# Возвращение в Гиперборею

Андрей Вячеславович Козырев

Возвращение в Гиперборею


(Terra sacrum incognita)


Гиперборейский синий небосклон

Звенит прозрачным колоколом слова.

Тишайший день сияньем опьянён,

И горы смотрят строго и сурово.

И золотым проходит косяком

Большой сентябрь по городам и весям,

И кажется, что Кто-то в поднебесье

Идёт по райским травам босиком.


Огнём лазурным небеса горят,

Взимая с гор тяжёлые налоги,

Пока быки, неспешные, как боги,

Тяжёлыми губами шевелят.

Рука Творца из глины лепит верно

Небесный свод, свободна и легка,

И жизнь горит, как серебро на черни,

Как острый край булатного клинка.


История сложна, как теорема.

Не доказать, куда ушли отцы -

Бойцы в кольчугах и высоких шлемах,

Жрецы и тороватые купцы.

Нас время учит слепотой и спесью

Отцовских лиц в толпе не находить,

Не помнить в уравненье неизвестных,

Как алгебру, историю учить.


Как тяжело поднять у века веки!

Как тяжело взглянуть судьбе в глаза!

Как тяжелы иссушенные реки

И каменные, злые небеса!

Ведь вечностью беременное время -

Не враг для человека и не друг,

Но память - Божий дар, проклятье, бремя, -

Изогнута, как ассирийский лук.


Раскол времён - все круче, все суровей.

Ушли в века пророки, короли.

Звучит в текучей лаве львиной крови

Разверстый рык прожорливой земли.

Век львиной хваткой держит лучших, первых,

И ни одна звезда не говорит,

Но во Всемирной паутине нервов

Любая нить трепещет и горит.


Пусть клинописные следы стыдливо

Сменяются петитом тонких книг!

Предстанет нам в обратной перспективе

Минувших лет иконный строгий лик,

Ковчег продолжит путь по небосводу,

Опустит в небо мастер свой отвес

И станет ясной вечному народу

Несложная механика небес.


Но всё-таки - и нам открыта высь!

А если счастья нет - то и не надо.

Ведь новый, неизвестный людям смысл

Вторгается в подстрочник звездопада.

Сверкает осень. Ширится распад.

И ветер с гор шуршит листвою рьяно.

И листья, как рапсоды, шелестят

На языке неведомом и странном.


Рассвет пылает шапкою на воре.

Ледник сверкает на святой горе.

Процвёл на радость разуму и взору

Потоп большого солнца на заре.

Звучит в огромном небе зорькой ранней

Не плач, не смех, не лепет и не крик,

И в нежной влаге птичьих восклицаний

Плывёт новорождённый материк.


Ганнибал при Каннах


Победоносный вождь смотрел в огонь.

Он видел: над костром плясали искры.

В них рушились миры, всходили звёзды,

Неслись планеты в танце вековом.

На тысячах планет свершались войны,

Торжествовали и свергались царства.

И если здесь, на маленькой Земле,

Он одержал великую победу,

И путь на Рим открыт, и мир - у ног, -

То где-то там, в другом миру, он ныне

Хрипит в плену у гордого Варрона.


- А проиграй, я был бы Ганнибалом?

А победи, Варрон бы стал героем -

Тупой и грубый? Что же нужно нам -

Герой иль подвиг? Власть или победа?

Мой подвиг нужен людям. Сам я - нет. -


И мысль победоносного владыки

Неслась от поражения к победе,

Как птица, не нашедшая гнезда,

И страшен был её надмирный клёкот.

Когтя миры и страны, выпускала

Она добычу - ведь она не знала,

Куда, да и зачем её нести.


Как мало было воину победы!

Он ждал.

Он ждал чего-то.

Перед ним

Незримая стена сейчас стояла,

Прочнее римских копий.

Он молчал,

Глядел в огонь.

Спускался мрак на землю.

Ругались над добычей нумидийцы.

Хрипели пленные. Проконсулы, трибуны,

Сенаторы - весь цвет большого Рима -

Лежали в поле - мёртвые. Победа!


Кровь - пища для лжецов, льстецов, глупцов.


...Но всё-таки - как же мала Земля,

Что спит в своем сиянье голубом,

И как мала История! Извольте, -

Историю всегда рабы творили.

Работу эту чёрную и злую

Свершать пристало Риму. Карфаген

Себе возьмет лишь Славу, ну, а землю

Отдаст иным, - тем, кто земле родней:

Звучащей глине, ставшей человеком,

Надменно-глупым вскормышам волчицы.

Им - властвовать, и драться, и травиться.

Им - волчье. Человечье - человеку!


И, мучаясь, надменный победитель

Сквозь зубы сплюнул в гаснущий костёр.

Томимый чем-то, поглядел на небо.

Прищурил веки на лице косматом.

Сжал в кулаке свой посох. И прикрикнул:


- Войска, назад! Мы не идём на Рим.


Письмо из Мангазеи


(Из Юрия Крижанича)


Переулки пахнут снегом и берёзой.

Из узорчатых окошек льются звуки.

И взлетают балалаечные слёзы

Выше мудрости, и радости, и муки.


Ты на службе государя? Бог с тобою.

Не хочу в Москве гнуть перед властью шею.

Приезжай скорей за Камень, - и с тобою

Мы покатим по кварталам Мангазеи.


Как ты слышал, - что творится за Варшавой?

Кто шумит? Как ерепенится посольство?

Ты живешь в грехе с плохою девкой - славой.

Самодержец не похвалит самовольство.


Самодержцем своей жизни быть мудрее -

Сам себе готовишь, стелешь и стираешь,

Самому себе и гнёшь, и мылишь шею,

Только сам в себя живешь и умираешь.


Здесь, в Сибири, снег горяч, как сумасшедший.

Звёзды здесь, как сливы, но крупней и слаще.

...Как окинешь строгим взглядом век прошедший -

И увидишь, что он весь ненастоящий.


Чем мы жили? И за что рубили бошки?

Это глупость, преступленье иль измена?

...Помолчим. В родном дому молчат и кошки:

Помогая, нас подслушивают стены.


Скоро стану я, наверно, фарисеем,

Буду проповеди петь о Божьем страхе

На потеху щеголей из Мангазеи

В кумачовых разукрашенных рубахах.


Всё, что ярко, словно золото, - померкнет

В безразличии серебряной державы.

Пересечь её, постичь, снять с неба мерку

Я бессилен. А они, ты знаешь, - правы.


Жизнь для них - лишь испытание азарта.

Просвещенье для них тесно, как Европа.

Легче жить, не зная ни "вчера", ни "завтра"

И не слушать ни царя, ни гороскопа.


Что поделать, но "аминь" слабей "авося".

Упоение победой - тоже пьянство.

...До чего здесь расточительная осень -

На плоды, и на цветы, и на пространство!


Вязига, и белорыбица, и птица -

Здесь для чрева есть приятного немало.

Здесь ворюга нанимает кровопийцу,

Чтоб Убийство послужило Капиталу.


Вечный брак труда и денег! Мысля туго,

Не поймешь - у них одни и те же лица,

И за каждым кровопийцей есть ворюга,

И на каждого ворюгу - кровопийца.


...В тишине звучит протяжный стук лопаты.

Он прекрасней, чем звон колокола медный.

Только выбеленные пустые скаты

За узорчатым окошком мне заметны.


Звёзды гаснут. Что не так-то уж и плохо.

День грядущий нам сулит и смех, и слёзы.

И звучит тяжёлый заступ, как эпоха,

Разгребающая снежные заносы.


Ты в почёте. Я в опале. Только, право,

Всё отдал бы ты, чтоб слышать голос века

В безразмерности серебряной державы,

В безразличии серебряного снега.


Доктор Чехов


На нашу жизнь - игру страстей и смеха,

На ложь, на сонный быт, на явь во сне

Насмешливо и грустно доктор Чехов

Глядит сквозь стёкла узкого пенсне.


Мы мечемся... Мы лжём... Всё смутно, зыбко...

Мы ищем, что нельзя, что можно нам...

И чеховская грустная улыбка -

Прекрасный фон для всех житейских драм.


Его глаза глядят сквозь наши страсти...

Дрожат морщинки в уголках у глаз...

Всё, чем живем мы, - у него во власти.

Он вставит нас в свой небольшой рассказ.


Не отыскать границы слёз и смеха

И не разбередить всех старых ран...

Но что бы Вы сказали, доктор Чехов,

Про наши игры, - кровь, войну, обман?


Он промолчит. Он улыбнётся тени.

Он отойдет - назад, за сцену, вдаль.

Превыше драм, страстей и треволнений -

Его насмешка, мудрость и печаль.


А сцена ждёт. Зал требует потехи,

Страстей и крови, - нервов не сберечь...

На этом всё. Простимся, доктор Чехов.

Ich sterbe. Danke schЖn. До новых встреч.


* * *


А в нашей Атлантиде всё спокойно:

Шумят под толщей влаги города.

Сто лет - стабильно - длятся войны.

Как время, в рифму зыблется вода.

Звучат молитвы богу - Ихтиандру,

В подводных храмах зыблется трезвон,

И водолаз в сияющем скафандре

На фресках, как святой, изображен.


Пусть на земле столетия идут!

Нам шепчет наш глубоководный опыт:

Ни бог, ни бык вовек не украдут

Блаженную прабабушку Европы.

Мы с богом время пьём на брудершафт,

Ведь правда - не в вине, а только в кайфе,

И бог, блаженный, словно астронавт,

Нисходит в глубину на батискафе.


Как много намудрил чудак Платон!

Жизнь в сумерках - сложнее "Илиады".

Мы - Океана предрассветный сон,

Не плоть, а волн прозрачная прохлада.

Живём, умрём ли - нет у нас забот...

Но жизнь не выше строгого закона.

Наш мир скорлупкой хрупкою плывёт

В волнах невозмутимого Платона.


Вся наша правда - выдумка. Притом

Ей свойственна хмельная важность вида.

Пусть дева кувыркается с китом,

Пусть пенится подземная коррида!

Для нас, для выдумок, комфортно дно.

Нас греет вод глубинное теченье.

И рыбы, мельком заглянув в окно,

Разводят плавниками в изумленье.


Из впадин в океанском хмуром дне

Выходит газ, роятся архетипы.

Из пузырей глядят, как в полусне,

Цари - Помпеи, Цезари, Филиппы.

Извергнет их веков глухой оскал,

Они родятся, выживут - едва ли...

Ну, а пока - никто не умирал,

И никого ещё не убивали.


Круги на море сумрачных времён

Расходятся над головой Платона.

Огонь ещё людьми не приручён,

Ещё безбожен серый небосклон.

Но скоро, беспросветна и бездонна,

Разверзнется пучина, словно пасть,

На волю выпустив живую душу,

И Тот, кто завтра космос воссоздаст,

Как будто рыба, выползет на сушу.