# Из книги стихов "Знаки и Препинанья"

Людмила Тимофеева

Из книги стихов "ЗНАКИ И ПРЕПИНАНЬЯ"


Книга стихов "Знаки и Препинанья", Москва, издательство "У Никитских ворот", 2010 год.

Три части: "Движение" - стихи ( 1988-1994)из книги "Движение"

"Петербургские сроки"- цикл стихов написанных в Санкт-Петербурге (1994-98)

"Знаки и Препинанья" - 1998-2008, Москва.


I.

ДВИЖЕНИЕ


Последние стансы к Евгению

Ветер западный - стонут мосты,

что в пролет уже не пролететь,

что по горло нагнало воды:

захлебнуться, застыть, умереть.


Ветер западный нам поперек.

Перейти его - может снести,

унести далеко, на восток,

словно щепки сжимая в горсти.


Ветер западный. Небо летит,

позолоту сорвав с куполов.

То ли плачет кто, то ли свистит -

не расслышать за десять шагов.


Ветер западный морем налит.

И не только от слез по лицу

всё струится, плывет, и не вид-

но, как Ангел продрог на шпицу.


Ветер западный, Боже ты мой!

Прижимаясь к твердыне домов,

человек всё идет не домой,

словно где-то зовет крысолов.


Словно вышел недобрый ловить,

гнать вперед, лабиринтом водя.

- Умереть, захлебнуться, застыть.

- Успокойся, большое дитя.


Ветер западный скоро падет,

спать уляжется на мостовой.

Кто-то сильный мосты разведет

в час, когда ты вернешься домой.

1988


Из цикла "Портреты"

'Ах, быстрей бы весна', - говорит.

В белом коконе снега

он устал. Из окошек сквозит.

День начался - как не был.


'Ах, быстрее бы лето пришло!' -

Ветер гонит потоки,

зонт выламывает - так весло

вырывают пороги.


'Ах, быстрее бы осень!' - писать

на заброшенной даче.

Задыхается город, как тать

в непосильной удаче.


'Ах, быстрей бы зима, - говорит, -

Новый год, свечки, Святки.

Ах, быстрей!'

Ах, куда он спешит

да бежит без оглядки?!

1988


Всего-то раз в деревне дачницей,

оставив долгие дела,

столичной, молодой, удачницей

легко и попросту жила.


Поглаживала срубы серые,

похаживала босиком,

приваживала одурелого

цепного пса и ни о ком


злых дум не думала. Не делала

в деревне больше ничего.

А запахи крестили стрелами.

А лбом в траву - нежней всего.


А в электричке, стоя каменно,

зубами сжала долгий хрип -

боль деда, крепкого крестьянина,

попавшего под "перегиб".

1988


Все живы, говорю, все живы,

еще снуют.

Еще не стары, говорливы,

еще поют.


На кухнях и на дальних дачах -

кто что соврет?

Всё чаще в храм хожу и плачу.

А рок - орет.


Детей раздора и развала,

нас гонит страх:

всё больше в голосах металла,

и сталь в глазах.

1989


Если начались такие дни,

что сгибают ветер пополам,

если дни такие - не словам

гнуться, пригибаться. Мы - одни

из немногих, но число нам - тьма

(непонятно - почему не 'свет').

Непонятно, почему с ума

не сошли, вдыхая этот бред.

На особой тройке нас несет,

заостряя ветром лик-лицо.

Кроме Бога - кто еще спасет?

Уж скорее - наградит свинцом

кто-то, уж скорее - монумент,

чьи-то память и мемориал -

вместе и раздельно. Кто сказал,

что - опять - решающий момент?

Этот блеф - который раз! Блюет

полдержавы, половина - спит

в летаргии. Снова - недолет

или перелет, или... Хрипи

музыку, вышептывай слова

горлом, сдавленным любовью и тоской.

Склонимся друг к другу - горевать,

хохотать и руку греть рукой.

1989


Пятерик


1.

И прилетает рыба - висит

в небе восточном.

Сон-дирижабль, чудище-кит

медленной ночью

по-над щекой - так что губам

просто коснуться.

Не оторвусь: двойня-судьба -

вся ли? - но в руце.


Всё ли ты понял? Я проросла

в небо навстречу.

Мой осторожный, не было зла.

Родина-вечер,

Родина-ночь, вече ворон

перед зарею.

Преображенье света, сторон

скроешь ли? - Скрою.


Были одни, стали - одно,

пульсы совпали.

Сфинксу - в песок, рыбе - на дно,

долги и дали.

Видимость тел долго у дел

в видимом мире,

словно не пел и не глядел

Сириус, Сирин.


Падает осень серым дождем

в бедные травы.

Как пережить? Не переждем

время облавы.

Мой осторожный, кто нам судья -

тот и учитель.

Клеточкой, вдохом каждым обняв,

с легкостью птичьей

я ли лечу, ты ли летишь -

так совпадаем.


Сирин пропел. Далее - тишь.

Время окраин.


2.

Не многих, а много - тебя одного.

Блудница?

Любила? - Люблю и сейчас, и всего.

Что снится

тебе, невозможный мой, не-меня-люб?

Не можешь

отпрянуть: не балуй! - Я не... Ловлю

не кожей,

не взглядом, не вдохом - душа дугой:

сгиб лука.

'Дай, Господи, счастья ему с другой!'

По-друга:

по-одаль, по-слушай, пос-смей... по-до-жду.

Светает.

Опять - как вчера, как в таком-то году.

Не знаю -

за что позволяется руку во сне

на спину

и руку под голову и... Не-не-не-

не сгину,

пока тебе нужно меня укорять,

покуда

ты любишь меня - опять и опять

я - буду.


3.

Выбивай дробь, выпивай свист,

выдыхай весть - а в ответ:

никого нет, никому - нет.

Потолка низ - белый-бел лист.


Не шали, лев, кошка, не вой,

дева, не смей - не живи.

Не с тобой твой. Он не твой - твой.

Смейся с пешими - с лешими.


Чтоб глаза - свет, Китеж из-под

Озера-Яр - глубоки:

словно дна нет, и на дне нет

водоворот-синь-тоски.


Рыба-царь мой, государь мой,

не ловлю я в невода.

Что мне надо - то дано той.

А мне - небыль, сине небо, синь-вода.


4.

Единым стали черный с белым,

и жажду утолил огонь,

и с горем - счастье, слово - с делом

сошлись, когда - ладонь в ладонь -

смеялась я, чтоб не заплакать,

и ты стоял, чтоб не сбежать.

Прошли полмига и полшага

от вечности до рубежа:

дележ-грабеж, рубите руку,

поскольку так - не разомкнуть.

Прощай! - Я не люблю науку

смотреть во след - на узкий путь.


5.

Змея убита, дождь - в горсти,

и ветер высвистан.

И закричал кулик: 'Простись!'

И филин пристальный


взвопил и - вкруг луны круги,

всё слева катится,

накатывается и - ни зги:

разора матрица.


Метну перо в вихреворот,

в средину черную -

все прекратится, все пройдет,

закличет колокол,


и пропасть пропадет, и рожь

нальется слухами.

Мысль изреченная есть нож -

любой, хоть кухонный.


Вот радость катится домой

под красной радугой:

тамбовский волк - любимый мой,

мой рай ли, каторга.


Вот у окошка в уголке,

уж и не верится.

Но - свет в окне, перо в руке,

и - мелет мельница.

1989


Что-то нынче случилось.

Смутно мятое небо

Намекает на милость

Тучных туч ради хлеба.

Эта сытая серость,

Эта жадная сырость

Облепила, разделась -

Как пред Рубенсом. Скрылось

Что-то очень - такое,

Что без слез - невозможно.

Душа девочкой воет,

Кривя губы. За ложный

След иль слет, за подмену

В венах - кто виноваты?

Свиты тучи-пелены

Усмирительным адом.

Диктовал Аристиду

Бог разумный рецепты

Очень личные. Свиток -

Зашифрованный лепет.

Хочешь знать что? - Холодный

День, протяжный и скверный.

А любовь и свобода -

Голова Олоферна.

1990


Некому жалобу. - Небу?

В такт головою-плечами,

деревом-ветром, печальным

чибисом, хроносом. Лепо

ли? Или зренье закрыто,

скрыто внутри и снаружи?

Кто за? Полоний убитый.

жало и лоб. Или кружек

для подавания дара

нет, а на земь - недостойно?

Я бы нагнулась. Я жара

крови к лицу не запомню.

Кровник, жалей меня! Эта

тяга железа по шее,

пыльная цепь - кастаньетой -

вещие вещи. А в щели

для проникания к ткани

тесной, телесной, небесной -

молнией, трещиной, бездной -

руки ли? Божие длани?

Но пожалей меня - просто

за пожеланье жаленья -

запропастился наперсток,

больный синяк на колене,

дыбом щенячий подшерсток:

жуть умиранья-рожденья.

1990


Живу дорически, то бишь без базы, без

основы, без основания на жизнь.

Пинг-понгом допинг долетает из

вне времени - напутствием на казнь:

казнись - коснись классической возни.

Возницей возникает пассеизм.

Я - пас. Паситесь, мирные во сне,

когда меня провозят мимо. - Из? -

Не важно. - Но куда? - Не в этом суть.

Скажу - забудете. А в этот самый миг

меня, быть может, выше унесут,

покрепче ухватив за воротник.

1990


Из цикла "Портреты"

В конспиративные года,

накухонные, хламовые,

с "Гамзой" горячечной, и - в дар -

пучком - цветами клумбовыми.

С издатом "там" и "сам". - " Когда

вернуть?" - "Уже через четыре" -

"Дня?" - "Нет же, часа" - "Ты куда?" -

"Зря телефон вы не накрыли

подушкой" - "Что?!" - "Люблю, люблю" -

"Ты только ничего не бойся,

не бейся" - "Я совсем не сплю" -

"Бессонница. Гомер..."

- Укройся,

вот так, плотнее: кот-баюн

всех убаюкает - не спросит.

Очнемся: сын - цинично-юн -

из Штатов письма шлет. И осень.

1990


Из 'Разговоров с Мастером'


1.

Из глыбы неотесанной,

Из глаз непонимающих,

Из темноты прононсной,

Из жадно ожидающих

Тебя плечей (о, Господи!)

Создай, что получается.

А если надо - розгами,

Резцами, молчью, пальцами

Да речью над - надменною -

Что надо мною трудится -

Я понимаю (бедный мой!),

Я верую - получится!

Я под рукой - удобно ли

Тебе, создатель? Надобно ль

Взлететь, упасть? Я - пробная,

Попытка сбыться. Я - одна

Из (знаю!)- Измени меня

И сотвори: со-творчество.

Я под каким-то именем

(неважно) буду корчиться -

Устало и потерянно,

Покорно и таинственно,

Родив тебя (мистерия),

Мой Мастер (не единственный).


2.

Сверху вниз глаза -

На земле бродить,

Узловата нить -

Вместо пояса.


Выше высшего -

Пустоту святить,

Захлебнувшись - пить,

Ника нищего.


Сбоку, искоса -

Берегись, беглец,

Сбереги овец,

Разбежав глаза.


Отвернись! - полны

Зрачки мной и мной!

Неразумный Ной,

Взявший две луны.


3.

А теперь, отодвинув реторты и тигли,

Ресторации, ростры, летящие иглы

Человечьих строений - молений о небе,

Темноту настроений, слежавшийся пепел

Всех мостов и таинственной Родины, и

Философских камений, от жизни вдали,

Улыбнись, ибо векторы сходятся в миг,

Где и жив ты, и мертв, и юнец, и старик,

Где еще ты не жил, то есть не умирал.

Ты ладонями вверх - в кругосветный провал -

Дотянись до меня, ибо зреют глаза,

ибо зрят сквозь завесы и жаждут назад,

колесуют, вздымают и дыбятся светом

резким, как нашатырь. Шаг по берегу Леты,

и опять - после точки - начальное Слово,

лишь одно, и не будет второго.

А теперь, дотянувшись, черти на стене

И немей на свету, и засмейся во сне:

В макрокосме косматом единая мера -

Душа стоит души, Агасфер - Агасфера.

1990


Москва. 1984-94


II

ПЕТЕРБУРГСКИЕ СРОКИ


Вот и снова воскресенье,

платки белые чисты.

И мне чудится спасенье

от валящейся беды -

неохватной, непонятной -

за напрягшейся спиной.

Гляну в небо долгим взглядом -

кто же? что же? Боже мой,

мой единственный, помилуй!

Всё мне чудится - вот-вот

верный ангел яснокрылый

нас к Фонтанке подведет.

Дом вблизи четверки конной,

и шаги мои легки.

Всё мне чудится наклонный

блеск изогнутой реки.

1994


Из цикла "Портреты"

Часы завожу, а они не идут.

Я их завожу - никуда не идут.

И я завожусь - я трясу свое время

и на пол швыряю застрявшее время -

в пружинках, колесиках и шестеренках

заело, запуталось - как провалилось,

как ты провалился в свой мир без меня

и ходишь там радостный и говорливый,

и грустной рукой прикрываешь лицо -

так хочется плакать, усталый-усталый,

идешь в своем доме, идешь к своей двери,

идешь и идешь, и садишься на стул,

и молча ложишься в глухую постель,

и нет меня рядом, и нет меня глупой,

что любит тебя, где затеряно время,

разбиты часы и валяются рядом

с диваном простертым, где скорчилась я.

1994


Прости, что я тебя люблю,

что я - не та, а та - другая,

что редко праздник выпадает,

что лето гибнет к октябрю.

Наш перекресток, два пути.

Поди узнай - какой опасен.

В кинжальном ветре Стенька Разин

швыряет, воет и свистит.

1995


1.

Никогда не поеду на море

Черное - в страны черных платков.

Ни о чем и ни с кем я не спорю,

Помня запах полынных песков.

Отвратителен мне черный юмор.

Перед картой беспомощен взгляд.

В парусиново-белых костюмах

отцы ели златой виноград.

1997


2.

Что ж? - или Понт, или Черное -

цвет переменчивых вод -

волны и небо, и горные

складки, морщины - живет

всё, терпеливо взирающе

на обладанья возню

злую. - Как жалко всех! Знаешь ли,

я тебя тоже люблю.

2004


Ненужная тревога вечерами

снует по дому в угол из угла.

Автопортретик в самодельной раме

свидетелем недужного 'вчера'

мне обещает утреннюю радость.

Нубийской кошки легкое тепло

спит на коленях. Окнам Ленинграда

жить в петербургских стенах тяжело.

Ты желтый, нелюдимый, ты музейный -

как бы столица и как будто Рим,

Венеция, Париж ли... - Густо сеял

работник-царь. Корабликом летим

невесть куда средь пышных декораций.

О Господи, помилуй, дай сменить

тревогу эту и закрытых граций

в саду - всё Летнем - на простую нить,

что доведет до дома, где тревоге

нет времени и места, где гостям

любезна кухня. И в таком прологе

намек на счастье. Верно к новостям

паук в углу.

1998


Болот исчадье - Петрополитана.

Не город - гордость. Красота оков.

Куда ты гнешь и гонишь неустанно,

сомкнув дома шеренгами веков?

За чопорной любезностью глухая

и безнадежно желтая стена.

И ангел неподвижно наблюдает,

как молча плачет женщина одна.

И что тут делать, кроме - до вокзала

в такси поспешном: 'Поезд, увези!'

Когда-нибудь скажу: 'Я там живала.

Красивый город. Господи, спаси.'

1998


На Мясницкую хочу - в тесноту,

где троллейбусы и люди снуют.

У окошка европейского жду,

мой Столешников, улыбку твою.

Ах ты Питер, ах ты бург, ах ты поль!

Ты надменный самолюб - копиист.

Увяжу я все узлы - и - домой!

Три вокзала, на метро, разошлись. Боже мой!..

1998


Слои свой юродский период,

свой иродский, глядя кино

о том, что - как будто бы - было

вчера или очень давно -

не с нами - "О, мы поумнее,

получше!"

Лежащие в ряд

в роддоме, где хлоркою веет,

младенцы печально глядят.

1998


Из цикла "Разговоры"

Не зови меня на Мойку,

на Фонтанку - никогда.

Толмачи разложат бойко

все приметы по годам

жизни горькой, сладкой, всякой -

повторяя 'жил', 'жила'.

А в моих руках - бумага,

а стихи - живей стола.

Дом музейный - утвержденье

смерти. Я ей не служу.

И в дома - без приглашенья,

без хозяев - не хожу.

1998


Слева дом итальянский, справа -

стиль модерна русского светит.

По осенним натруженным травам

я иду сиротливо. Ветер

умывает водой небесной

пожилую мою собаку

и меня, и весь мир окрестный

желтых питерских стен. Под знаком

корабля на приколе шпиля

не приморско мне, а промозгло.

Жили-были. Потом забыли.

Уезжаю. Вернусь не поздно -

погостить, побродить, полночи

говорить - вперебой со смехом.

Тьма усталая - сна короче.

И соскучусь - едва уехав.

1998


III

ЗНАКИ И ПРЕПИНАНЬЯ


Звезда пленительного счастья

А.С.Пушкин

У звезды пятиконечной

в красно-лагерном плену

кому - счастье, кому - вечность.

Я ли в прошлое пальну

белой шариковой ручкой

раскольцованной рукой?

Лучше гляну в небо. Лучше -

не пойму - кто ты такой.

1998. Санкт-Петербург


Я не накличу судьбе своей скорбные звуки,

горькие годы. Отныне иное открыто.

В круге домашнем труждаются легкие руки.

Я - молодая, любимая мужем Бавкида.


В круге домашнем, в земном, в окружении неба

нежим дыханьем друг другу усталые пальцы

и улыбаемся - 'лепо, любовь моя, лепо'.

Двери открыты - и - Бог - дорогим постояльцем.

1999. Москва


Любимый город


Здесь будет город заложен

Назло

А.С. Пушкин

Евразия, самый большой материк Земли, состоящий

из двух частей света - Европы и Азии.

Из Словаря

1.

Я не люблю тебя, Санкт-Петербург! -

глухой, безгласный. О тебя страна

моя споткнулась и упала в блато,

лицом на запад. Посмотрите на

росс-секонд-лэнд. Хватайте бройлер-кур


гигантски ноги. Славно ль, Питер герр? -

Малоголов и страшно вниз велик,

сидит болваном в крепости проклятой.

Пошло аукаться: на зло - зло - зло... Ярлык

франко-немецко... Невиновно падал

в снег Милорадович. Цвет сумерек, химер.


Петруши ль? бесы ль? - Достоевский знал.

Февраль-иуда. Пресневеет соль

неудержимо. С запада - Аврора! -

в мою державу: разгуляйся, голь

неправая, не ведая позора.

Яволь, мон шер товарищ финских скал.


Ты в западно, ты в западлопоклон

согнулся, зная - не закат, а кровь

горит в Неве и в прочерках каналов,

в знаменах, звездах. О моя любовь,

как ты, свободу чуя, ликовала,

еще не слыша поминальный звон.


Моя страна с улыбкой распадалась.

Отпали азиаты, пятясь вон.

Юг закружил шальные ривердансы.

Весь полузапад вытек из окон,

собою горд. Что говорить о Гансе

иль о Шамиле? В Беловежской, малость.-


Россия, ты свободна - ото всех! -

Пуще неволи Пуща, коль охота.

Сквозь слезы не видать пути. Попутчик,

И ты ослеп? Не видно поворотов.

Кто поводырь нам? - умысел иль случай?

Бог ведает. Ну а слеза - не грех.


Я знаю - эти плачи не нужны

Здесь. На земле у всех свои права.

Москва, Евразии средина золотая,

любимая, бульваров дерева

так бесконечно-нежно обнимают,

и - благовест в четыре стороны!


Тебя ж я не люблю, Санкт-Петербург.

Я не боюсь тебя, тебе не верю.

И ангел твой - несчастлив на столпе.

Кораблик твой - всё не найдет свой берег.

...Я так тоскую по любви к тебе -

послевоенной, детской.


2.

А в Эрмитаже - царь на троне замер,

И - будто настоящие - усы.

Восторг и - боязливо - 'вдруг он встанет?!' -

такой красивый... Красной полосы

не замечаю, бархатной преграды -

царь Петр - велик. А подходить - не надо.


А Новая Деревня - как с пожара -

черна. Но за соседскою стеной -

ждет кукла - в розовом, трофейная. Но жалко

котят и кошку - вот молокопой -

в жестяночке, пропахшей леденцами -

средь лопухов. И подрастаем сами.

................................

Я знаю, как родное отторгает -

меняет имя, с именем - судьбу.

- Прости меня!.. - слепящими кругами -

Заневский... Серафимовское... Дул,

дул ветер западный... и крысолову рады.

Любимый город. Больно и надсадно.

Иначе бы! Иначе - не могу.


3.

Просыпается город за Невским фасадом.

Бедный, важный - родной, всё равно тебе рада.

Твои лица - любимы, и запахи моря

ветром западным гонят и волны, и горе.

Ангел твой терпеливый научает прощенью

и любви, и -

Родной, помоги мне в ученьи.

1999- 2004. Москва


Бритты, галлы, пруссы, россы.

Варвары мои,

что вам антиков колоссы?

что вам пуп земли?

Когда слышен бой Биг-Бена

вам издалека,

когда плещут Рейн и Сена,

и Москва -река.

Бритты, галлы, пруссы, россы,

вам через века

эти буквы, словно розы,

шлет моя рука,

пока в звонах колокольных

уплывают две

тысячи святых, раскольных

лет в календаре.

1999, Москва


Здесь Пушкина венчали. Не могу

войти - мне страшно - Пушкина венчали

здесь на любовь, венчали на судьбу -

свеча погасла. Вороны вскричали

в Михайловском. В пургу - почти бегу -

скорей - в метро - тепло. И замечаю

дрожанье губ своих и нищую каргу.

И горсточка монет - как горсть отчаянья.

2000, Москва


Европа мирная по водам Средиземным

плывет шутя.

- Ты не устал, мой бык неподъяремный?

- Мое дитя,

гляди на солнце - на небе и в море -

пылает страсть.

Не обожгись. Соленым станет горе.

- Как не пропасть?

Как не попасть - мелькая в лабиринте-

в прицел зрачков?

- Всевидящих? Мир - никудышный спринтер.

И в пыль веков

ты упадешь, прекрасная Европа,

шифровкой в ночь.

- Петух и Арлекин - с Единорогом,

все мачо - прочь!

Одна звезда над Вифлеемом дальним

еще видна.

Плывет Европа по блестящим тайнам,

похищена.

2001, Москва


Да, реалистка, передвижница -

передвигаюсь по Москве

легко и зорко. Птица-ижица

с небес лавирует во сквер.

Вокруг снуют авто зловонные,

народ бесполый - вещь в себе.

Сутуло плача пред иконами,

я медлю. Словно колыбель

качая, мчусь в метро размеренном -

печаль баюкая - 'ай-ааа'.

Растеряна. В одном уверена:

всё - жизнь, и Родина - моя.

2002, Москва


Каторжаночка, дворяночка, Мария.

Через версты и века простой возок.

Меховая полость матушки-России,

и Покров - как небо синее высок.

Что же плакать мне в Москве? - когда светает,

и апрельская свирель. - Великий пост

ужасает, открывает и спасает.

Путь Марии. Непостижен, прям и прост.

2002, Москва


Я проживу таинственно,

где волны пьют валун,

зорничник темнолиственный,

светлеющий ревун.

Где зори только светлые

под пересвисты птиц,

где - нищая, безбедная -

к траве прильнула ниц.

Где вы ничем не ранили,

где даден хлеб и дом.

Я проживу заранее.

И улыбнусь потом.

2002, Москва


Дым Отечества горек.

Дым Отечества нам ядовит.

Что ж украли такое,

что земля под ногами горит?

Всё фуражки да кепки,

да платками закрытые рты.

Стены старые крепки,

только дымом объяло кресты.

Кто там - нашим и вашим-

никого, ничего не любя?

Стоит памятник падший,

из-за дыма глядит на тебя.

И заплакало небо.

И от слез я не спрячусь нигде.

Все вопросы нелепы.

И ответы плывут по воде.

2002, Москва


Этот звон под рукой, этот гул под ногами,

этот свист или плач в голове,

бормотания, всхлипы. И походка другая,

и дороги свиваются две.

Ах, о чем и о ком? - Прорывается слово

одуванчиками пустырей.

Троеперстием ручку зажав - я готова -

а диктанты - быстрей да быстрей.

Рассыпаются смыслы на многие всходы

в чистом поле тетради цветной,

что так долго ждала. И Ему так угодно,

Кто так быстрою водит рукой.

2003, Москва


Вороны и голуби, и воробьи,

незнамые птахи от самой зари

поют и горланят в чащобе двора.

А мне по делам собираться пора.

А в солнечном небе сигают стрижи,

их острые крылья - живые ножи,

и вжикает воздух - крылами сечен.

За хлебом иду. Дверь закрыла ключом.

И день мой протяжен, и долги пути.

Спасенье бродяжье - вставать да идти.

Сквозь ропот шагов и рычание шин -

быть маленькой очень - пред миром большим.

2003, Москва


И кадриль не пляшу,

и дробушки не бью.

Обо мне не шу-шу -

никого не люблю.

А когда полюблю -

не узнает никто,

не спою 'ай лю-лю',

не накину платок

расцветастый. Смотри -

твое ты, твое я.

Эти слезы - мои.

А улыбка - твоя.


2003, Москва


Перебирая бисер и перлы,

янтари и кораллы,

помню - я ничего не украла,

и ты - не последний, и ты - не первый.


Перебирая слова и точки,

любимые эти чётки,

знаю сокрытое под оболочки,

как вопль - под сводки.


2006, Москва


Лисенята виноградник разорили,

Под корягой норные зверята

Спрятались меж запахов земельных,

В темной паутине корневой.

Листьями распахнутые крылья

Вздрагивали. Птицы уж не пели.

Виноградаря вели домой

Три дороги - рая или ада,

Или песенки жены брюхатой:

'Баю-бай, не плачь, не плачь, не плачь'.


Лисенята виноградины не ели -

Сладкие наморщатся изюмом,

Листья переполнятся долмой.

Всхлипывал малейший 'Мамой пахнет

Шапка виноградарихи, мамой'.

Сжались и свернулись поплотнее

Норные зверята в тьме угрюмой.


Зря смеешься ты, центурион,

Хлопая себя по крепким ляжкам,

Задирая к небу рот щербатый,

Опрокинув чашу на траву.

2007. Москва


Пушкин над пёстрой кучкой клеветников России,

Мимо снуют из Москвы в Петербург и обратно.

Прорехи в цепях черной металлургии

Скучают, как 'Новый мир' на задворках. Фасады

Стеклобетонных иллюзий и утешения Тиффани, там, где

За столом ВТО-ресторана бывало, когда-то и с кем-то.

Не скажите всю правду о правде.

Стрелки, часы, монументы.

Верный месяц слева и справа обхаживает Поэта,

над перекрестьем улицы и бульвара.

Он давно написал об этом в комариное пыльное лето.

Даром.

2007. Москва


Что высматриваешь, тёмная,

Чужая душа?

Нет ни медного, ни ломанного

Для тебя ни гроша.

На полях - легко раскинутых -

Не выгадывай судьбу.

Не растёт быльё, где сироты

Тихо память берегут.

2007. Москва


Улетели певчие

птицы. Мир оглох.

Только шелест - меченный

ветрами эпох.


Улетели радости,

соловьи с утра.

Незаметны малости -

были - вот вчера.


Глухо. Только шорохи,

тихий стук шагов.

Красных листьев ворохи.

Свобода или кров?


Неизвестный стрелочник

крикнул в решето.

А душа - как девочка

в ежовом пальто.

2007. Москва.


До свиданья, время ласточек!

Соловьи с пяти утра,

через тьму огромных месяцев,

до свидания! Пора,

в шерсть овечью тело кутая,

добрести до Рождества,

выпить первую минуту

Новогоднего "ура!"

Вокруг света звон покатится

Спасской башни часовой.

Я куплю три лучших платьица

для свидания с тобой.

2007. Москва.


Когда рабы злословили господ -

за дверью, шепотом, пьянея,надрывая

визгливые, клянясь и проклиная,

божась, пьянея, кривя рот.


Божась, пьянея, кривя рот,

из рода в род, из года в год,

зло-словили, зло-деяли рабы,

рот утирая рукавом судьбы

свободного. Без долга - нет свобод.

Кто долго шел - привык, в пути забылся.

И рад бы в дом родной, да заблудился.

Душа страшится запертых ворот.

С тоской о воле и страшась господ,

с тоскою камня на дороге к раю,

рабы - кто знает?


О рае на земле хрипят рабы,

свой заговор "мы - не рабы, рабы - не мы"

твердя, и приговоры утверждая.

Да, Высший Суд. -

Но тут, за дверью, тут

опять рабы, в отсутствие

(от-суд-ствие, от-суть-ствие)

господъ.

Всегда рабы злословили. И вот -

себя уж кличут господами.

2007. Москва


О тебе вспоминают,

обо мне говорят.

Словно Истину знают,

только это - навряд.

Мы столкнемся на Невском,

и стихи - тут как тут -

эхом, отблеском, блеском.

И пускай подождут


твои барышни-нимфы

да мои мужики.

А примеривать нимбы -

это нам не с руки.

И наш кофе двойной

у большого окна.

Нас, конечно, не двое:

ты - один, я - одна.

Ерник и хулиганка,

и веселый кураж.

Только, глянув подранком,

молча руку подашь:

Обопрись-ка, подруга.

И накормишь едой

в забегаловке. Друг мой,

да не важно в какой.

Мы на пальцы подышим,

побредем наугад.

А о чем не напишем,

то расскажем навряд.

2007. Москва


Шуты в пальто гороховых

гуляют по Гороховым.

Принцессы на горошинах

заплакали во сне.

Калики перехожие

в бомжатники заброшены.

Какие дни хорошие

бывают по весне!

Где стычки с перетычками -

талдычат воры с кичками.

Забывчивые деточки

на все четыре прут.

Назначенные светочи.-

О чем, витии? - Не о чем.

По грошику, по мелочи

рассыпятся, пройдут

лихие дни.

2008. Москва


Эклога Белой вороны

- Что за глупая ворона?

- Непрактично- белой масти.

- Как сейчас из яица.

- А не птенчик уж. Гордячка.

- Неприлично! Эти страсти -

будь хоть трижды ты крылатой... -

Так с досадой чернокрылой

крутят носом и галдят

Настоящие Вороны.

Удивляется ворона:

"Да, я - Белая Ворона.

Я люблю снега и небо

с перистыми облаками.

Я люблю из облаков

в снег нырять, в луга ромашек,

в белые пески и в пену

волн летящих на ветру.

И взлетать до солнца. Радость

не могу я удержать -

невпопад крича, взлетая.

Знаю-знаю, я - не чайка."

Белой пуганой Вороне

стало грустно и смешно.

В это мирное мгновенье

в темной липовой аллее

заорал дремавший Ворон:

"Дуры! Все вороны дуры!

И они еще летают!"

В обомлевшей тишине

только Белая Ворона

смела: "Как?! И обо мне?

Почему? Скажи, мудрейший,

нам всю правду!" - "Никогда!" -

И опять заснул оракул

в старом липовом дупле.

Тихий вечер, теплый ветер.

Бродит Белая Ворона

средь ромашек и кипрея,

крылья тянутся к полету

под чудные облака.

На холмах помоек ищут

чем поужинать Вороны

черной масти, деловито

помышляя о гнезде.

Спит в дупле замшелом Ворон

и блестит седым пером

одиноким.

- А что дальше?

- Дальше - ночь, а после - утро,

день и вечер, ночь и утро.

- Ну а после?

- Поутру:

"Что за глупая ворона?"

2008. Москва


Всегда виновата прослойка,

начинка, чье небо в овчинку,

за то, что не пышен пирог,

не вкусен и пресен, и горько

от корки горелой, и сколько

напрасных потерь, и порок

гуляет по верху и низу,

и тризной шумит укоризна -

прослойке тончайшей урок.

За умность, за то, что учили,

лечили, открыли, решили,

придумали и сочинили -

верхи и низы не простят -

пирог неудачный и жесткий,

что в горле и комом и костью,

и словом лихим угостят -

тех интеллигентов, наивных

старателей правды, и горстью

развеять огрех захотят.

По ветру, куда он там дует,

летите, свободный учитель,

болтайте, руками машите,

в потертых смешных рукавах.

Ах, как же смеются потехе

и зло насмехаются. Вехи

меняются, снова призвав

к болящим врача. Где науки

и умные книги?.И внуки

духовною жаждой полны.

"Прослойка" родимой страны,

о кличке не думает пошлой.

И лавр, и большой подорожник -

нужны. Хорошо, что нужны.


2008, Москва


Здесь Перун живет рядом с Приамом,

перископ не мешает перу Летописца,

Плещут крылья Пегаса и Ангела

и хвостатой Жар-Птицы,

дворовой галки, ручной синицы -

под луною полной, под месяцем справа.

Одиссей уплывает опять упрямо,

Данайцы шлют письма с трояном.

И забыли Бога создавшего их.

И забыли Фирса в саду комедий,

и забыли про ять, и юс малый притих

рядом с юсом большим, рядом с мiром,

где Точка Над И миром бредит.

В этом мире моем

до сих пор удивленное племя

дарит злато заморским пришельцам,

именующим долгое Лето Индейским.

И нечего плакать, когда по приметам,

по зарубкам на дереве, памяти - некуда деться.

По пустыне, по пустыньке - надо идти.

Разворачивать время -

как старинное знамя родное.

С тишиною воскресной внутри

распевать раздольные песни.

2008