# Озарение с бодуна (о прозе Леонида Анатольевича Сергеева)

Юрий Александрович Кувалдин

Юрий Кувалдин


ОТКРОВЕНИЯ С БОДУНА


О прозе Леонида Анатольевича Сергеева


Леонид Сергеев. Заколдованная: Повести и рассказы. - М.: АГУМАА, 2005, 736 с.

Леонид Сергеев. Вперед, безумцы: Повести и рассказы. - М.: Новый Ключ, 2005, 736 с.

Кого ни спросишь, никто не знает Леонида Сергеева. С такой фамилией можно, конечно, стать чуть-чуть известнее, чем, скажем, с фамилией Иванов. Хотя и Ивановы у нас могут быть звонкими брэндами с присовокуплением к фамилии собственно самого вполне расхожего имени, например, Георгий или Вячеслав. Что ни говори, трудно идентифицироваться в великой и могучей... А Сергеев словно не думает вовсе об этом, пишет и пишет, все время пишет, всю жизнь пишет. Уже стариком стал, а все пишет. И в молодости, когда я с ним по стакану выпивал то в Домжуре, то в подвале ЦДЛ, он всю дорогу писал.

Искусство прозы требует работы над незаметными для читателя вещами. Например, над соотношением изображения, авторской речи и диалога. Сергеев понимает, что сплошной диалог говорит о малоталантливости, поэтому у него сильной стороной является изображение. Сергеев согласен со мной, что, соотношение основных приемов в прозе должно быть такое: 40 процентов - изображение; 50 процентов - авторская речь; и лишь 10 процентов - диалог.

С другой стороны, и многословие, лексический переизбыток, козыряние ·умением▌ писать приводит к размыванию литературы, к ее уничтожению. Вообще по большому счету искусство прозы состоит в балансировке между двумя гибельными свойствами: примитивизмом и рафинированностью. Сергееву это не грозит, поскольку, как мне кажется, он интуитивно (свойство таланта) чувствует меру. Сергеев понимает, что проза - это искусство, а искусство - это отбор. Но не надо забывать и о краеугольном камне, который строители отбросили. Но эти библейские строители были явно бездарны.

Леонид Анатольевич Сергеев родился в Москве в 1936 году. Литературой занимается всю жизнь. Как-то так случилось, что Сергеев печатался в ·Нашей улице▌ один 2001 год. Я напечатал его рассказы ·Мой великий друг▌ (┼ 1, 2001), ·Новогодний подарок▌ (┼ 2, 2001), ·Тот самый чудак▌ (┼ 3, 2001), ·Зверинец в угловой комнате▌ (┼ 6, 2001), ·Заколдованная▌ (┼ 11, 2001), ·Чудаки▌ (┼ 12, 2001), но не предполагал, что у него написано на четыре ·кирпича▌ по 700 с лишком страниц! Впрочем, при жизни писателю не нужно суетиться, ибо, как я сформулировал окончательно, писательство есть дело загробное. Вот все, кто читал при жизни какого-нибудь Пышкина, помрут, и никто и не вспомнит, где их могилка. А тома Леонида Сергеева засияют классическим блеском, поскольку в своей прозе Сергеев максимально раскован, освобождает себя от какой-либо ориентации на сюжет, персонаж, на читателя, то есть работает как Бунин, Чехов и Толстой. Освобождает себя от читателя в том смысле, что создает зрительный, цветовой, слуховой образ мира, не заботясь о том, может ли читатель вобрать в себя как нечто целое всю громаду многочисленных описаний природно-предметного мира.

Мейнстрим для Сергеева - это Москва, скорее даже душа москвича, с ее немыслимыми полюсами, напряжением между ними, антиномичностью. Взгляд Сергеева на московский характер обусловлен двойственной и оттого загадочной, заколдованной природой русского человека - европейски-азиатской.

Своеобразными воспоминаниями из детства называет Сергеев свою замечательную повесть ·Утренние трамваи▌, когда он пишет максимально ·изнутри▌ - собственного тела и души, анализируя мельчайшие ощущения, микроскопическую и всегда присутствующую томительность и странность связи человека с другими и с целым миром.

Я не отношу Сергеева к числу ·писателей с направлением▌, но мировоззрения я его, понятное дело, не лишаю, пробуя реконструировать это мировоззрение по художественным деталям. Здесь я подчеркну неприязнь Сергеева ко всякого рода отвлеченным, абстрактным схемам, к самоуверенному интеллектуализму. ·Ум всегда талантлив▌, - говорит Сергеев в одном месте, ценя ·талантливый ум▌ и испытывая антипатию не к интеллекту вообще, а к тотальному и рациональному схематизму. В отношении Сергеева я могу сказать, что он действительно мыслит, как и я, образами, полагая, что и философия начинается с удивления, тем более художество...

Достоевский как-то заметил: ·Я пишу длинно, потому что у меня нет времени написать коротко▌. В этом парадоксальном заявлении я вижу глубокий смысл, потому что небрежность и беспомощность автора обычно приводят к краткости, к примитивности, а ему кажется, что он добивается ясности формулировок в результате напряженной работы над словом. Но Чехов, рассказывая о труде писателя, писал кому-то, что лаконизм, как и точность словоупотребления, дается нелегко: ·Крайне трудно найти точные слова и поставить их так, чтобы немногим было сказано много, чтобы словам было тесно, мыслям - просторно▌. ·Краткость - сестра таланта▌, - утверждал Чехов. На что я саркастически бросаю, даже самому Чехову: сестра, удались от таланта! Все это помнит Сергеев, постоянно совершенствующий свой слог. Но Чехов писал пустоты между словами, то есть то, что мы называем подтекстом. Эти пробелы умеет вписывать в свои вещи и Сергеев.

Эффект приближения Сергеева к классикам как будто налицо, но мозаика рассказов складывается в парадоксальную картину, вдребезги разбивающую ·залакированный▌ образ классика. Что стоят, например, слова: ·- Кому ты, пьющий, нужен? - хмыкал на это Алексеич. - Только бабе, которая тоже пьет...▌ Противоречивость суждений персонажей - отличный противовес академической ·выстроенности▌ биографии: посмертные некрологи по стилю часто больше похожи на полемические статьи. Герои Сергеева, как и герои Чехова, Бунина и Толстого, никак не могут закончить спор, начатый при жизни писателей.

Стилистика Сергеева прямо на Бунина не очень похожа, однако есть одно дальнее сходство с некоторыми бунинскими текстами: тяжелая насыщенность, византийская смысловая многослойность. Сергеев любит писать про послевоенные нищие годы - тогда-то в Москве и была окраинная жизнь, даже не на окраине, нищая, в уцелевших пазухах полудеревенского существования.

Ремесло Сергеева сродни легкому полету знаменитой набоковской бабочки и нехитрому искусству гадалки. И то и другое принадлежит моменту, волнует нас здесь и сейчас. Назавтра будет уже не важно, сбылись или нет вчерашние предсказания литературной судьбы. Да мы и не сможем стать свидетелями торжества классика Леонида Сергеева, ибо все как один сыграем в ящик. Тем ценнее попытка ·остановить мгновенья▌, собрав персонажей московских улиц 60-70-80-90-х годов в эти пухлые тома. Озарения с бодуна и в завязку, в пивных, на вокзалах, на кухнях и чердаках. ·Чего вы стоите тут под дверями со стаканами?! Пошли отседова!▌ Так встречают добрых писателей в полутемных подъездах где-нибудь в Марьиной Роще или в Тушине. Окраины мира в изобразительной прозе Сергеева насыщены акварельной лиричностью, переходящей иногда в сладковатую пастозность кремового торта, однако с которым так приятно пить чай.

Конечно, Сергееву для идентификации нужно было бы прилепить к своей фамилии еще какую-нибудь узнаваемую деталь. Например, Сергеев-Тушинский, поскольку он живет недалеко от канала на улице Свободы, самой длинной в стране.

·Независимая газета▌ 02.03.2006