрада!


Может, лучше ничего не знать,

не терзать судьбу свою напрасно?

Но луны багряная печать

падает в ладонь монетой красной.


Обожжёт до крика, до слезы,

до глухой невыносимой боли.

Боже, милосердием росы

остуди пылающее поле!


***

Зачем так долго смотришь в глубину,

лица какого ищешь отраженье?

Какую неподвижную волну

желаешь взглядом привести в движенье?


Какую музыку к себе зовёшь,

спрессованную, сжатую до сути?

Прозрачных нот фарфоровую дрожь

не отпускай. Не доверяй остуде.


Одна лишь вера учит долго ждать,

и ты, едва прислушиваясь к звуку,

не открывая нотную тетрадь,

на клавишах удерживаешь руку.


***

Я тебя в коралловом и белом,

тёмно-синем, нежно-голубом

увлекала телом загорелым

в ледяной, бездонный водоём.


Расступились робкие кувшинки,

тростники прижались к берегам,

странных рыб чешуйчатые спинки

припадали ласкою к ногам.


Надо мной светилось куполами

золото российских рудников

и рассвет гремел колоколами,

будоража сон березняков.


Приходи, плыви со мною рядом,

не заказан заповедный путь.

С нами только музы и наяды -

не узреть ещё кого-нибудь!


***

Непременный мой, неутомимый,

вещих снов засеявший поля,

по тебе душа моя томима...

В пеленах туманных тополя

там, перед окном, твоим небесным,

пред твоим предчувственным окном,

говорю с тобой о неизвестном,

тайном, предрешенном, неземном.


***

Пока ты будешь видеть сны мои,

в поющих голосах искать отраду -

не прекратят распевки соловьи

в растерянной листве земного сада.


Хмельное время не уйдёт за край

немых оград и берегов мятежных,

прольётся свет на этот краткий рай,

как ощущенье благ земных и нежных.


Возьми с ладони хвойное тепло

из нашего былого сновиденья,

когда волненье алое текло

от жара моего прикосновенья,


от вольного дыханья, от комет,

что небо в темноту свою роняло...

Казалось, никого на свете нет,

и свету нет конца и нет начала.


***

Звучала тишина, как приворот,

мы слышали, не приложив усилья,

всю полноту полуночных длиннот

необозримой приозёрной были.


И не нашлось предлога, чтоб уйти

от нереальной музыки молчанья,

а наши тени, потеряв пути,

вдруг замерли в восторге и печали.


Они остались там, на берегу,

где нам с тобой не очертили круга.

но я всегда их различить могу,

когда не дотянуться друг до друга.


Так тяжело в бездарной суете,

когда в столице цепенеют воды,

а до полночных рощ, верста к версте,

ложатся расстояния, как годы.


***

Эта радость - и близость, и разность

наших лет, наших бед и сомнений,

наших душ очарованных праздник

в удивленьях, мечтах, сновиденьях ...


Канет всё. Опрокинутся ночи,

потекут не туманы, а пеплы,

теплоты растворится комочек

в небесах этой жизни нелепой.


***

Сначала - только ты и млечность...

Позднее - млечность, ты и мелкий дождь.

Ромашки здесь разгадывают вечность,

иных вибраций впитывая дрожь.


И надышавшись пасмурным дурманом

сырых предгорий, хвоей и смолой,

ты больше не ищи огней обманных -

туманы небо пьют над головой.


Ты смотришь равнодушно и печально

на дикое природы естество,

а дождик, словно ропот изначальный,

спешит, шаманит, сеет волшебство.


Нам остаётся только ждать и слушать

пока пространством завладеет ночь.

Струится вечность, растворяя душу,

бессмертие пытаясь превозмочь...


***

За последней кромкой февраля

теплоту нащупывают почки,

и зима в сетях календаря

не найдёт причин для проволочки.


Только что-то мается душа

среди буйных прихотей погоды -

не могу по-прежнему дышать

в каменных объятиях несвободы.


Так весна, туманами клубя,

бредит о полях молочных мая.

Невозможно выжить не любя.

Без тебя, томлюсь и пропадаю.


***

Там были сумерки и тишина,

и колкий слепок встречи и разлуки,

и горький шоколад осколком сна,

и искрой обжигающие руки.

Но словно всё вершилось невпопад...

Звучали фразы, замирали жесты,

и пальцы набирали наугад

латиницей неведомые тексты.

Казалось, всё идёт само собой -

искрится звездопадом монитора,

и странный текст невнятною строкой

ложится продолженьем разговора.

Ни да, ни нет, не вместе и не врозь -

двоим недосягаемо и тесно,

И только Windows, робко, но всерьёз,

уже звучала музыкой небесной.


***

Чаша ночного дождя пахнет хвоей и солодом.

Бродит и пенится память за гранью стекла...

Где же ты Солнце - души сокровенное золото?

Помню - ласкала и нежила, но удержать не могла.


Тёмным дождём осыпаются сосны кромешные.

Холоден чай, как в бездонных озёрах вода.

Падают бусы, плывут голубыми черешнями,

не уловить - обветшали судьбы неводá.


***

До помутненья сфер, до странной дрожи,

дышалось мне - до боли, до слезы,

до ощутимого ожога кожи

слепой волной прибрежной полосы.

Так загрустила - стала сгустком малым

в тенётах шелеста бесплотных дней,

что б ты услышал, как мне не хватало

в ночи щемящей нежности твоей...


***

Ты сам увидишь, как прольётся свет,

как левый берег выйдет из тенет

и объектив поймает лёт утиный,

полупрозрачный растр стрекозы

и нежность берегов у кромки тины

вдоль контура нейтральной полосы.


И всё! И всё!.. Любовь моя, замри.

Ни слова, ни полслова... Сотвори

молчание над выдохом волны.

Пусть влажное дыхание ночное

сквозь розовую дымку тишины

позволит слышать музыку покоя.


***

Ночь невыносима и прощальна...

Комариный берег, сон-трава,

крики сов, как зуммер изначальный -

зовы внеземного естества.

Тёмен камень, вросший в побережье,

вечности дыханье за спиной...

Два ствола сосновые, а между,

странно ощущаемое мной,

наших душ и мыслей сопряженье,

времени замедленный полёт,

ветра отрешённого скольженье

по необозримости широт.

А потом?

Потом не знать, но верить -

не предугадаешь наперёд.

Будущего узенькие двери

для кого Создатель отомкнёт?


***

Шумит предлесье, музыка молчит.

Туман и морось растворяют время.

Внезапный дождь торопится в ручьи...

Луна бела - она пока не в теме.


Мы радостью повенчаны, держись

за влажный воздух - неуместен страх!

Поверь, Он рядом, подаривший жизнь,

молчит, не отражаясь в зеркалах.


Невнятна наша сбивчивая речь,

как эти крики чаек над водой...

Кромешный бред сомнений и невстреч

ещё не разлучает нас с тобой.


***

Как ягоду прохладную, роняла

свою любовь куда-то мимо сна,

и просыпались сны в глазах усталых,

и луны проплывали вдоль окна.


*** А.Ф.

Что с праведных небес серебряные нити

мне в этом одиночестве ночном?

Давно поблёкла выдумка финифти

твоих колец в плетении резном.

Но иногда как будто голос слышу,

читающий причуды Беранже,

узорный тюль полночным ветром дышит,

и только воск свечи остыл уже.

Мне б вспоминать до розовых небес

осенней были отсвет неземной,

атласный шелест и дождливый лес,

вневременье, где снова ты со мной.


***

Этот маленький град или снег - этот странный июнь.

Коченеет стекло, в ожиданье случайных просветов,

И колышется марево - тьма без закатов и лун,

только стелется смог среднерусского тусклого лета.


Даже звуки замрут. Только утро в узорах воды

обозначит сирень, позабывшую время цветенья...

Ей приснятся сады, где ручьями размыты следы

и смещеньем погод предначертано судеб смещенье.


Может, ты ещё помнишь ночное свеченье воды,

крики утренних чаек, вечерний хорал комариный?

Может, ты ещё помнишь? Но помнишь ли ты

ту любовь и печаль, послевкусье разлуки полынной?


***

Бьётся дикий космос подсознанья

в алгоритмах неба и земли.

Мечется зима непониманья.

Сердце замирает и болит.


Остывают чувства и желанья

в пламени холодного огня.

Перейду порог неузнаванья

в эти два предновогодних дня.


Позабуду. Думать перестану.

Ледяным дыханьем остужу

отрешенья мнимую сутану.

От тебя себя отворожу!


***

Я уже разучилась в разлуке писать о любви,

вышивать по скользящей канве белотканное счастье...

Мне бы только в февраль снеговое окно отворить,

чтобы чувствовать колкого ветра немое участье.

Не ропщу. До руки твоей, как до весны.

Пусть незрячий художник не видит светящейся сини...

Он рисует с натуры свои бесконечные сны,

предлагая, как данность, абстракцию спутанных линий.

Гений слеп - он касается мыслью холста,

словно птица крылом, размывая мятежные дали...

Соскользнули и падают тёплые строчки с листа

в сонный март сквозь туманные кольца печали.


***

На новгородские просторы

с Арбата трудно бросить взоры,

но невесома пелена

небес за створками окна,

как невесома наша речь

за тонкой пеленой невстреч.


Мы говорим: касается лица

черёмухи янтарная пыльца

и лепестков её ленивый спад

напоминает майский снегопад.

Мы говорим - здесь музыка своя -

неповторима кода бытия!


Мы говорим и сотворяем свет

и мыслями, и кружевом бесед.

Тревожным тембром наших голосов

мы вторим тьме лесов, и крикам сов...

И музыка над нами всякий раз,

как Божий камертон, смежает нас.


***

Столичная разбавленная тьма.

Аллеи с разноцветными вьюнами...

Что толку, что окончена зима -

она ещё теснится между нами.


Медлительно ладонью по руке

скользну так обреченно и так сладко,

и дрожь случайная, как рябь в реке,

вскипит и растворится без остатка.


Твой поцелуй на ниточке любви

тревожит неожиданным касаньем...

О, краткое ночное визави -

случайно-неслучайное свиданье!


***

Потерянный ветер и вечер, прикрывший глазницы,

скользящие тени, прощальное пенье огня...

Лиловый закат застывает на медленных спицах

притихшего леса в долине угасшего дня.


Согрей мои руки - им холодно в этой неволе

продрогшей планеты, её ледникового сна -

и вздрогнет луна, и от странного трепета в горле

качнётся в душе тростникового счастья волна.


***

Май уже отсчитывает сроки.

Сквозь черемух душное шитьё

ускользает в узкие протоки

счастье обреченное моё.


Гладь воды, белее ночи белой,

ловит проливные облака,

памяти сияющее тело

тает у Всевышнего в руках.


Терпкие рябиновые ночи,

сладкие рассветные часы,

россыпью штрихов и многоточий,

сгинут у нейтральной полосы.


***

Апрель, и робкий снег в окне...

"Послушай, птица:

в тревожном сне

тебе весна, наверно, снится?..

Так неожиданно стемнело -

твоя ль вина?

Весны встревоженное тело -

любви волна...

Но ты, живущая снаружи

моей души,

короткий миг внезапной стужи

принять спеши.

Не улетай,

края апреля -

твои края!

Такая грустная неделя,

Любовь моя!


***

Только то вот и было:

за вспышкой и громом - ни зги.

Вещим сном опалило,

белым пламенем выжгло круги!


Отозвался на имя,

да имя не вспомню в бреду,

между нами двоими

растворили шальную звезду.


Я в тебе без остатка,

пусть завидуют луны в окне.

Пахнет жимолость сладко,

птица радости бьётся во мне!


Как нетронутый ужин

полночная млечная гладь.

Только ты мне и нужен -

от сердца боюсь оторвать!