# Лиловые цветы

Ольга Владимировна Покровская

Студентка влюбляется в отчима и оказывается перед выбором: поддаться чувству, или сохранить себя, сохранить отношения с семьей, остаться человеком.

Журнал "Юность", ╧╧ 5, 6, 2017

Copyright Ольга Покровская 2017

══


Вита поняла, что любит своего отчима, Павла Сергеевича, дома, в среду, за чаем. Она подносила ко рту кружку, запивая кекс с изюмом, когда ее осенило, что человек, притулившийся к столу и мирно читающий бумаги, - ее жизнь, ее воздух, и она не может без него существовать. Вита глотнула и поставила кружку. Ничего не изменилось в их уютной маленькой квартире на Пресне - стена кухни, холодильник, сахарница с серебряной ложечкой, абажур, вечерние тени на мебели и стенах. Ошеломленная Вита несколько минут сидела, свыкаясь с открытием и недоумевая, отчего произошла перемена. Тем временем Павел Сергеевич задумчиво грыз шариковую ручку, подчеркивал в тексте, по преподавательской привычке, неудобоваримые слова и говорил Наталье Борисовне, Витиной маме:

- Нет, все-таки галстук у этого адвоката... экзотический. Человек с таким галстуком как-то, право слово, сомнителен.

- Может, у них принято, - вздохнув, пожала плечами Наталья Борисовна и еще мокрой от мытья посуды рукой - так, что блик от лампы подсветил костяшки пальцев - придвинула медовую вазочку.

- Не знаю. - Ореховые глаза отчима засмеялись. - Ни судья, ни прокурор шутовские колпаки не носят. Зачем же адвокату галстук с попугаями? Представляешь, я в институт приду? Студенты яйцами закидают... а он с милицейскими разговаривает. Какое к нему отношение у офицеров внутренних дел? Должен быть всем своим в доску...

Над семьей тяготел старинный процесс о захвате родственниками комнаты Павла Сергеевича.

Наталья Борисовна, не любившая судейской тематики, покачала головой, и уголки ее бесцветных губ уныло дрогнули вниз, как весовые стрелки.

- У них столько специфических тонкостей... это как люди с другой планеты.

Павел Сергеевич, полыхнув бумажным глянцем, перевернул лист.

- К сожалению, с нашей.

- Пятно посадишь, - предостерегла Наталья Борисовна. - Убери.

Павел Сергеевич негромко рассмеялся, и Вита, очнувшись, обнаружила, что его приятный смех электрическими разрядами пробежал по позвоночнику и что ей хочется нежиться в его смехе и щуриться от удовольствия.

- Да уж... мне тут работу сдали. Каких только нет на ней отпечатков! Стаканы, рюмки, кастрюли... энциклопедия посуды отметилась.

- Значит, занимались всерьез, - усмехнулась Наталья Борисовна. - Долго и вдумчиво.

- Если только...

Вита допила чай, звякнула чашкой и встала. Надо было спрятаться, переварить открытие в одиночестве, понять, что происходит и что делать.

- Уже? - встрепенулась Наталья Борисовна. - Возьми печенье...

Наталья Борисовна была заботлива с дочерью, и Вита благодарно принимала заботу, но сейчас ее кольнуло угрызение совести: она совершила вероломство; захватившее ее наваждение сильно, необратимо и принесет маме боль... и еще, мама сегодня некрасива. Мысли были так необычны, что Вита испугалась.

- Расскажи, что на объекте, - настаивала Наталья Борисовна. - Интересно.

Вита, будущий дизайнер, подрабатывала с приятелями проектами квартир. На "объекте" в Марьиной Роще они воплощали свои идеи - с помощью бригады ремонтников.

Павел Сергеевич - в знак согласия, что ему интересно, - поднял на Виту глаза, в которых заискрился золотистый свет абажура. Вита утонула в их глубине, судорожно вынырнула и отвернулась.

- Гостиная подготовлена под отделку, - стала рассказывать она. - Бетонная коробка отшлифованная. Оказалось, красиво! Пористый бетон... лаконичный... серый... брутальный. Даже просится так оставить.

- Боюсь, клиенту вашему не понравится, - возразила Наталья Борисовна недоверчиво. - Он же из этих... из крутых? - В ее голосе прозвучала брезгливость, и Вите пришло в голову, что мама несовременна. Она сама не жаловала крутых, а от безумного клиента они успели изрядно натерпеться, но мамин тон грешил ребяческой наивностью.

- Идея появилась, - продолжала Вита. - Я на подоконник поставила стеклянную вазу. Прозрачное синее стекло, толстое. За окном фонарь, и в вазе свет преломляется, как входишь - бросается в глаза, здорово. Бетонная пустота, и синее стекло горит. А теперь думаю по стенам пустить лиловый и зеленый... цветами какими-нибудь.

- Ох, намудрите вы там, - насмешливо протянул Павел Сергеевич, снисходительно улыбнулся, а Вите почудилась нежность в его лице, и стало еще страшнее. - Клиент поселится и через год шизофрению получит.

- Не получит. У клиента нервы крепкие.

Она вышла и в коридоре остановилась у зеркальца с парфюмерными флаконами. Пригляделась к отражению и убедилась, что все свежо, красиво, соразмерно - молодое лицо, сияющие глаза, чистая футболка, аккуратная прическа... в сравнении с мамой ее внешность несомненно выигрывала, но, отогнав предательское впечатление, Вита пыталась разглядеть печать морока - хоть какие-то следы - и не находила ничего. Все казалось прежним: душистые пузырьки, щелкающая бамбуковая занавеска, хрустальное бра - и Вита сделала вывод, что нельзя верить глазам, потому что мир уже был другим.

На кухне продолжался разговор.

- Конечно, хорошо бы комнату отсудить, - проговорил мечтательно Павел Сергеевич. - Мы бы туда переехали, Викушу в квартире оставили...

Ему хотелось быть правильным отчимом, как положено у приличных людей, и предлагать падчерице лучшее, но Наталья Борисовна не оценила его великодушия.

- На старости лет в коммуналку, - возразила она жалобно. - Всю жизнь хотела: если доживу до старости, в своем углу. Она молодая, ей флаг в руки...

- Ладно, - сказал Павел Сергеевич, шурша документами. - Пока делим шкуру неубитого медведя.

Супруги согласно помолчали.

- Влюбилась, похоже, - проговорила Наталья Борисовна приглушенно.

- Чего-чего?

- Влюбилась, говорю, не иначе. - Вита замерла, услышав мамино предположение. Отражение вздрогнуло, сморщилось и жалко поморгало мышиными глазками, а Наталья Борисовна, не видя реакции дочери, продолжала ласково: - Я, когда в молодости влюблена была, тоже, помню, лиловые цветы рисовала...


Поздним вечером, когда рассосались пробки, за Витой заехал ее молодой человек - Максим, и они поехали кататься по ночной Москве. Максим вечерами трудился в автосервисе и ездил на автомобилях, которые в данный момент доводил до ума. Сегодня он оказался на очередном монстре - черном, хищном, матово-блестящем.

- У тебя нет совести, - сказала Вита, деликатно отводя дверцу и с опаской проникая на переднее сиденье. - Если остановят, ей-богу, скажу, что незнакомы. Ты левый таксист.

Она шутила, но Максимова манера обращения с чужими машинами ее беспокоила всерьез.

- Не остановят, - сообщил Максим, улыбнулся своей неуязвимости и плавно, ювелирно маневрируя в придворовом парковочном хаосе, выехал на улицу.

- Почему? - Вита устроилась удобнее, пригрелась в мягком кресле и откинулась на подлокотник, рассыпав волосы. - Всех останавливают.

Он покачал головой.

- Не всех. Я езжу идеально... подозрений не вызываю... за что меня тормозить?

Они катились по пустынной Москве, сбрасывающей осенние листья. Максим выехал на Третье транспортное, и они понеслись мимо указателей и развязок, оставляя по сторонам искрящиеся огнями чудовищные гиганты. Наблюдая свечение усталого города, Вита покорно фиксировала в себе, словно со стороны, сосуществование разнородных тенденций: тихого восторга от обретения цели и смысла - и бьющегося в жилке на шее ужаса от преступной порочности этой цели. Два противонаправленных чувства боролись глубоко, практически не отражаясь на ее внешности и поведении. Она удивлялась, что параллельно еще может разговаривать с Максимом и даже давать ему советы.

- Как ты не боишься аварии, - озаботилась она. Она считала долгом уберегать Максима от опасностей - из-за очевидной вины перед ним.

- Не боюсь, - объяснил Максим, скользнув ладонью по рулевой обшивке. - Я просто смотрю по сторонам, глаза же есть... Если любишь машину, не попадешь в аварию. Они понимают. - Он посмотрел в зеркало заднего вида. - Отладишь, руками переберешь... она хорошие руки чувствует.

- Мистика какая-то, - пробормотала Вита. Сегодня было слишком много странного.

- Никакой мистики. Перед тем, как за руль сесть, надо с ней поговорить... спросить ее: ты на

меня не сердишься? Все в порядке? И когда трогаешься - понимаешь. Если у нее настроения нет - возвращайся на базу.

Он, отвлекаясь от дороги, повернулся к Вите и коснулся ее агатовым взглядом. Вита мысленно отстранилась, и ее кольнуло: до чего непохожи глаза близких к ней мужчин.

- А как у этого... чуда... с настроением?

- Не обижай технику, - велел Максим. - Она славная... ее сердить опасно. Один мужик у нас чинился... сядет за руль и рассказывает, как шину продаст. А машина не любит... И все из нее вынес: освежитель вынес... магнитолу демонтировал... чего ж удивляться, что потом чуть не всмятку в стоящие влетел, с управлением якобы не справился. Не надо было языком молоть.

Вита подумала, что Павел Сергеевич выигрывает в сравнении с Максимом: отчим даже не умел водить - не тратил силы на бездушные железки...

- Как-то просто получается, - возразила она. - Люби себе машину, и в аварию не попадешь.

- Сложно. Это уметь надо.

- Что - уметь?

- Ну, это. Чувствовать.

Максим покосился на Виту - ей почудился намек, но она задумчиво кивнула, соглашаясь. Фраза оказалась созвучна ее настроению: надо уметь чувствовать. Вот ей бы хотелось любить, как нужно, Максима - честного, умного, деятельного, открытого... - а она, хотя нельзя категорически, любит Павла Сергеевича и ничего не может поделать.

- Еще, конечно, управление, - продолжал Максим после паузы. - Вся лирика годится, если управлять умеешь.

Максим водил с детства, знал все тонкости, участвовал в каких-то учениях - или показательных выступлениях - по экстремальному вождению и вообще держал руку на пульсе.

- А легко пересаживаться на разные? - спросила Вита, любопытствуя. - Если я научусь водить на одной, сложно на другую переучиваться?

Ощутилась - по аналогии - невозможность перехода от человека к человеку, но Вита промолчала. Максим пожал плечами.

- Вообще-то... если ты ложкой есть научилась - что именно есть, большой роли не играет.

- Очень отличаются?

Вита сдерживалась, боясь проговориться вслух: что касается мужчин, то очень, очень...

- Бывает. Как-то лимузин пригнали. - Максим засмеялся. - Ребята ночи дождались... сели, поехали. А он специфический. Длинный, как автобус, но только гармошки у него нет. На нем лучше по прямой ездить. Короче - в поворот не вписались... хорошо еще, не снесли никого.

Вита смотрела на зеленоватое небо, на московские огни, и ей было тепло, уютно и отчего-то комфортно сознавать - а иллюминирующие уродцы подтверждали, она была уверена в их мнении, - что все-таки любить Павла Сергеевича - это прекрасно и правильно.

- Отвези меня на объект, - попросила она после того, как они долго катались по скоростным магистралям и по затененным аллеям парка около Университета и по набережной вдоль Воробьевых гор. - Люся подъехать обещала... надо посмотреть, что наши работники наворочали.


В Марьиной Роще у подъезда они долго целовались в машине - и Вита, целуясь с Максимом, испытывала не угрызения совести, а привкус странного сочетания: удовольствия от поцелуя и восторга от влюбленности. То, что слагаемые относились к разным людям, казалось несущественным. Ей нравилось, что они целуются, что пахнет сигаретами и шерстью, что машина блестит - а сердце радостно колотится, привыкая к новому чувству. Опомнившись, Вита вернулась из мира иллюзий в реальность: если она уважает себя, то надо делать выбор и не пачкаться одновременной снисходительностью - а значит, с Максимом придется расстаться. Но путаница в мыслях препятствовала каким-либо внятным объяснениям. И объяснить такое... хотя бы просто произнести вслух... Вита была пока не в состоянии. Простейшим способом показалось затеять ссору, а потом обидеться. Мало ли кто и как ссорится? Иногда люди становятся заклятыми врагами из-за ерунды, не стоящей выеденного яйца... Поэтому она заявила, что сама хочет водить машину.

- Когда я поеду? - спросила она капризно.

Она знала, что для Максима это принципиальный вопрос и что он не изменит мнения.

- Никогда, - возразил он спокойно. - Опять двадцать пять? Сказал же - получи права. Без прав на улицу не пущу. Я знаю, чем это кончается.

- Но я же аккура-а-атно... - заканючила Вита, просительным нажимом указательного пальца образуя сальные пятна на гладкой панели. - Я же спосо-обная...

- Хоть гениальная. Почему на самолет никто не рвется? А с машинами считают, само получится. Результаты вон - каждый день на дорогах видим. Не глупи, выучу на аса... только надо серьезно браться...

Наткнувшись на ожидаемое препятствие, Вита радостно кинулась в свару.

- Ты ко мне относишься как к полной дуре! Ты считаешь, что я идиотка!..

Испуганные доводы Максима игнорировались. Покричав, Вита выжала слезу и выскочила из машины, по-хамски хлопнув нежной дверью:

- Уезжай! Видеть тебя не хочу.

Как следовало ожидать, оскорбленный Максим поник, завел двигатель слегка дрожащими руками и молча уехал на ночную работу, а Вита поднялась в квартиру и открыла дверь ключом. Непроизвольно нахмурившись, вошла и защелкнула за собой замок. После ссоры у нее кошки скребли на душе. Не уходило из головы видение несчастного Максима, выражение его лица - тем более что Витины ладони еще фантомно ощущали колющую шерсть Максимова свитера. Хотелось немедленно позвонить, с горячими извинениями за мерзкую сцену, но Вита удержалась: было чересчур стыдно. Придумалось оправдание, что Максим за рулем и звонок помешает. В квартире было темно, и Вите не хотелось зажигать света. Она разделась, прошла в бетонную гостиную и застыла на пороге, впитывая отблески фонарных лучей, преломляющихся в синей вазе на окне. От своеобразной красоты пустого помещения с грубыми стенами ей стало легче. Бетонный пол внушал иллюзию нордического холода. Самым комфортным казался деревянный подоконник, Вита села рядом с вазой, склонила голову и долго смотрела на игру света, потом за окно, где начал накрапывать дождик и зеркальные лужи покрылись мелкой рябью.

Пришла подружка Люся, принесла аромат ванильных духов, зажгла свет. Даже испугалась слегка, когда обнаружила Виту.

- Господи, ты? Медитируешь? А я подумала - что за фигура... вдруг ребята кого оставили... пьяного... мало ли.

Она вошла в бетонную комнату и поставила на пол пакет с едой. Нагнулась и миниатюрной щеточкой аккуратно почистила замшевые сапожки.

- Проверила, что сделали? Стяжку в спальне? А уровень?.. А Рафик где? Ушел?

- Наверное, - ответила Вита уныло, наблюдая за Люсиным прихорашиванием и полагая ничтожной утрированную заботу о внешности.

- Слава богу. - Люся сняла плащ, бросила его на картонную коробку в прихожей и пожаловалась на бригадира: - Я не могу: он берет меня за руку и гладит. И в глаза заглядывает. Может, у них так принято... но неприятно, ей-богу.

Вита, почуяв во внешних проявлениях родственную душу, посочувствовала Рафику:

- Он в тебя влюблен, - подсказала она.

Люся нахмурилась.

- Нет уж, не надо.

- Кто же спросит, - сказала Вита со вздохом. - В таких делах...

- Что за тон трагический? Давай поедим лучше.

- Петю подождем?

Люся горестно покачала головой.

- У него сегодня драка по расписанию.

Люсин приятель Петя был болельщиком, и раз в неделю в назначенном месте ему вменялось в обязанность драться с болельщиками другой команды.

- Хоть бы нос залечил, - посоветовала Вита.

Люся всплеснула руками.

- Хоть связывай! Как это называется?.. Привычный вывих? перелом? Как новый препод приходит - вся группа Петьке: сделай, мол, носом. И Петька под фанфары делает мордой вбок, и нос у него ложится на щеку, а препод в обмороке. Женщины особенно в восторге бывают... у тебя Макс нормальный, не то что...

Они отправились в кухню - где ремонтные работы близились к завершению и можно было существовать по-человечески, - развернули на барной стойке пакеты, разложили домашние пирожки с капустой, которые пекла Люсина бабушка, разлили минеральную воду с пузырьками и принялись ужинать.

- Я придумала, какие стены в ту комнату, - сказала Вита, набивая рот. - Завтра нарисую.

- Ладно, - согласилась Люся, смахнула крошки с клетчатой юбки и, приглядевшись к подруге, спросила:

- Ты чего в миноре? С Максом поругалась?

Вита ждала этого вопроса для того, чтобы услышать собственный ответ. Потому что она не знала, как сформулировать произошедшее. Она приложила руку к холодному стакану, а потом к горящей щеке и ко лбу, чтобы немного успокоиться.

- Я, кажется, влюбилась, - проговорила она виновато. - Не знаю...

Люся заморгала перламутровыми веками. Ей казалось, как разумеющееся, что подруга давно влюблена - ведь она встречается с Максимом, значит, их отношения объясняются естественно.

- В кого?

Вита замялась.

- В Павла Сергеевича.

- В кого-кого? Из института кто-нибудь?

- Нет же! В отчима... ну, мужа маминого.

Люся поставила стакан, поправила воротничок блузки, покачала головой, взглянула на Виту и спросила, чуть заикаясь от смущения:

- Он что, к тебе приставал?

Вита даже засмеялась.

- Ты что, он? Он слов-то таких не знает.

Люсино смущение усилилось, она покраснела и, чтобы скрыть это, откусила пирог и запила водой. Она явно не знала, что говорят в таких случаях.

- Кошмар... И что делать думаешь?

- Не знаю, - созналась Вита. - И так мысли скачут весь день. - Она, видя, что Люсе разговор неприятен, да и мало что недалекая подруга подскажет ценного, переменила тему: - Я придумала, как стену...

Люся снова покачала головой и перебила.

- Покайфуешь - и забудь, как страшный сон. Это же мама... - добавила она.

- Мама... - повторила Вита машинально. Она надеялась, что Люся или поймет ее, или даст убедительный совет, но выходило по-другому.

Возникла пауза. Люся подвигала стакан по барной стойке, вытерла прилипшую краску и проговорила грустно:

- У меня знаешь как было? Бабушка раньше говорила, что мама умерла.

Вита содрогнулась.

- Зачем?

- Так. А когда я пневмонией заболела, лежала и думала: если умру, то ничего... маму увижу. Плохо было очень. Медсестры говорили: у нас эта койка смертная, на ней все... - Люся подняла кроткие глаза, и взгляд затуманили воспоминания. Эти внутренние видения были важнее Виты, Витиной влюбленности, ремонтов и квартир. Потом она вздохнула. - Умерла бы, наверное. Тетка навещала, я обмолвилась. Ее как переклинило, она аж почернела: выбрось, говорит, из головы, мать твоя жива-здорова, в Англии с мужиком... У них с бабушкой скандал был, тетка, говорят, ногами топала, кричала: уморишь, мол, девчонку по злобе своим враньем...

- И помогло?

- Наверное, помогло. Может, я от того и заболела, что хотелось к маме - подсознательно, знаешь.

Вита никогда не слыхала от Люси сокровенных признаний, но они оставили ее равнодушной: не были созвучны ее проблеме, скорее наоборот.

- Ты с ней связывалась? - спросила она для проформы.

- Адреса нету, узнавать надо. Но когда-нибудь... обязательно. Она же не старая еще и не больная. Тетка говорила - мать-то, мол, у тебя об дорогу не расшибешь, всех нас переживет...

- Н-да, - сказала Вита, чтобы хоть что-нибудь сказать.

- А ты маме гадость хочешь сделать... - Люся добавила твердо: - И не нужен тебе отчим.

- Нужен, - возразила Вита и с ужасом поняла, что говорит правду, и с ее открытия самое сложное только начинается - а все настроены против нее, и тем более неизвестно, как отнесется к ее состоянию Павел Сергеевич... и надо ли ему говорить... и как...


Прошло несколько дней - Витино настроение ухудшалось, она мрачнела с каждым днем. Радость от полноты впечатлений прошла, сгустился раздражающий туман, и стало непонятно, как быть. Павел Сергеевич ходил, улыбался, разговаривал, обедал, смакуя мамины котлеты по-киевски, спал в соседней комнате, но его присутствие уже не услаждало, вызывая лишь усиленное сердцебиение. При звуках его голоса у Виты мучительно темнело в глазах. Конечно, он ничего не замечал, и ее - до потери контроля - тянуло, соблазняло подать ему знак, хотя что делать после этого знака, она не знала. Воображала только, какой взрыв вызовет неуместное признание. Потом тягостная обстановка в квартире несколько разрядилась. Приехала в гости подруга Натальи Борисовны - Марина Львовна - и остановилась передохнуть на пути между подмосковным городком и аэропортом Шереметьево, откуда ей надлежало вылетать к командированному мужу. В аэропорт Марину Львовну должен был отвезти любовник, связь с которым тянулась так долго, что это время было соизмеримо с продолжительностью брака. Ситуация за долгие годы устаканилась до абсолютной стабильности, все близкие привыкли к положению вещей, и, кажется, муж Марины Львовны мирился со своим статусом - тем более что ведущим в этом трио была сама Марина Львовна. Она вообще была женщина боевая, и в квартире закипела бурная деятельность.

- Наташка! - летело из разных уголков попеременно. - Почему на грибы не приезжали? Опята охапками собирали... все лень беспросветная! На двери пятно - дай тряпку, помою!.. Это варенье или вино открывали? Смотрю, легкомысленному образу жизни предаетесь!.. А куда я сумку задевала? Надо косметику переложить, лосьоны-кремы в мелкие пузырьки перелить... а то отберут на регистрации... Тапочки... я тапочки не взяла, как думаешь, купить, пока не поздно? По их ковролину весь мир грязными ногами шлепал, зараза бог весть какая... Ой, я пирог знаю, давай испеку, пока минутка есть!..

Пирог она сожгла, лосьонами заляпала диван, но никто не обижался на Марину Львовну, ей прощали и избыточную энергию, и сомнительное семейное положение.

- Хорошо тебе, - вырвалось у Натальи Борисовны, охотно подчинявшейся ураганному натиску подруги - после окружающей Виту ауры недоброго уныния. - Смена обстановки - развеешься.

- Одни проблемы! - кричала Марина Львовна. - Все собрать, ничего не забыть... что с собой, что в багаж... Главное - не положить в ручную кладь маникюрные ножницы, как в прошлый раз... Не дай бог, Димка не вовремя будет... в пробку попадем...

Наталья Борисовна, услышав упоминание о любовнике, потупила глаза, но сделала вид, что все в порядке.

- Или Женька в аэропорт опоздает. Чем больше промежуточных звеньев, тем больше вероятность, что что-нибудь накроется... Слышишь, Наташк, в последний, раз, когда летела, на регистрации объявляли: кто забыл ремень для брюк, подойдите на пункт контроля. Долго объявляли! У них, наверное, и штаны забывают... Стресс. Другой, может, всю жизнь не разувался и спит в башмаках гнилых, а тут нате...

Она говорила о своих мужчинах, не скрываясь, как будто это было нормально, и окружающие невольно проникались ее убежденностью.

Приблизительно минут через десять после того, как Марина Львовна переступила порог, она постреляла по сторонам проницательными глазами, просветила домочадцев всевидящим рентгеном, моментально уяснила, что происходит, и остановила на Вите страшный взгляд. Адресат негодования отворачивалась, потом ей стало смешно, потом - от прикосновения грязных мыслей Марины Львовны - неприятно. Просматривая каталог продуктовых скидок, она сделала вид, что поглощена сравнением цен: старательно отмечала галочками позиции, достойные внимания, и демонстративно не замечала гостьи, многозначительно снующей мимо комнаты.

- Все-таки надо тапочки, - решила Марина Львовна, устав от игнорирования своей персоны. - Далеко лавка какая-нибудь?.. Пускай Виктория проводит.

Наталья Борисовна, которая ликвидировала последствия кулинарного творчества Марины Львовны, удивилась - та знала их район как собственный подмосковный город.

- В универмаге бывшем. Пятьсот лавок, и торговый центр выстроили...

- Лучшую и покажет, из пятисот. Виктория! Уважь старую тетку. Прогуляешься.

Скрытая угроза вынудила Виту согласиться - с предчувствием, что требование неспроста.

Они спустились. Светило скудное солнце, по асфальту мело последними в сезоне желтыми листьями, на ободранных до чернозема газонах валялись пузатые пакеты, набитые листвой, и Марина Львовна картинно зажмурилась:

- Благодать какая! Уезжать не хочется.

Она шла собранная, организованная, чеканя шаг, готовая к переездам, перелетам, унизительным процедурам в аэропорту, и шелковый оранжевый шарфик горел у нее на шее, как флаг. Уделив приличное время красотам погоды, она с неуклонностью прожектора переключила внимание на Виту и уставилась с мрачной миной.

- Ты чего это, дорогуша? Чего зенки-то свои бесстыжие пялишь, куда не следует?

Вите не случалось бывать предметом неудовольствия Марины Львовны, и она в полной мере обнаружила, как это неприятно. Отвернувшись, она пробормотала с досадой:

- Что вы говорите...

Марина Львовна издевательски наслаждалась безошибочной наблюдательностью.

- Уж я-то, верно, знаю, что говорю - как думаешь? Глаз - алмаз, не проведешь. Сбесилась - на старого, лысого мужика пялиться? Жизнью трепаного? Ты не воротись, не воротись. Губы-то не дуй, как мышь на крупу. На близких людей грех обижаться, я по дружбе предупреждаю. Выбрось из головы. - Она понизила голос, как заправский заговорщик. - Добро бы - из-за чего? Его через десять лет на свалку списывать, а тебе еще лет сорок козой скакать. Мать-то в кои-то веки свет в окошке увидела, и тебе надо влезть, как слон в посудную лавку. Чего, молодых ухажеров не стало? Шепни, - она игриво подмигнула, покоробив Виту. - Я тебе полк приведу. Здоровых, крепких... в полной боевой готовности.

Она остановилась, достала зеркальце, проверила макияж и кое-где коснулась пуховкой - по привычке делать много дел одновременно.

- Вы о чем? - притворилась Вита.

- О том, дурочкой-то не прикидывайся. - Марина Львовна облизнулась и закрыла пудреницу. - Если я вижу, то и люди... и мать увидит. И его еще с толку сбивать.

Вита поняла, что оправдываться бесполезно, и помимо ее воли у нее вырвалась жалоба, которая давно просилась с языка - кому-нибудь, все равно кому, кто бы понимал, что с ней происходит.

- Он... - пролепетала Вита. - Меня не любит...

Марина Львовна насмешливо взмахнула белой сумкой, хлопнув себя по ноге. Она готовилась поражать воображение попутных пассажиров неотразимым щегольством, а не выслушивать нытье зарапортовавшейся девчонки.

- Кто про любовь говорит? Как же старый мужик от молоденькой откажется? Смотри, Виктория! Всем жизнь испортишь - матери, себе и ему.

Вите сделалось физически больно от цинизма бесцеремонной гостьи.

- Что вы так... ей-богу...

- Грубо? А как с вами? Слушай - я правду говорю. Жизнь - она вообще грубая. Главное, подумай глупой головой: чего добиваешься?

Вита покраснела и опустила глаза - ей казалось, что все прохожие смотрят на них и знают, о чем они говорят, а Марина Львовна погрозила кроваво-красным ногтем.

- Молчишь? Правильно. Потому что добиваться нечего. Мать стерпит... мать всегда костьми ляжет. И что в результате? Уйдете, квартиру будете снимать? На какие шиши?

Вите кощунственная определенность не приходила в голову, и она вздрогнула.

- Сядете матери на шею? - невозмутимо продолжала Марина Львовна. - За что ей такое? Тебя тянула, как могла - и вот, получай от дочки подарочек...

Она вздохнула и устремила взгляд из-под крашеных ресниц на крыши домов, словно был там нужный текст для убеждения - в далеких стенах и окнах.

- И сложится у вас, - продолжала она с горечью. - Будете втроем жить и друг друга ненавидеть. Что я, не знаю... как свинские отношения складываются? С меня-то пример не бери. Думаешь, здорово живется? Вот мы. Димка подарки на Восьмое марта искал, купил кухонные комбайны. Мне и Дашке, жене своей. Одинаковые. Все знают... Перед Пасхой звонит - объясни Даше, как блендером пользоваться. Трубку ей дает. Так и поговорили. Даша - сквозь зубы... и я - сквозь зубы. А Женька? Принесла я комбайн домой... он даже не спросил: что, откуда. Берется что-то в доме - он не спрашивает. Так лучше... на ответ не нарываться. Зимой язву нашли... живой человек, нервы не железные... Лечим. Существуем - единым человечьим общежитьем. Все привыкли...

Она взяла Виту за плечи и повернула к себе. - Хочешь так? Это в теории красиво: любовь... страсти... А на деле свинство. И будешь жить в свиной луже, брюхом ползать.

Она отпустила Виту, вспомнив про первоначальную задачу:

- Да... язва у Женьки. В аптеку еще надо - лекарства купить. Мужа лечить буду. Так-то.

- Я постараюсь... - через стыд выговорила Вита. - Вы только маме не говорите.

- Эх... о чем думать. Я-то не скажу. Да что Наташка - глаз нету? И поумнее тебя будет. Сама не догадается?

Она поднесла к Витиному носу кулак:

- Смотри. Я манерничать не буду. Если что - в бараний рог согну, не посмотрю, что деточка любимая.

Вита поплелась следом. С одной стороны, было неловко, что Марина Львовна разгадала несложную шараду, а с другой стороны - отлегло от души, потому что пугающие слова были сказаны своим для семьи человеком, почти родным, и теперь Витины чувства признали официально.

Покупательницы остановились у первого киоска, приобрели махровые тапки, пригодные больше для спальни, чем для публичной зоны вылета, и вернулись. Когда Вита открывала дверь, она услышала, что Наталья Борисовна разговаривает по телефону.

- Господи, Максим, будь умнее, - говорила она. - Должен быть кто-то умным из двух идиотов...

Услышала, что открылась дверь - осеклась и положила трубку, а Виту неприятно впечатлило, что мама разговаривает с Максимом. Тому лучше бы было исчезнуть, не напоминать, как гадко Вита с ним поступила, и тем более - не звонить Наталье Борисовне.

Остаток дня Вита провела у себя в комнате, избегая показываться Марине Львовне. Потом приехал Дима, повез Марину Львовну в Шереметьево, и Вита, воспользовавшись тем, что Наталья Борисовна завозилась в кухне, развернула постель и улеглась. Она долго ворочалась с боку на бок, путаясь в мыслях, в словах улетевшей Марины Львовны, которые возникали отчетливо, словно мимолетная гостья стола в комнате и выговаривала возмутительнице спокойствия снова и снова. Вита нафантазировала, что Марина Львовна всегда ее недолюбливала, терпела ради подруги, и через десять минут она была уже совершенно уверена в обидном предположении как в непреложном факте. Потом вдруг тихонько открылась дверь, вошла Наталья Борисовна, и Вита замерла в неудобной позе. Ей панически примерещилось, что Марина Львовна поделилась с подругой сделанным открытием.

- Ты спишь? - спросила Наталья Борисовна шепотом.

Вита, у которой сразу затекли ноги, руки и остальные части тела, не отвечала.

- Спи, спи, - согласилась Наталья Борисовна, но не ушла, а замешкалась. Встала у окна, распахнула приоткрытую форточку и закурила. Она давно бросила курить - бралась за сигареты, если сильно нервничала, - а Витино сердце ушло в пятки и заныло. Едкий дым почувствовался в комнате.

- Знаешь, - прошелестела Наталья Борисовна, и Вита не поняла, с кем она разговаривает - с Витой или с собой. - Я очень люблю Пашу. Может, не видно со стороны, но люблю...

Виту затрясло; она была уверена, что кровяная пульсация слышна Наталье Борисовне - и еще всему многоэтажному дому.

- С ним хорошо, - продолжала Наталья Борисовна, затянувшись. - Спокойно... Когда я жила с твоим отцом - все время как-то на взводе... в напряжении... Думала - наверное, так надо. Только с Пашей поняла... что можно любить и быть спокойной.

Вита обнаружила, что у нее чешется плечо и локон упал на лицо - но она закусила губу и не шевелилась.

- Он, когда первый раз в гости пришел, тебе принес игрушку... слоника резинового... Не помнишь? Я отобрала. Гордая... А потом... не хочу рассказывать. Ты не спишь? Ладно... все равно не хочу.

Вита затаила дыхание, но это не помогало: ее колотило еще сильнее.

- А когда вместе стали жить - не помнишь - ничего у нас не было поначалу... Только бабушкины щипцы для пирожного. Всего-то иногда - черствый хлеб... а я порежу... сидим чинно, берем по кусочку щипцами. Сумасшедшие!..

Она вздохнула, погасила сигарету о цветочный горшок, раскрошила бычок пальцами и ушла, осторожно прикрыв дверь.


В выходные Павел Сергеевич собрался съездить к маме в Сокольники. Алевтина Андреевна жила одна, и ей периодически требовалась помощь сильных рук: помыть, убрать, починить... Сейчас она просила разобрать антресоль, на которую уже не могла залезть. Окрыленная Вита, забыв предупреждения, напросилась с отчимом. Она шла рядом по улице и не верила счастью: наконец-то она наедине с Павлом Сергеевичем, никто не мешает, и они могут разговаривать. Было холодно, моросило, но Вита чувствовала, что много света и дышится полной грудью. Павел Сергеевич тоже шагал уверенно, шутил, смеялся, и Вита была убеждена, что его отличное настроение - от Витиного присутствия.

- Как поживает твой Максим? - спрашивал Павел Сергеевич лукаво.

Вите его вопрос казался пустым кокетством, но она охотно принимала участие в игре:

- Ничего... нормально.

- Он в немилости нынче?

Вита со смехом, без жалости к несчастному Максиму, объяснила:

- Надоел он немного... скучноват иногда бывает.

- Ну, знаешь, - объяснил Павел Сергеевич снисходительно, с высоты положения солидного мужчины, на которого смотрит с обожанием молодая девушка. - Приличные люди часто кажутся скучными. А шалопаи, бестолочи - море обаяния. Смени гнев на милость. Я сам бывал в молодости скучен... и сейчас, признаться, не клоун.

- Как с ним еще, - пожаловалась Вита, протягивая руку и ловя дождевые капельки. Она предпочла бы обнять Павла Сергеевича, но сдерживалась. - Он в технике бог. Машины чувствует, как себя. Серьезно, когда про машины говорит - слова находит, чувства появляются. А про людей - в ступор впадает, люди у него как чушки.

- Важно, чтобы ты не чушка, - проговорил Павел Сергеевич, поддразнивая ее. - Или он к тебе по-машинному?

- Не знаю, - сказала Вита.

- Он лиричный мальчик, - свысока продолжал Павел Сергеевич, потворствуя Витиной жестокости. - Брат-то его закончил? Странно, что разные братья... А Люськин охламон как существует? Он у нее, кажется, неформал?

- Не совсем, - возразила Вита. - Он болельщик.

- Это такие - безумные, с шарфами? С дудками? В шляпах?

- Нет, - объяснила Вита. - Он человек солидный.

Она смотрела на Павла Сергеевича, на зачесанные надо лбом редеющие волосы, на его старую кожаную куртку - сильно потертую, но аккуратную, подшитую мамой в нескольких местах, - и одеяние казалось достойным и выгодно отличающим отчима от пижонов, одетых с иголочки: было в этой куртке что-то от благородной старины.

- Болельщиком сейчас, - озаботился Павел Сергеевич, - быть опасно.

Вита удивилась.

- Почему?

- Смотрю... убивают их почему-то часто.

- Просто страха в них меньше. И драться привычные. Петя тоже такой - дерется. По расписанию... по четвергам.

Павел Сергеевич весело взмахнул руками:

- Национальная русская забава! С этим шутить нельзя - народ сейчас такой, покалечат...

- У них по понятиям, - возразила Вита, заглядывая ему в глаза. - А в вашем институте много неформалов?

- Вряд ли, - задумался Павел Сергеевич. - У нас люди вменяемые, скучные... пара скоморохов на институт попадется, и ладно. А вот в наших краях колледж предпринимательства - уж не знаю, что они предпринимают... но как в автобусе увидишь: либо волосы зеленые... либо пузо голое в феврале... или замок амбарный в ухе - точно, в колледж едут. А наши - вроде твоего Максима.

- Только не ты, - вырвалось у Виты.

- Не я? - Павел Сергеевич немного смутился.

- В каком смысле?

- В таком... ты не скучный.

Павел Сергеевич запнулся, справился с легкой облачностью, мелькнувшей по лицу, замял разговор, но Вите показалось, что он приосанился и выпятил грудь.

Когда приехали к Алевтине Андреевне, закипела работа в четыре руки. Павел Сергеевич, рискуя свалиться со стремянки, полез на антресоль, а Вита отскребла безнадежную ванную, вымыла раковину и стала помогать отчиму, который разгребал бездонные кладовые.

- Держи! - кричал он Вите весело, сгребая кипы грампластинок, к которым лет тридцать не прикасалась человеческая рука. - Принимай! Осторожно... тяжелые!

- Держу! - с готовностью отзывалась Вита, и гора мусора у двери росла.

- Валенки... осторожнее с валенками... в них пыли килограмм... надо было маску достать.

Алевтина Андреевна - старенькая, очень сгорбленная - придвинула скамеечку и молча наблюдала за работой, обтирая рот батистовым лоскутком. Так же бессловесно она поила их жидким чаем, поглядывая то на одного, то на другого. Павел Сергеевич набил сумку на колесах пластинками и повез на свалку. За ним закрылась дверь, а Алевтина Андреевна ушла в комнату. Появилась и протянула Вите старинную картонную коробочку.

- Возьми, - проговорила она сухо.

Вита открыла - на шелковой подушечке лежали золотые аметистовые серьги.

- Это мне? - забормотала она удивленно. - Что вы... спасибо...

Алевтина Андреевна никогда не проявляла к ней симпатии - Вита была уверена, что старушка не узнает ее в лицо. Серьги выглядели дорого и сдержанно, а коробочка пахла затхлостью, валерьянкой и лежалой бумагой - наверное, покоилась до времени на дне комода рядом с фотографическими альбомами, пожелтевшими письмами, старыми открытками и памятными предметами.

- Возьми, - повторила Алевтина Андреевна. - Покупаю... его покупаю. Оставь его в покое.

- Что? - поразилась Вита, вспыхивая. Она почувствовала себя стоящей голой на людной площади. Если чужая старушка видит Виту насквозь, значит, любой может проникнуть в тайну так же легко.

- Оставь в покое, - сообщила Алевтина Андреевна бестрепетно, и Вите стала понятнее привычная уступчивость Павла Сергеевича, выпестованная жестким воспитанием. - Это плата. Бабушкины... дорогие... соседка в антикварный носила, оценивала. Но без обмана: уговор - значит, уговор.

Вита не знала, как реагировать. Удивиться? Оскорбиться?

- Спасибо, не надо, - проговорила она, отталкивая странный подарок. Но Алевтина Андреевна сильной рукой запихнула коробочку ей в карман - Вита испугалась, не ударит ли ее старушка. Кажется, она легко могла затеять потасовку.

- Возьми, сказала! - Вита приготовилась, что ее патриархально оттаскают за волосы. - Я лучше знаю. - В скрюченной фигуре возникла монументальная величественность, не зависящая от видимых форм. - Покупаю, поняла? Умоляю! Оставь...

Мутные глаза отдавали безумием. Оторопевшая Вита молчала, и тут вернулся неуместно бодрый Павел Сергеевич.

- Знать бы, кому отдать! - сказал он, запыхавшись. - Ценители, наверное, по всей Москве ищут, а мы на помойку несем...

Алевтина Андреевна грозно сдвинула брови, но Вита не подумала ее выдавать.

Когда возвращались, она с недоумением прокручивала в памяти унизительный эпизод, и коробка с серьгами, казалось, обжигала через карман пальто. Вита неприятно угрызалась: зачем не отдала сразу? И оправдывала себя: а что прикажете - затеять скандал, разыграть оскорбленную невинность?.. Ежась при воспоминании о старушкиной повадке, она не сомневалась: такой номер бы и близко не прошел... Прибила бы хозяйка - без сомнений и ментальных препятствий... Вернуть... как же вернешь, когда она такая - ненормальная... Прийти в гости и незаметно оставить? Конечно, серьги были очень красивы. Но принять их после чудовищного условия - невозможно... Вита машинально обходила лужи, перепрыгивала под трамвайный перезвон через стыки рельсов, а Павел Сергеевич, чувствуя ее угнетенное настроение и недоумевая, отчего так произошло, спрашивал, удивляясь молчанию:

- Как ваш объект? Долго отделывать?

- Что-то застопорилось, - пожаловалась Вита в тон испорченному настроению. - Надо администратору показать наброски - а он не едет... Кухню сдали - кислотный бред... но он сам хотел. Говорили, заказчик приезжал - доволен остался...

Павел Сергеевич покосился на шумную компанию в конце улицы.

- Заказчика так и не видели?

- Нет... - призналась Вита. - Когда он приезжает, администратор всех выгоняет... чтобы не отсвечивали.

Павел Сергеевич недоверчиво покачал головой.

- Ох, не нравится мне такой подход.

- Да, дикость, - согласилась Вита и вспомнила, что сейчас столкнулась с аналогичной дикостью.

- В девяностые такое было чревато... - начал Павел Сергеевич, но осекся и сказал: - Он у вас законспирированный... ворюга, что ли, большой?

- Не знаю. - Вита поглядывала на отчима, и ей думалось, что в институте множество молоденьких студенток, они тоже могут смотреть обожающими глазами... интересно, как он себя ведет, если влюбляются - а что влюбляются, она теперь, заклеймив подружек по несчастью как неуравновешенных дур, могла бы поклясться. Немедленно с явившимся озарением она возненавидела всех его студенток и весь его институт.

- А приходи посмотреть. - У Виты проснулась отвага отчаяния, и она решилась: - У нас интересно. Посмотришь, дашь совет.

Она улыбнулась сквозь слезы и почувствовала, что ладони взмокли от приступа безнадежности. Тень пробежала по лицу Павла Сергеевича, теперь она была очевидной, и Вита уверилась: он понял, о чем речь.

- Что ж, - сказал он неуверенно, не глядя на нее, точно сердился. - Быть может... имеет смысл... посмотреть на ваши творения. Время выбрать... в институте со временем у меня...

Вита сжала коробку в кармане пальто, извиняясь за грядущее нарушение договора, подписанного помимо воли, и уныло подумала, что есть выход, она подержит серьги, а потом вернет, обязательно вернет... проникнет в квартиру и подкинет... или пошлет по почте.


В выходные на семью свалился нежданный визитер - бывший однокурсник хозяев Иван Кириллович. Иван Кириллович был человеком беспокойного нрава и образа жизни; кривая сложного пути часто выбрасывала его из семейной рутины на обочину, и он являлся на жительство к друзьям. Признаком временного бесприютства был знаменитый "крокодиловый" портфель, выдавший виды и со временем превратившийся из экзотического предмета роскоши в повседневный атрибут или знак кораблекрушения. В крокодиловом портфеле, как правило, лежали необходимые предметы: тапочки, белье, бритва, пара бутылок с алкоголем и пачка текущих документов. Выпадения из правильного круговорота событий Иван Кириллович воспринимал как веселое приключение и не впадал в депрессивное настроение. Стоило ему появиться, в доме все начинало ходить ходуном.

- Здорово, Виноградова! - приветствовал он Наталью Борисовну ее девичьей фамилией. - Здорово, Павлик! Погрязаете в быте? Я к вам... примете бизнесмена на постой?

- Что с тобой делать, - согласилась порозовевшая от оживления Наталья Борисовна, пока Павел Сергеевич обнимался с закадычным приятелем. - Опять Ксюшка? - Она имела в виду жену гостя. - Или бизнес не пошел?

Гость легкомысленно махнул рукой.

- А... фигня. Так.

Все смеялись от души: когда рядом находился Иван Кириллович, никто не падал духом.

- Между прочим, - выговаривала Наталья Борисовна. - Двое у нас бизнесменов - ты и Влад, а исторический человек - ты один.

- Он никакой не бизнесмен! - взревел Иван Кириллович, обидевшись на сравнение с общим знакомым. - У него - административный ресурс... А у меня - бизнес реальный! - Он показал ладонь, словно весь его бизнес умещался на нескольких квадратных сантиметрах. - Какие у него проблемы? Да тьфу! Бабло качать и пальцы раздвигать. Он такой же филистер, как этот вот... пузатый... доцент... - последовал толчок в упомянутое пузо, - ты доцент, Павлуша? Нас не равняй... у него за десять лет событий не бывает, сколько у меня за один день!..

И гость отправился обживаться. Он походил по квартире, посвистел под нос, перебросился парой реплик с хозяевами, и Вите померещилось, что современный пират что-то заподозрил - по крайней мере, непривычно недобрым глазом отметил ее, Виту.

Она забилась в комнату, распахнула дверь в коридор и открыла форточку, чтобы слышать происходящее в кухне. Потянуло осенним холодом. Поначалу застольная беседа не вызвала у Виты опасений: Иван Кириллович, вкусно жуя и обсасывая рыбные косточки, рассказывал про личную жизнь, которая у него бурлила и кипела.

- Виноградова, - говорил он. - Ты должна посмотреть на нее. Хочу послушать, что скажешь.

- На кого? - удивилась Наталья Борисовна.

- На нее, Катрин. Екатерину Великую. - Так Иван Кириллович именовал свой последний "предмет".

- Ты бредишь! - возмутилась шокированная Наталья Борисовна.

- Икры баклажанной возьми, - иронически посоветовал Павел Сергеевич. - Глядишь, полегчает.

- Возьму-возьму. Полегчает? Как же... Павлуша, ей-богу. Скажи ей как умный человек. Как доцент, в конце концов. Ну, не испортится твоя жена от посмотра.

- Не хочу я на нее смотреть, бог с тобой! - взмолилась Наталья Борисовна, тщетно изображая гнев. - Как я с Ксюшей разговаривать буду? Как я ей в глаза... ты странный человек.

- Я несчастный человек, - пожаловался Иван Кириллович с набитым ртом. Задумался и пробурчал о своем: - Дома ее Тятей зовут. Посмотришь со стороны... или на фотографии - правда, Тятя и есть. Мордашка посконная... Пупсик целлулоидный. С розовым бантом. А на деле... Молния пронзающая. Пантера. Как все-таки внешность не соответствует... у женщин особенно.

- Н-да... какой бизнес? - сказал насмешливо Павел Сергеевич. - Влад придет - только слышно, что переговоры... поставки... платежи... ИНКОТЕРМС... в самом крайнем случае - судьбы мировой банковской системы. Ниже не летает. А у этого кота - одно на уме...

- Совести нет. - И Вите показалось, что Наталья Борисовна искренне огорчена тематикой разговора, хотя обычно она смеялась. - Тебя, как бациллу, в дом пускать - всех перезаразишь.

- Какая из меня бацилла... я сбоку посижу, рыбки покушаю... ладно тебе, Виноградова, грозные взгляды метать. Хочешь сказать, у тебя, как у порядочной женщины, уши вянут? Что за уши нестандартные. Чем женщина порядочней, тем с ней проще на такие темы разговаривать. Один взгляд брось! Мнение нужно.

- Давай я брошу, - предложил Павел Сергеевич. - Хочешь?

- Что толку, доцент? У тебя глаз замыленный. Перед тобой каждый день девчонки стадами ходят, аж дым из ноздрей. Что ты соображаешь?..

Потом гость с Павлом Сергеевичем пошли в комнату, а присутствие в кухне Натальи Борисовны обозначалось перезвякиванием посуды; Вите, знавшей мамин темп и манеру, показалось, что на действия, обычно автоматические, накладывается нервный фон. Вита поймала себя на жестокой мысли: и пусть, и пусть... ее стремление быть с отчимом охлаждало сейчас только явление Ивана Кирилловича, но это была случайная помеха. Виту так переполняло непонятное ликование, что она забылась и не заметила, как Наталья Борисовна закончила кухонные хлопоты и с противоестественной робостью приблизилась к Витиной комнате, прошелестев:

- Занимаешься?

Вита метнулась к компьютеру, нажала кнопку, внутри устройства тоскливо взвыл вентилятор. Наталья Борисовна в другой раз непременно бы поиздевалась над трудолюбием дочери, но сейчас она даже не заметила Витиных отвлекающих маневров.

- Ты бы Максиму позвонила, - посоветовала Наталья Борисовна удрученно, опуская безнадежное предисловие "раз уж так получилось... раз такие дела творятся... ты хотя бы...". - Мальчик звонит, переживает. Что за свинство? Поговори, как с человеком.

Она опустила расшифровку термина "свинство", акцентируя только одну - внешнюю - составляющую.

- Хорошо, - буркнула Вита, отслеживая призрачные метаморфозы компьютерного экрана. Она подумала, что в завязавшемся клубке из многих близких друг другу людей Максим является самой непричастной стороной - и хотя бы его следует отсечь от бесперспективной ситуации внятными объяснениями. Она прилежно положила пальцы на клавиатуру. Она это сделает. Глупо и недостойно - избавляться от отношений с уважаемым человеком, который до сих пор устойчивой опорой существует в Витиной душе, имитацией нелепых капризов. Достаточно нащелкать одну фразу... одну... но Вита уныло обнаружила, что она не в состоянии нажать хотя бы одну букву. Все казалось фальшивым - начиная с обращения. Начать письмо просто "Максим" казалось Вите бесцеремонным - учитывая то, что последует в смысловой части. "Дорогой" или "милый" выглядело издевательством - не мил он ей и не дорог, как оказалось. "Уважаемый"? Чудовищно формально, хотя, по иронии судьбы, именно это обращение отражало реальность. Вникая в гипотетическое состояние читающего письмо Максима, она снова представила, как осудили ее Люся... Марина Львовна... Алевтина Андреевна... и ей, противостоящей всему миру, вдруг стало жалко не Максима, не маму, а себя - так жалко, что вздрогнули плечи и по щекам горячо заструились слезы. Все, что она готовилась сказать, выглядело плохо, пошло, неискренне. Отвлекшись от адресата, она напечатала на фоне экранной пустоты: со мной беда, ну и пусть. Испугавшись неожиданной формулировки, стерла. Ее бросило из жара в холод, зазнобило; она встала, чтобы закрыть форточку. Подойдя к окну, она почувствовала в ледяной струе, обжигающей носоглотку, знакомую дымную составляющую - мужчины курили на балконе.

- Эгей, друже, - сказал негромко проницательный, ничему не удивляющийся Иван Кириллович. - Ты, похоже, влип круче, чем я. Сдурел?

То ли бизнес в волчьем обществе, то ли бурные перипетии личной жизни обострили его наблюдательность.

- Не знаю, - глухо произнес Павел Сергеевич.

- Я смотрю: черт-те что. А Виноградова знает? - Иван Кириллович выдохнул тоскливо. - Баба дура, конечно... но в таких вещах они чуткие... как собаки охотничьи. Держись-ка подальше. Чего это тебя разобрало?

- Меня? - удивился Павел Сергеевич так выразительно, и столько разнообразных эмоций вложив в одной слово, что Вита сгорела со стыда. - Я при чем?

- Да при том, что ходишь гоголем... довольный...

На улице взревел газующий агрегат, и сквозь автомобильный рокот Вита уловила то ли конец фразы - на излете горького выдоха:

- ...я же живой человек.

Иван Кириллович не проявил сочувствия. Ему, вертевшемуся в жизни, как уж на сковородке, чужды были беды, накликаемые на голову самостоятельно.

- Ты живой дурак пока что. Думал, я один идиот. Нет, Пашка, оказывается, тоже... седина в голову - бес в ребро... - От непривычности позиции он хрипло рассмеялся: - А хорошо других учить! И главное, за других все замечательно понимаешь.

- Вот-вот, - сказал Павел Сергеевич.

- Только дома не гадь! У меня вон - полный офис телок безмозглых... а я ни-ни. - Он сбавил ложный пафос, выбираясь из несвойственной роли образца для подражания. - Все насмарку пустишь. Бизнес-то жалко. А семью? Виноградова - чудная баба... добрая... вменяемая... мозги у нее вправлены, жизнью-то... все для тебя сделает, расшибется. А ты гадить? Нет, друже, нехорошо... Ведь студенток-то сколько под носом ходит. Небось подмигивают дурным глазом?

- Знаешь, - проговорил Павел Сергеевич почти шепотом. - К ним как-то... ничего... а тут...

- Карьеру-то небось портить не хочется? Узда правильная. А в семье, думаешь, можно? Это же дочь! Вбей себе в башку! Она усыновлена у тебя... удочерена то есть?

- Нет.

- Так удочери, и дело с концом.

- Она обидится. Врага наживешь...

- Викуха-то? Нашел врага. Это гнилые отмазки, не лепи мне горбатого к стенке... - Он поинтересовался с жутковатым хладнокровием. - Я надеюсь, ты не завяз еще?

- Что ты!..

- Ну, хоть это. Не то что я, пропащая голова... - Он подымил и начал петь о собственных проблемах: - Два дня назад, - проговорил он, - любовника ее подкараулил, Саньку... Я его знаю, всех их знаю. Молодой прощелыга. То ли водитель... то ли охранник. Она таких любит - без мозгов. Чтобы поколачивал, если что. Поднялся на этаж выше, караулил. Стенку описал в подъезде. Баба какая-то милицией пригрозила. Я ей говорю: пристрелю, мол. Она - шасть к себе. Думаю, вызовет милицию - вломлюсь к Катерине... дверь высажу... скандал будет... пускай. Под вечер замок открылся, вылезает, как кот. Я его внизу догнал, хвать за шиворот. Чего тебе, говорит, дядя? Пошел, говорит, к шутам... Я говорю: Санька, не зли меня. До тебя у нее был Марат... до него Колька... Ищи девочку безголовую - с такой бабой все равно не справишься. Ну, давай начистоту: жениться, что ли, на ней станешь? Слово даю: завтра женишься, послезавтра меня не увидишь. Ухмыляется. Смешной ты, говорит, дядя... Я говорю: будешь лыбиться - башкой в песочницу засуну... как раз новую соорудили. Главное, блефовал. Никогда бы я от нее не отступился. И в ЗАГС бы не пустил. Колеса бы у машины проколол. ЗАГС поджег. Не может она без них, натура такая... На необитаемый остров посади - и там какого-нибудь Санька найдет, к делу приспособит... Ничего, всех выслежу. Отловлю.

Вита не выдержала и закрыла форточку. Оконное стекло плакало, вызывая иллюзию сопричастности. Плакали фонари в поредевшей листве, плакали автомобильные фары, плакали квартиры в домах. Вита вытерла слезы, вернулась к компьютеру и отправила Максиму то, что получилось, - не глядя, не прочитав, потому что перечитывать не было сил.


Через несколько дней на объекте в Марьиной Роще творилось непонятное действие, в котором участвовали решительная Люся и ее верный болельщик Петя. Перед ними стояла цветочная ваза, заполненная жидкостью, лежали несколько вылущенных из упаковки шприцов, Петя длинной рейкой помешивал воду, ждал, пока успокоится воронка. Люся осторожно, задрав иголку и постукивая по цилиндрику пальцем, выпускала из шприца воздух. На половине стола группировались бутылки с напитками: от дорогого коньяка до пластиковых недопитых емкостей с газировкой - в краске и варварских отпечатках.

- Вредительство какое-то, - опасливо говорил Петя. Заслуженный болельщик был невысок, крепок и не сводил с Люси хитроватых преданных глаз. - Рука не поднимается на такое богатство.

- Как морду людям бить, - огрызалась Люся, - рука без проблем поднимается.

- Морда - дело простое. А тут фишка подсудная: не дай бог - отравим кого-нибудь. Еще добро портим. Знаешь, сколько это стоит?

- Знаю, знаю, - отрезала сосредоточенная Люся.

Она с усилием проколола винную пробку и выпустила жидкость из шприца внутрь бутылки.На поверхности вспенились красные пузырьки.

- Заметно будет, - сказал Петя.

- Ничего, уляжется.

Они подождали. Улеглось. Пузырьки по одному, разрушив образовавшуюся пирамидку, спустились на поверхность и с раздражающей медлительностью лопнули. Петя поднял бутылку и слегка взболтал.

- Осадок есть какой-то.

- И ладно. Найди вино без осадка. - Люся постучала ноготком по этикетке. - Все в гараже каком-нибудь разливают.

Петя опасливо лизнул рейку и сплюнул.

- Тьфу! Мне кажется, привкус все равно. Известкой отдает какой-то.

- Воздух известкой пропитан. - Люся демонстрационно обвела рукой комнату, губчатые стены и пакеты с цементом, прикрытые в углу полиэтиленовым мешком. - Что ни возьми в рот - на зубах скрипит...

Петя вытер губы.

- А ты дозировку знаешь?

- А что же я, - провозгласила Люся с торжествующей уверенностью, - зря три месяца в больнице пролежала? Насмотрелась. И дозировку знаю, и еще... тонкости.

Ее радость, что неприятный опыт удалось наконец-то применить во благо, вызвала у Пети привычное восхищение.

- Ты, оказывается, опасная женщина, - проговорил он влюбленно.

Люся естественно нежилась в приязненной Петиной энергетике.

- А как же.

Она взяла пластиковый баллон, повертела, примерилась шприцем и нахмурилась.

- Крышка не проколется.

- Не проколется, - подтвердил Петя.

- Что ж делать?

- Эх, - процедил Петя со снисходительной усмешкой. - Дилетанты...

Он молодцевато, давая Люсе насладиться зрелищем своей умелости, отогнул край этикетки и всадил шприц в пластиковый бок. Газировка вскипела. Петя неторопливо вынул изо рта резинку, осторожно залепил отверстие от шприцевой иголки и вернул этикетку на место.

- Все-то тебе объяснять, - произнес он нежно. - Ловкость рук! Думаешь, я только по морде? Нет... я универсал... и головой соображаю.

Люся, бросив благодарный взгляд, оглядела поле битвы.

- Кажется, все, - сказала она, промокая пальцы монастырским платочком с вышитой буквой "л". - Только следы преступления убрать. Вазу, вазу вылить!

- Зачем? - удивился размашистый Петя. - Пускай все спят. Поставят они в вазу цветы - цветы тоже заснут.

Люся обдумала предложение.

- А если цветы первыми заснут? Они заподозрят чего-нибудь.

- Они смотреть-то по сторонам не станут, - возразил Петя.

Люся настаивала:

- Нет, надо.

- Ты страшная женщина, - проговорил Петя довольно, расплываясь в кривой улыбке, как счастливый крокодил. - Такую подлянку подруге готовишь. Мужики никогда... снотворным травить... в такие минуты... - Ему что-то представилось.

Люся рассердилась.

- Я - подлянку? А что она задумала? - Она задышала тяжело, задергала ноздрями, и стало видно, как непросто ей далось сегодняшнее решение. - Я... слов не подберу цензурных, чтобы в рамках! Тьфу, гадость! Твой же друг от этого пострадает, а ты разжалобился - подлянку...

Петя вздохнул. Он не верил в эффективность метода.

- Ну, если они для себя решили... Один раз - заснут... в другой раз трезвые будут. Разве удержишь.

- Может, просвет у нее будет, - проговорила Люся озабоченно, закусив губу. - Может, одумается... Она же нормальная девчонка. Гадость какая... Свидание... собственному, можно сказать, папе... он ведь ей почти родной. Тьфу!..

Завозился ключ в замке, влетела Вита - благодушная атмосфера в комнате сменилась тягостным напряжением, а два заговорщика единым махом ликвидировали с открытого места следы деятельности.

- Вы... тут? - сказала Вита, расхаживая в мокрых туфлях по комнате, глядя в лица приятелей и не видя их выражения, - иначе ей бы показались неестественными плутовские физиономии.

- Уходим. - Люся спрятала глаза и неловко присела, чуть не сделав реверанс. - Сейчас... сей момент.

- Сейчас, - подтвердил Петя.

Вита - в пальто из рябящей в глазах буклированной ткани - опустилась на диван, стоящий посреди комнаты и накрытый поверх полиэтиленовой пленки одеялом.

- Как я выгляжу? - спросила она.

- Потрясающе, - выпалила Люся, не раздумывая.

Вита принялась ломать руки.

- Боюсь... волнуюсь, - проговорила она и велела: - Идите.

- А ты прими, - предложил Петя от широты душевной, источая доброту. - Чуток - для храбрости.

- Да, - согласилась Вита, но встрепенулась. - Нет... В горле пересохло...

- Водички выпей. - В Люсиных руках услужливо возник стакан. Она свернула пластиковую крышку, не подверженную проколам, и, присев рядом, заботливо напоила подругу.

- Мы пойдем, - сказала она преспокойно, убедившись, что ее миссия выполнена, и привычным жестом отличницы разгладила юбку. - Петруша... уходим.

Оба растаяли. Вита, оказавшись одна, сбросила пальто, оставшись в коротком, плохо сидящем на ее беспокойной фигуре платьице. Нервно ходила вдоль окна, вздрагивала от шорохов в подъезде, потом села на диван, сбросила туфли, склонилась к подушке и легла. Через несколько минут она спала, слегка похрапывая.

За входной дверью, которую заговорщики оставили незапертой, возникло движение, и Павел Сергеевич негромко выговорил:

- Здесь, что ли?.. Ни одной таблички нет, без номеров вообще...

В ответ Иван Кириллович равнодушно сказал:

- Веник ты, Павлуня, сочинил... шизофренического какого-то цвета. Ладно, ирисы еще... Но сиреневых гвоздик не бывает в природе. В чернилах выдержали. Знаю эти заморочки... Мичурины доморощенные. Я их где-то понимаю. Сам так же кручусь, кульбиты выделываю. Но не факт, что покупать надо такой караул. Хотя... язык цветов... сразу говорится: оставь надежду...

- Не то, - сказал Павел Сергеевич раздраженно. - Она говорила как-то... что ей при влюбленности сиреневые цветы мерещатся... или нравятся. Это как знак. Я ей букет отдам, в смысле, что оценил... мы с тобой квартиру посмотрим, мол, дизайном интересуемся... и свалим. Она поймет... без обид. Только не оставляй меня.

- Слишком тонко все, - пожаловался Иван Кириллович. - Женщины, даже если в детсадовском возрасте, такую тонкость за слабость принима...

- Тихо, - одернул его Павел Сергеевич. - Пошли.

Они потоптались в дверях.

- Вита! - негромко позвал Павел Сергеевич. - Викуша!..

- По башке бы не дали, - поежился Иван Кириллович. - Потом очухаешься на хлопковой плантации... слыхали анекдот.

Но он не смотрелся испуганным. Приятели прошлись по коридору, заглянули в комнату, и Павел Сергеевич округлил глаза от удивления.

- Ви!.. - воскликнул было он, но Иван Кириллович спокойно одернул:

- Тихо. Разбудишь.

Пока Павел Сергеевич, переваривая поток эмоций, стоял в дверях, Иван Кириллович осмотрел комнату, наклонился над Витой, прислушался к ее мурлычущему храпу, принюхался, устроил смотр бутылкам.

- Твои проблемы разом и разрешились... - проговорил он. - Ставь свой веник в вазу, быстренько гляди на дизайн - или куда ты хотел посмотреть - и потащились восвояси.

- Но... что с ней? Разбудить надо.

Иван Кириллович взмахнул пятернями, точно собирался взлетать.

- Боже сохрани. Никого не надо будить. - Что-то легкое с раздраженным шорохом оттолкнулось от его огромного ботинка и врезалось в стену. - Шприцы под ногами хрустят... это притон какой-то, тут нарики обитают. - Он заглянул под диван. - Я ничего про Витку не хочу сказать, но ты бы ее того... лучше к доктору отвел. А то, говоришь, дизайн у них? Творчество? Знаем мы это творчество...

- Спит, - проговорил Павел Сергеевич ровно, констатируя факт, но не делая выводов.

Иван Кириллович сердито отобрал у него букет и поставил в вазу на окне, воткнув вертикально, как лопату в грядку.

- Чудненько. Она, похоже, на этом шизофреническом оттенке сдвинулась. Лечить надо, друже. А не топтаться вокруг с козлиной глупой мордой. Любовь - болезнь. Это сейчас в Европе установили. - Он вздохнул. - И я тебе, как пострадавший, подтверждаю.

- Вань. - Павел Сергеевич снова сморщился и тихо попросил: - Ты того... иди?

- Сейчас, - ответил друг и не двинулся с места, выразив готовность оставаться вплоть до любого разрешения ситуации.

- На минуту, Вань, - попросил Павел Сергеевич. Он пребывал в некой прострации. - На десять минут. Внизу подожди. Ну, мужик ты или нет? У меня, может быть, никогда в жизни ничего подобного не было и не будет...

Иван Кириллович, отметив возникшие осложнения, бесцеремонно плюхнулся на диван, где спала Вита, но та не пошевелилась.

- Никуда не пойду, - сказал он. - Только вместе с тобой. Что ты думаешь, я Виноградову подставлю? Подраться? - Он потянулся и сложил из пальцев внушительную дулю. - А что, давай подеремся. В самый раз помещение. Бить-ломать все равно нечего. Давно я кулаки не чесал. - На лице изобразилась агрессивная мечтательность. - Иной раз так хочется, Павлуша... так тянет в торец кому-нибудь заехать... За все хорошее. Не волнуйся, она не проснется. Ей часов десять еще нужно, чтобы очухаться.

- Гад ты, - сказал Павел Сергеевич. - От тебя... не ожидал. Уйди ты, ну уйди... да убери руки!..

Иван Кириллович отступил, распахнул куртку, вытянул мобильник из-под свитера и набрал номер.

- Алло, Виноградова! - позвал он весело, и Павел Сергеевич застыл, как осаленный ребенок в детской игре. - Ничего... я твоему трубку дам... мы рядом с магазином, а он забыл, чего для дома покупать... ладно, да... даю.

И он сунул телефон тяжело дышащему Павлу Сергеевичу. Тот рассеянно принял трубку, сник и осунулся.

- Хорошо, - сказал он дрожащим голосом. - Холодно... замерз я. Не-нет... уже идем. Скоро будем...

Он и в самом деле поежился, отвернулся и сунул Ивану Кирилловичу обратно мобильник.

- Прошло помрачение разума? - осведомился Иван Кириллович и убрал телефон. - И чудненько. Мало чего у кого в жизни не было. Кретин... судьбой обделенный... умом, умом тебя природа обделила! Поманили пальчиком и растаял... тряпка. Спасибо скажешь...


Павел Сергеевич не отвечал, не сопротивлялся и покорно дал себя увести. Закрывая входную дверь, Иван Кириллович нахмурился.


- Как запирается эта хреновина?.. Оставишь девчонку одну - сейчас местные гастеры полезут... им спящая девчонка как пряник... об этом бы лучше подумал... а не о том, чего у кого не было... Мой заместитель поднимался на Эльбрус пешком! Я же волосы на заднице не рву - что было, что не было... может, у меня не было - знаешь чего?..

Он все-таки исхитрился и защелкнул дверь, а спящая Вита осталась в квартире одна.


Через несколько дней Иван Кириллович, удачно выполнивший свое предназначение, забрал крокодиловый портфель и вернулся в лоно семьи, а в квартире установилось общее уныние, созвучное настроению погруженной в депрессию Виты. Она даже не замечала, что царит вокруг. Между всеми было что-то неприятное и недосказанное, Наталья Борисовна прятала глаза, Павел Сергеевич подолгу задерживался в институте, хотя все знали его расписание и понимали, что его отсутствие не объясняется работой. Виту бросало из приступов мучительной надежды в отчаяние, она не могла разговаривать, голос беспричинно дрожал, незначащие ситуации вызывали у нее затяжные приступы слез. Когда становилось нестерпимо, она надевала наушники, отгораживалась от контактов и уходила в себя, делая вид, что ее занимает отсутствующая музыка, впитывая вместо звуков глухую тишину. Она чувствовала себя безнадежно униженной, растоптанной, ненавидела Павла Сергеевича, ненавидела себя за то, что у нее хватило силы воли с гневом выбросить принесенные Павлом Сергеевичем цветы, которые, как назло, стояли в вазе на объекте в неприкосновенности, нетронутые увяданием, словно какое-то дьявольское приношение, наделенное порочным свойством вечной молодости. В другое время она бы поинтересовалась заветным рецептом пропитки растений, найденным ушлыми ларечниками, но сейчас ей виделся в издевательски сохранных цветах зловещий символ, напоминание, что охватившее ее чувство - неестественно так же, как искусственно продленная молодость цветов.

С Натальей Борисовной Вита предпочитала не пересекаться - приходить незаметно, уходить тихо, появляться в кухне, когда мамы там не было, - но когда Наталья Борисовна сама переступила порог ее комнаты, выхода не оставалось. Вита неловко изобразила что-то за компьютером, но пальцы не попали в нужные клавиши - а мама, зайдя за монитор и прислонившись к подоконнику, смотрела на Виту с такой печалью, что имитировать деятельность было бессовестно. Невыносимые мамины глаза заставили Виту смешаться; пытаясь ухватиться, как за спасательный круг, за пустяковые детали, она заметила на вороте маминой футболки крупное пятно, протянула к нему умоляющие руки - точно боялась, что пятно, повинуясь закону подлости, исчезнет. Наталья Борисовна осталась безучастной, не реагировала на Витино движение, и та с утрированной заботой отчищала высохшую кляксу, сделав вид, что этот труд занимает ее всецело.

- Вот, - произнесла Наталья Борисовна ласково, но голос у нее был негнущийся - деревянный, - как будто среди возможных модуляций ей остался единственный тон. - Дожили, не я тебе, а ты мне отчищаешь... - Она, сделав усилие, постаралась улыбнуться. - Ты, когда маленькая была, слюнявчик не любила. Кофточки были заляпаны...

- Я грязнуля была? - спросила Вита, почувствовав упрек.

- Да уж. У Галки, соседки, сынок был уникальный - мальчишка, а грязи не выносил. Как пятнышко, сразу в крик - переодевать.

Вита прилежно трясла мамин воротник, но пятно благодаря ее усилиям только увеличивалось в размерах.

- Кто теперь этот уникум? - спросила она. - Балетный танцор?

- Не знаю... Нет... Экономист, что ли...

- А-а-а...

Наталья Борисовна пыталась освободиться, но Вита держала ее крепко.

- Подожди... постирать надо... - Она обрадованно, что придумалось занятие, предложила: - Давай постираю?

- Потом, - сказала Наталья Борисовна освободилась и взяла Виту за руку. - Доченька... Вита вздрогнула, а Наталья Борисовна запнулась и замолчала.

- Доченька, - повторила она с отрешенной горечью. - Я же все понимаю... Вита опустила голову и мысленно полетела в пропасть.

- Подумай хорошо, - продолжала Наталья Борисовна. - Может, поманило что-то... в юности бывает. Иногда, понимаешь, за минуту жизнь выбираешь. Кто знает, как сложится? Может, судьба. Хочу, чтобы ты знала: я все сделаю для твоего счастья. - Ее лицо исказилось, и покатились слезы, некрасиво подчеркивая морщины. - Не начинай только с гадостей... вранья. Потом ударит сильнее. Если надо, я уйду... вот, комнату отсудим... живите... Если надо - останусь... при вас буду, лишние руки понадобятся. Пойми основное... если получится, я знаю: любовь, близость - не это главное. Главное другое...

Вите - с пакостными подробностями, рожденными воспаленным воображением, - представилась ситуация, когда она в квартире с Павлом Сергеевичем одна, без мамы; в результате нахлынул не восторг, а ужас. Ее потянуло, как в детстве, распялить рот, ткнуться в мамин живот и зареветь - пожаловаться, посетовать на унижение... но сейчас она видела, что мамино унижение страшнее. Все, на что ее хватило - по-козлиному, упорно, замотать головой.

- Нет, нет, - забормотала она, но Наталья Борисовна стиснула ее руку.

- Важный вопрос, - сказала она. - Я же не к тому, чтобы ты оправдывалась. Подумай как следует.

Приняв Витину жалкую гримасу за выражение физической боли, она поспешно отпустила руку. Неловко погладила Виту по макушке, поцеловала и ушла, оставив дочь на дне пропасти.

Вита погибала от стыда. Спрятаться, зарыться, уйти под землю - рефлекс при отключенном сознании потянул ее на разборку паркета, и сознание поспешно возвратилось, напомнив, что на четвертом этаже до земляного укрытия далеко.

Наталья Борисовна, высказавшись, избегала оставаться с дочерью, опасаясь возможного решения. Вита слышала, как в коридоре мама со скрипом давно не смазанных колес выкатывает сумку, и подумала, что с Павлом Сергеевичем - доведись им жить вдвоем - колеса оставались бы скрипучими. Потом Наталья Борисовна ушла, Вита облегченно выдохнула и сосредоточилась, собирая рассыпавшиеся мысли, но минут через десять явился Павел Сергеевич, вызывая подозрения, что он банально караулил домочадцев за углом. Вместо того чтобы раздеться, не маячить и спокойно обедать, он позвал Виту:

- Пойдем поговорим. Давно что-то мы не разговаривали...

Вита смиренно явилась. После маминого монолога разговор с глазу на глаз с объектом вожделения уже не пугал. Павел Сергеевич по-прежнему стоял в куртке и ботинках, опустив плечи, не раздеваясь.

- Пойдем-ка на улицу, что ли. - Он страдальчески поморщился. - Погода хорошая...

Вита, вздрагивая от неприятного ощущения, оделась и покорно пошла за ним. Говорить было не о чем. Ей все казалось, что он отчитает ее, как плохую студентку - и, резюмируя, поставит двойку за плохое поведение.

Вышли на улицу, Павел Сергеевич огляделся. Вита заплетающейся поступью едва не налетела на него, когда он остановился.

- Вон, - обнаружил он пустую скамейку на детской площадке. - Пошли посидим.

Они сели у пластиковой горки, он вытянул ногу и пошевелил носком ботинка.

- Устал что-то сегодня... - произнес он задумчиво. - Вечные мозоли с моей походкой.

Вита посмотрела прямо в угреватое лицо Павла Сергеевича и обнаружила, что ей уже не стыдно. Перед ним она виновата меньше, чем перед мамой. Ненависть к унизившему ее мужчине прошла, заместившись пониманием, что Вита готова просидеть с ним на скамейке всю жизнь. И что ее готовность безнадежна.

- Давай без обид, - проговорил он, старательно высматривая что-то в набежавшей на соседний корпус туче. - Мы взрослые люди.

У Виты сжалось в груди.

- Молчишь? - раздельно произнес Павел Сергеевич. - Думаешь, мне самому весело? Я вообразить не мог... что так придется. Дура-ацкая ситуация...

Он побарабанил пальцами по кожаной папке с обтрепанными углами.

- Давай, знаешь, возвращаться к норме. Ничего у нас быть не может, сама понимаешь.

- Ничего... - убито повторила Вита.

Он сердито замахал руками, отворачиваясь.

- Ну!.. А что?.. А как?..

Балованный мопс подбежал к его ноге и стал весело, покачивая завитушкой хвоста, тереться о ботинок. Вита смотрела на собаку и не понимала, отчего складчатому уродцу позволено больше, чем ей. Павел Сергеевич тоже обнаружил мопса, но думал о другом.

- Знаешь, - сказал он. - Я в детстве был жирный... невезучий. И несчастный очень. Никто на меня внимания не обращал. Я ж подумать не мог... - Он не закончил.

Хозяин собаки, со щегольским поводком в руке, терпеливо ждал, пока любимец натешится. Витин телефон зазвенел в кармане пальто. Она вздрогнула от предчувствия очередной неприятности и взяла трубку. Номер звонившего был Петин, но говорила Люся.

- Витк! - возбужденно затараторила она. - Послушай, плохо с Максимом.

- Что? - содрогнулась Вита.

- Я не знаю, что делать. Он у Пети, весь пьяный, завалился... он на машине приехал, машина внизу стоит, у него документы в кармане...

- Пьяный? - удивилась Вита фантастическому сообщению. Не знай она Люсю, могла бы заподозрить идиотский розыгрыш. - Точно на машине?

- Не знаю, может, он ее руками принес! Машина во дворе, документы в кармане.

В трубке захрипело, захрюкало, послышались уличные звуки.

- Битая? - ужаснулась Вита.

- Кто?

- Машина, говорю, битая?

- Нет. Петя смотрел, говорит... целая машина, Петь? Целая, нормальная машина.

- И... что делать?

- Не знаю, что делать, приезжай! - категорически велела Люся.

Вита отключила звонок.

- Что, что такое? - забеспокоился Павел Сергеевич, расправляя плечи и довольствуясь переходом к теме, которая позволила ему выглядеть не так глупо.

- Надо ехать, - констатировала Вита коротко.

- Куда еще?

- К Пете. В Кузьминки. Там Максим.

Павел Сергеевич шумно вздохнул.

- Да, - сказал он. - Только Максима нам недостает.

Вита поднялась, сознавая, что жизнь, которую она бы просидела с Павлом Сергеевичем на скамейке, кончилась. Предстояло решение других проблем. Необходимость смотреть в глаза Максиму, Люсе, Пете... вызывала тошноту, но с другой стороны - Вита чувствовала облегчение, что нашлись заботы.

- Чего? - спросила она машинально.

- Нет, ничего. Звони, если надо будет.

Вита побежала к метро. Через час, после сутолоки, свалки, вагонной духоты с запахами пота, нафталина и дешевых одеколонов, она была у Петиной многоэтажки. Люся с Петей беспорядочно рыскали вокруг подъезда, не разбирая клумб и газонов, вызывая тревогу у проходящих граждан и заставляя их озираться по сторонам: не происходит ли чего.

- Где, что? - спросила запыхавшаяся Вита.

- Наверху, спит, - выпалила Люся. - А тачка эта... вот... - Она указала на внушительный джип, загородивший дорогу. - Не знаю, как он вел.

Все трое уныло обошли автомобиль, рассматривая блестящие бока и пытаясь проникнуть взглядами за густую тонировку. Машина казалась невредимой, помпезной и дорогой. Вита поняла, что Люся с Петей, курсируя вокруг железного подкидыша, опасались в первую очередь, что кто-нибудь из местной гопоты сочтет появление распонтованного чужака за личное оскорбление и нацарапает гвоздиком пару слов... или шину проколет.

- Надо ж его обратно, - сказала Люся. - В автосервис. Я ему говорю: садись. А он...

Петя замахал руками и задергался, как припадочный. Предложение взяться за руль джипа испугало бесстрашного драчуна не на шутку.

- Вы что? Добро бы по пустынному шоссе. Сейчас в городе черт знает что творится. - В доказательство он ткнул в сторону улицы, забитой ползущими огнями фар и красных тормозных светлячков. - Я же сказал - как права мне дали, я за руль с тех пор не садился. Разобью этот драндулет на раз - кто расплачиваться будет?

- А надо? - спросила Вита, не представлявшая особенностей отношения Максима с работодателем.

- Может, пусть здесь? Может, хуже неприятности?

- Ничего, у ворот сервиса поставить, отбрехается как-нибудь: скажет, выкатил потому-то и потому-то. А если оставить...

- Эвакуатор?.. - рассудила Вита вслух.

Незнание Максимовых реалий виделось ей очередным упреком - камушком в огород, где уже высилась груда от прочих прегрешений.

- Эвакуатор лучше, - сказал Петя, успокаиваясь. - Если у сервиса сгрузить, к воротам я его уж как-нибудь пригоню... а там, в самом деле...

Они еще раз обошли джип.

- А если на тросе? Не помнет эвакуатор? Хряснет вон - об забор...

- Говорю же, вести надо! Вот девки бестолковые...

- Эвакуатор денег стоит, - сообразила практичная, но небогатая Люся. - У тебя что? У меня двести рублей, и ни копья... Петь, у тебя деньги есть?

Заслуженный болельщик тоже не отличался обеспеченностью.

- Откуда, - посопел он. - Я только за телефон заплатил...

- А дома?

- Не.. родители в доме не держат.

- А у Макса в карманах?

- Не знаю. Может, в карманах, да не свои! Хватится, а мы виноваты. И вообще: кто его обыскивать будет?

- А у соседей?..

- Подождите, - сказала Вита.

Она сунула руку в карман, но ни денег, ни кошелька не нашла, потому что, выходя на зов Павла Сергеевича, думала, что отлучается ненадолго. Лег в пальцы только незнакомый предмет, в котором удивленная Вита через секунду опознала коробочку с серьгами. Подарок Алевтины Андреевны - если можно беззастенчивую плату за сына назвать подарком. Выкуп.

- Ух ты!.. - воскликнула Люся, любуясь, как электрический свет блестит, скользя по граням камней и переливаясь. - Красота какая!..

- Чертовых денег стоят, - отметил Петя.

- Хватит на эвакуатор?

- Ты что? - взвыла Люся. - Да знаешь, на сколько они потянут? Жалко!

Вита категорически покачала головой.

- Не жалко. У меня больше ничего. Ну, в скупке где-нибудь по дороге...

- В скупке копейки дадут! Ты что, Витка, жалко же такие!..

Вита с невольным воспоминанием о величественной повадке Алевтины Андреевны вложила коробку в Петину руку. Вопрос казался закрытым.

- Пошли вызывать... У тебя книга есть телефонная?

Они, теснясь в ободранном крошечном лифте с сожженными кнопками, поднялись в квартиру. Пока Петя с Люсей листали телефонную книгу, Вита поискала в темных комнатах - и в Петиной обнаружила неподвижную груду, отдающую спиртным перегаром. Большое тело лежало в неудобной позе, с подломленной рукой, и тяжело, со свистом, страдальчески дышало. Свидетельство жестокости к этому невиновному человеку было так красноречиво, что Вита пожалела его даже сильней, чем маму. Она осторожно протянула руку, погладила Максима по каляным, как проволока, волосам, и получила невнятный ответ из глубин пьяного сна.

- Макс, - проговорила она чуть не плача. - Прости меня... всем плохо... Я такая сволочь, Макс...

Отдав коробку с серьгами без шанса на возвращение, она видела себя, отчалившей от берега с обломками, гарью пожаров и следами побоища. Назад пути не было, предстояло проститься с мечтой о Павле Сергеевиче. Она была уверена в одном: она обязана была выручить Максима - а значит, поступила правильно.


Петя встретил эвакуатор, повез машину, Люся осталась дожидаться Петю, а Вита засобиралась домой. Оказавшись на улице, она не сразу поняла, в какой стороне станция, и ей пришлось справиться у прохожих. Было уже темно, закончился рабочий день, и людской поток хаотично двигался навстречу, от метро, не соблюдая правил правостороннего движения. Вита сперва лавировала зигзагом - а потом ей надоело, и она зашагала прямо, подняв голову и ни на кого не глядя. Эта уловка помогла - ей освобождали путь, а перед Витиными глазами оказалась полная луна; всю дорогу Вита смотрела в лунные глазницы, которые холодно и зловеще нависали над городскими крышами. Вита чувствовала отчаяние и внезапную ненависть - к себе, к своим глупым бредням, к луне с ее мертвенным светом, - и, печатая шаг каблуками сапог, неслышно выговаривала небесному соглядатаю:

- Взяла, проклятая? Не буду, не буду, не поддамся. Я сильнее, я сильнее, я сильнее. Ты всего лишь череп - я не твоя, не твоя, не твоя. Я победила, ясно?

Люди пробегали мимо - кто-то говорил по телефону, кто-то устало смотрел под ноги, кто-то недоуменно косился на перекошенное Витино лицо. Только луна преследовала ее, преодолевая препятствия, огибая кроны полуоблетевших деревьев, рекламные щиты, фонарные столбы и провода. Луна была врагом, который после долгих пряток вышел на поединок - один на один. Враг, летя в вышине, следовал за Витой и не сводил с нее мертвых глаз. Эти глаза наплывали и притягивали, стремясь проникнуть в душу и преодолеть защиту из слов, которые ожесточенно бормотала Вита.

Она подошла к станции, когда телефон принял мамин звонок. Вита быстро приготовила скупые объяснения, чтобы не вдаваться в лишние подробности: были дела, она скоро приедет - но мама не спрашивала, а сдавленным голосом сообщила:

- Викуша... минуту... меня в больницу везут.

Вита подскочила так, что шарахнулись в сторону двое прохожих.

- Куда? Что случилось?

- Не волнуйся, ничего страшного... поджелудочная... может... панкреатит. Подлечиться надо. Главное, не волнуйся. Я уже в скорой.

На поток бессвязных вопросов Наталья Борисовна ответила коротко:

- Полежу. Распустилась последнее время... - Ее голос окреп, и она добавила с горьким облегчением: - Видишь - само разрешилось. Квартира твоя. Теперь обязанности тоже... на тебе... смотри за ним...

Дорогой, толкаясь в переполненном метро, Вита унимала дрожание рук и твердила себе: из-за нее, из-за нее, ее вина... надо было предугадать... предчувствовать... а как иначе? Могло ведь и хуже... Она порывалась, в грохоте и колесном стуке, звонить, но не было сигнала - то у нее, то на другой стороне. Невыносимо хотелось сказать маме о решении: что ничего ей не нужно, все будет по-прежнему или иначе - с мамиными условиями.

Открыв дверь, отчим уставился на нее шальными глазами, окрашенными капиллярной сетью в кровавый цвет, и Вита обнаружила, что он тоже выпил - в облегченном и более интеллигентном варианте.

- Заходи, - проговорил он требовательно, разыгрывая настоящего мужчину в затруднительной ситуации. - Знаешь? Полчаса как уехали... Заходи... вместе будем жить. - Он добавил: - Вдвоем.

Вита затравленно пригляделась.

- Нет, - сказала она, осторожно проникая в прихожую. - Я в Марьину Рощу... поеду.

- Куда поедешь? Все резкие, как я посмотрю! Я - туда... я - сюда...

Недавно Вита представляла себе существование с Павлом Сергеевичем как немыслимое счастье, но сейчас оно было запрещено категорически, и запрет от ее воли не зависел. Еще она поняла, что отчим в спутанном сознании, слова и поступки не полностью принадлежат ему, будоражащая помеха маячит в мозгу, толкая на действия, от которых он в будущем отречется, и она его побаивается... шальные глаза отталкивали... ей мнилось, у него дурное на уме.

- Нет, - повторила она твердо. - Я поеду.

- Зачем? Куда? С ума сошла?

Вита, не снимая пальто и сапог, прошла в комнату и на скорую руку, кидая тряпки и разбрасывая тетрадки, собрала вещи, сгребла деньги и необходимые документы. Отчим возник в дверном проеме.

- Сбесилась, что ли? Это твой дом. Мы... с тобой...

- Пусти меня! - пронзительно закричала Вита.

Он опешил.

- Ты чего кричишь?

- Пусти меня! Все равно уйду! Я здесь не буду!..

Она вырвалась, стремглав пролетела мимо него на лестницу и побежала по ступенькам.

На поздней улице было совсем черно. Она позвонила Пете, Люсе, получила уверения, что все нормально, и немного успокоилась. Мысли сосредоточились на маме. Завтра же надо было ехать в больницу, но она не знала, что привезти - продукты, лекарства. Маневрируя, как по лабиринту, между людьми, машинами и собаками, она утомленно гадала. Если панкреатит... значит, ограничения в еде. Наверняка нельзя жирного - его при всех болезнях исключают. Копченое тоже, и жареное... Проходя мимо дорогого супермаркета, мимо полуночных любителей баночного пива, мимо бдящей полицейской машины, она заглянула в богато украшенную витрину и подумала купить маминого любимого варенья, душистого, в красивых баночках, в упаковочной бумаге - чтобы элегантная упаковка, контрастируя с больничной обстановкой, поднимала настроение не меньше, чем сладкое содержимое.

Скоро она катила тележку по пустынному магазину, по мраморному полу, вдоль ровных стеллажей. Долго стояла у полки с изящными, заботливо укутанными баночками, перевязанными золотой лентой, и ей казалось, что в жизнь возвращаются уют и спокойствие; что все будет хорошо, и мама обрадуется гостинцу. Она выбрала две баночки черничного варенья; помедлила и добавила смородину. Надо было подумать о себе - на объекте наверняка не оставалось ни крошки. Она ухватила пакет ряженки, отвлеклась на мягкие булочки, вытащила из груды два хрустящих пакета, положила в тележку и услышала насмешливый голос:

- Девушка-а... это вообще-то мое.

Вита пригляделась и, вздрогнув, обнаружила оплошность. Ее тележка стояла в стороне, а она попыталась присвоить чужую - с точно такими баночками. Поодаль стоял молодой мужчина с короткой стрижкой и корчил веселые рожи.

- Извините, - проговорила Вита смущенно, изнемогая от собственных ошибок. - Я задумалась...

Она отдала тележку и взяла свою. Мужчина, совершив обмен, сравнил содержимое и согласился:

- Точно, ряженки надо... - И укатил в молочный отдел, оставив Виту удивляться сходству вкусов - поздно вечером, в полупустом супермаркете.

Забрав покупки, она шагала по улице, сожалела о неожиданно ударившем холоде, смотрела на часы, прикидывая, удобно ли в такое время набрать еще раз мамин номер, и не сразу заметила, что остановился автомобиль, опустилось окно, и коротко стриженный позвал знакомым уже голосом:

- Девушка-а... а вы ряженку за завтрак берете?

- На ужин, - ответила Вита.

- Ужин какой-то получается... некалорийный очень. Или фигуру бережете?

Вита засмеялась и покачала головой. Автомобилист нагнал ее и двигался рядом.

- А давайте вместе поужинаем? - предложил он, выглядывая из окна. - Я все диеты знаю. Накормлю - не рассердитесь...

- Нет, - сказала Вита. - Спасибо. Поздно уже.

- Что вы, время детское. Тогда давайте я вас до дома довезу...

- Мне далеко, - сказала Вита лукаво.

- Ерунда. Не страшно, покатаюсь...

Вита посмотрела на водителя и рассмеялась. Отчего-то она не боялась незнакомого человека - вероятно, из-за идентичности продуктового выбора. Человек, так похожий предпочтениями на маму, не мог сделать ей дурного. Она открыла дверцу и села.

- Куда едем? - спросил незнакомец, берясь крепче за руль, как перед ответственной работой. - В какие края?

Вита улыбнулась.

- Вообще-то близко, на соседнюю улицу.

- Так всегда, - укоризненно сказал незнакомец. - Любите вы, женщины, обманывать на ровном месте. А зачем? Я уже настроился на долгую поездку...

Он повернул за угол, и скоро, по опустевшей к ночи улице, они были на месте.

- Может, все-таки покатаемся? - предложил незнакомец. - Нет?

Он записал Витин телефон и вынул из кармана визитную карточку.

- Захочешь прокатиться - позвони...

Он помахал рукой, поднял стекло и уехал. Вита проводила его глазами. Настроение улучшилось.

Она поднялась в разоренную квартиру, где не предвиделось конца ремонту, зажгла свет в бетонной комнате. Букет, оставленный Павлом Сергеевичем, выглядел совершенно, загадочно свежим, легкий цветочный аромат перебивал запах шпаклевки и цементной пыли.

Вита села, положила пакет с продуктами, набрала мамин номер.

- Викуша, - сказал приглушенный голос. - Как ты?..

- Мама! - закричала обрадованная Вита. - Мамочка, что у тебя? Что сказали?

- Ничего, Викуша, скажут завтра. Сегодня врачей нет, поздно. Видишь, как случилось... не гожусь никуда. Как у вас, Викуша?

- Мама, не волнуйся! - захлебывалась словами Вита. - Не волнуйся, мамочка! Я в Марьиной Роще, пока тут поживу, все будет по-старому, мамочка!

- Зачем в Марьиной Роще, Викуш? Почему? Извини, мне снотворное...

- Так надо, мамочка! Не волнуйся, я приду завтра, пускают? Я расскажу, я дура, я больше никогда... Мамочка, что принести? Я купила варенье, какое ты любишь, помнишь, черничное, я принесу, тебе можно?..

Вита по еле слышному дыханию в трубке, по ритму, по родным ноткам, восстановившимся в тембре, ощутила, как мама возвращается к жизни.

- Викуш, - попросила она. - Принеси картошки вареной, с укропом. Что-то захотелось...

- Хорошо, мамочка, принесу! Лежи, ни о чем не думай!

Вита сбросила звонок. Довольно потянулась. Огляделась по сторонам. В квартире не было ни картошки, ни укропа. Даже кастрюль в квартире не было, но Виту почему-то обрадовалась и засмеялась. Потом достала подаренную визитку и медленно, не торопясь, набрала номер.

- Алексей, - проговорила она, привыкая к новому имени. - Это Вита. Ты далеко уехал? Оказалось, у меня дело, нужна помощь. Купить кастрюлю. И картошку. И укроп. И что-то еще... я вспомню. Да... буду ждать у подъезда.

Повесив трубку, она ощутила прилив сил. Вскочила и покружила по пустой комнате. Заметила мистический букет в вазе. Вытащила, отряхнула от воды, вышла из квартиры и стала с букетом спускаться вниз, на улицу.