# Летучий корабль

Ольга Владимировна Покровская

Роман о гибели отечественного авиапрома.

Летучий корабль


Роман


Журнальный вариант


Журнал "Урал", ╧1, 2021

Copyright Ольга Покровская 2021


Все персонажи и описываемые события являются вымышленными. Любое совпадение с реальными людьми или событиями является случайностью.


Часть 1

Учеба, попортившая немало крови, осталась позади, и начинающих авиационных инженеров Павла и Игоря ждал Крым, который возник как мираж в иллюминаторе "Ил-86": ржавая лоскутная земля под синеющим небом. К моменту, когда самолет оставил позади пятна лимана и начал снижаться, друзья освоились в салоне: оба летали на "Иле" в первый раз, поэтому им в новинку были высокий потолок и свободные проходы, по которым, рискуя свалиться в багажное отделение, бегали дошкольники.

- Отбивают полосу под "Буран", - протянул Игорь. - Не зря же строили.

"Ил" снизился так, что земля с пирамидальными тополями казалась рядом. Взревели двигатели - самолет зашел на глиссаду, а друзья вытянули шеи, припав к иллюминатору и изучая предназначенную для "Бурана" полосу.

- Что "Буран", - сказал Павел. - Я видел, как "Ту-144" садится, и больше этого никто не увидит. - Он вспомнил, как лет десять назад, собирая грибы в лесу под Домодедово, разглядел проносящегося над деревьями изящного богомола со склоненным носом и растопыренными крыльями.

Защита диплома еще саднила в памяти неприятными подробностями: Павел понимал, что из трех однокурсников, которым предстояло работать в конструкторском бюро "Витязь", он выглядел хуже всех. Конечно, ему было трудно состязаться с Игорем, превратившим диплом в событие, которое почтил вниманием сам заместитель директора Рыбаков. Но даже на фоне третьего соискателя - Михаила Сапельникова, у которого месяц назад родился сын, так что молодому папе было не до формул, стушевавшийся Павел смотрелся позорно; об этом фиаско знали будущие коллеги и знал работавший там же, на "Витязе", отец, Вадим Викторович, который всегда был высокого мнения об Игоре, объективно оценивая собственного отпрыска более скромными баллами.

Тогда, на защите, Игорь очень понравился Рыбакову, который, как говорили злые языки, присматривал кандидатуры для своей команды, потому что недавно был назначен на должность, и на "Витязе" судачили, что в лице этого энергичного мажора министерство, прикидываясь, что следует исключительно веяниям перестройки, подложило свинью бессменному директору Морозову. "Витязю" предстояло заниматься перспективным самолетом, и в курилках шептались, что Морозову, который славился самодурством и тяжелым характером, спущен сверху вероятный конкурент.

"Ил" коснулся земли. Через несколько минут он разворачивался на рулежной дорожке, и в иллюминаторе проплывала стоянка трудяг-вертолетов "Ми-8" с поникшими, как лепестки, лопастями, а также полосатые мачты и плоское здание Симферопольского аэровокзала. Потом друзья добирались до Ялты, и по мере того, как приближались виноградники и горы, в небе, которое меняло цвет с блекло-голубого на насыщенную синеву, чувствовалось волнующее приближение моря. В Ялте погода испортилась, хребет заволокло туманом; поднялся шторм, и заморосил дождь.

Начинало темнеть, когда, вымокшие и усталые, Павел с Игорем добрались до гостиницы. За стойкой трезвонил телефон - портье вскидывала голову, и узел из волос на ее макушке смешно дергался. Из обрывков разговора следовало, что Ялта не принимает круизное судно и что непонятно, будет ли теплоход ждать или уйдет в Феодосию. Походив по коридорам, друзья нашли окно на морскую сторону и уселись на подоконник. Ветер шумел; раскачиваясь, метались ветки деревьев, и даже стекло подозрительно потрескивало. Игорь что-то высматривал в темно-сизом сумраке и прислушивался к порывам ветра.

- Прямо воет... Интересно, это завтра закончится?

Хлопнула дверь. Где-то внизу смеялись. Игорь пошел осваивать гостиничную инфраструктуру, а Павел поначалу разбирал вещи в номере, но, заскучав, отправился вдогонку - друга не нашел, а только наткнулся в холле на иностранных туристов вокруг горы багажа. Пристал теплоход - значит, шторм утихал; Павел поднялся в номер. Телевизор выдал рябые полосы и снежный осыпающийся экран; Павел повертел ручки, решил, что ветер сбил антенну, и, приготовив жалобу, спустился к стойке. Игорь сидел на диване и, преодолевая языковый барьер, о чем-то говорил со светловолосой девушкой. Взгляд выхватил из облика иностранки черты, привлекающие внимание: узкое, вытянутое лицо и неряшливый пробор. Павел с усмешкой припомнил инструктаж о секретности, - в нем категорически запрещались контакты с чужеземцами, - и снова поднялся в номер. Телевизионный сигнал не улучшился. В дверь постучали условным стуком, и Павел, подавляя зевоту, открыл дверь, за которой обнаружил раскрасневшегося Игоря.

- Сейчас моя дама придет, - выпалил тот и воровато оглянулся в сторону лифта.

- Ухожу, - Павел, удивляясь, как стремительно развиваются события, взял кошелек и надел ветровку. На улице было темно. Павел автоматически, словно все пути вели к морю, спустился вниз, мимо заборов, фонарей и вытянутых свечками деревьев, на залитую водой набережную. Ялта, которая днем отторгала Павла карикатурной сутолокой, сейчас присмирела, и ему было на удивление хорошо. Побережье от Гурзуфа до Ливадии, насколько хватало глаз, искрилось огнями. Волны бухали, обрушивались на волноломы и затопляли ступени лестницы. Тяжело переваливаясь, пришел катер, и кто-то на борту ругнулся в матюгальник.

Пронзительные огни настраивали на лирический лад, и Павел загадал, из каких краев приехала в Ялту узколицая девушка, которая не показалась ему привлекательной. Отдых начинался странно, и внутренний голос подсказывал, что приключения только начинаются. Павла, привыкшего к эскападам друга, все же раздражало, что его бесцеремонно изгнали из уютной комнаты с телевизором и диваном - в бурю и в ночь, на чужие улицы, на холодный пляж.

Под ногами хрустела вязкая галька. Город с людьми остался за спиной - только на пирсе отрешенно маячила сутулая фигура. Наблюдая за яростными накатами волны, Павел присел на полуразбитый ящик, валявшийся у стенки. Воздух лился в легкие. Впечатления, уложенные в сегодняшний день, настроили нервы, и без того обостренные дорогой, на лад щемящего и тревожного предчувствия.

Он думал, что с трудом учился, кое-как переползая с курса на курс, но что работать ему, может быть, будет еще труднее. Самолет, к которому приступал "Витязь", казался настолько революционным, что старых работников брала оторопь. Несколько руководителей подразделений уже наотрез отказались участвовать в авантюре. Безумие проекта состояло в том, что самолет управлялся не технической оснасткой, а нервной системой, делаясь как бы продолжением человеческого организма, снабженного летательным придатком.

- Ничего мудреного, - объяснял тогда Игорь, бегло сунув нос в источники. - Чем летательный аппарат отличается от протеза? Все дело в навыках.

Павел не разделял Игорева энтузиазма: он не видел себя среди воспламененных безумцев, которые довели бы до ума неординарный замысел. Он больше рассчитывал, что на долю "Витязя" хватит традиционных программ, которые не требовали прихотливой фантазии.

Пока он рядил, чем для него обернется эта экзотика, шторм стихал. Одинокая фигура двинулась к набережной, волоча ноги, словно утяжеленные гирями. Залитая солнцем посадочная полоса и стремительное удаление симферопольских окраин мелькнули в памяти Павла, наблюдающего нырки огней полупустого катера, который швыряло на волнах на пути в Ливадию. Возникло странное видение: Павлу почудилось, что он летит, - и от скорости, от бьющего в лицо ветра и от предвидения фатально набегающей пропасти у него закружилась голова и его затошнило, - он сжал кулаки и вдохнул полной грудью, радуясь облегчению, которое сперва принял за избавление от приступа, но обнаружил, что недуг не отпустил его, а обернулся любопытной химерой: измученные нервы внушили ему, будто он перевоплотился в кого-то, кто умеет летать, - в птицу или в самолет, - убеждая, что это его родная среда и что ему нравится парить в небе. В лицо бил мокрый ветер, и Павел прикрыл глаза; в мозгу пульсировал могучий импульс восторга, который передавался всему телу, ощущавшему власть над высотой и пространством. Ликование не помешало все же включить логику, и Павел, утомленный боязнью странного самолета, который интриговал его месяц кряду, решил, будто некое наитие показало ему на практике, что чувствует человек, пилотирующий чудо-машину. От этого открытия у него перехватило дыхание, и он поразился, до чего оказались недальновидны все инженеры, специалисты, кандидаты наук и прочие доморощенные эксперты, которые жужжат по курилкам, не вникая в волшебство проекта. Живой самолет.

Волна наползла на ботинок и спугнула видение. Промокшая нога охладила пыл визионера и с неловкостью за экзальтированные мечты вернула к реальности, в которой он, бывший студент-троечник, который едва не провалил диплом, сидит на мокром пляже в городе, где нет ни одной знакомой рожи, и не знает, куда пойти на ночь. Вздыхая, он все-таки поднялся в гостиницу и отыскал в этажной рекреации закуток, где кое-как пересидел ночь в мучительном полусне, перебирая фразы, обращенные в воображении к Игорю, и воскрешая по крупицам, - выбирая сладкий опыт из мышечной памяти и ловя мысли, ускользающие в дремоту, - удивительную иллюзию живого самолета.

К утру он, злой и измученный, заметил, что мимо, не тронув странного гостя, прошла уборщица в домашних тапках. Потом заиграло радио и захлопали двери. Павел потянулся всеми конечностями и, вскочив на ноги, метнулся к номеру - постучал и уже собрался на стойку за ключами, когда щелкнула задвижка, и выскользнул в накинутой рубашке босой Игорь, притворяя за собой дверь.

- Ты как? - спросил он, глядя невидящими глазами сквозь Павла. - Можешь принести вина? И еще: позвони моим - или своих попроси, чтобы они...

Игорь говорил так серьезно, что Павел внимательно пригляделся к сомнамбулическому лицу, отмеченному тенью щетины на подбородке.

- Можешь собрать мой чемодан? - ответил он вопросом на вопрос и отправился в бар за бутылкой с общепитовской печатью. Обмен состоялся, когда растрепанный Игорь выставил в коридор чемодан Вадима Викторовича, с которым тот обычно ездил на испытательный полигон.

На улице сияло солнце, расцвечивая пышность протяженного берега - белые корпуса зданий, мол, пристань, изумрудные горы, прогулочные корабли. Промозглое утро сменилось жарким днем, пляжи были усыпаны людьми, море рябило и переливалось серебряными искрами. Павел с чемоданом вышел к набережной, и, пока он стоял, любуясь видами, рядом закружила курортная бабушка, предлагая ночлег. Услышав смешную цену - пятьдесят копеек, Павел рассмеялся.

- Это же сарай? - спросил он.

- Зато у моря, два шага - и купайся. Отдохнешь... не в хоромы же приехал.

Павлу вообразилось пятидесятикопеечное подобие собачьей будки, и то, как курьезно ломался первоначальный сценарий, привело его в восторг. Он уже предчувствовал, как восхитительно проведет неделю и как забудет об Игоре с его вечным превосходством, навязшей в зубах оригинальностью и непозволительными романами.

Он смаковал эту вкусную картинку, но соблазнительные иллюзии быстро поблекли и перестали его занимать, а пораженного Павла скандализовало, что восторг в его душе питается не легкомысленными химерами, а вчерашним видением. Он больше двадцати лет мирился с имиджем троечника, склонного к безделью, и теперь, когда он ощущал себя увлеченным, прикоснувшимся к некому знанию человеком, ему было приятно и непривычно сразу. Ему, будущему подвижнику новой авиации, понравился его неожиданный облик. Счастливо улыбаясь, любуясь собой - авторитетным и умелым, он уже знал, что отбросит прелестные мечты и уедет из Ялты, - и его, панически боявшегося потерять отголосок головокружительной грезы, не останавливала даже перспектива давки у симферопольских билетных касс.

Он помотал головой, подхватил знаменитый чемодан и зашагал на автобусную станцию. К ночи того же дня он был в Москве, скрыв, отчего вернулся, а через день, преодолев нестыковки, вышел на работу - в подразделение, где писал диплом.

- ...И правильно, - одобрил Валера Кожин, скучноватый начальник сектора. - Морозов говорит, что отпуск подчиненных он рассматривает как личное оскорбление.

На "Витязь" наваливалась середина лета. Половина сотрудников где-то отдыхали, двери в безлюдных комнатах стояли с распахнутыми дверями, по коридорам гулял сквозняк, вздымая занавески и снося со столов бумаги с грифом "для служебного пользования". Руководитель диплома, утомленный стрессом, который получил на защите, улетел в командировку в сороковую армию, - и Павел надеялся, что тот отвлечется в Афганистане достаточно, чтобы по приезде начать работу с чистого листа. Воображая головокружительную посадку в прицелах замаскированных "Стингеров", нацеленных на кабульский аэропорт, он был уверен, что после таких треволнений человек прощает окружающим мелкие ляпы.

Игорь еще был в Ялте. Через два дня он дозвонился до родителей и сообщил, что у него все в порядке, попутно подосадовав, что Павел вел себя, как дитя, - а виноватый как-то разобрал краем уха точную, даже сверх сведений, которыми он владел, сплетню, где называлась страна, откуда приехала узколицая девушка, найдя этому факту единственное объяснение: мир тесен и Игорь в Ялте наткнулся на болтливых знакомых. "Витязь" был большой деревней с неизбежными слухами и сарафанным радио.

Павел с жаром накинулся на груду отчетов, которые подсовывал ему Валера, но через пару дней сник. Обалдев от псевдонаучной разноголосицы и взбадривая параличные мозги, он обнаружил, что отчеты написаны как будто для шпионов, чтобы никто их физически не понял, - и что про новый самолет в них нет ни слова. Он изнемогал от чувства неполноценности, ему было адски скучно, он, зевая, засыпал над бессвязными и косноязычными страницами и уже досадовал, что клюнул на примитивную обманку.

Зато, пока не было Игоря, он заводил новые знакомства. Какие-то были ему по сердцу, какие-то - нет, а одно не понравилось особенно, хотя Павел понимал, что другой бы на его месте форсировал удачу. Придя как-то с Михаилом в столовую, он следом за приятелем обратил внимание на пару, которая сидела за дальним столиком. Перед худым молодым человеком с пышными усами едва умещались на подносе тарелки; расправляясь со столовской снедью, усатый держал речь и сверкал глазами. Темноволосая девушка с кукольным личиком, слизывая с ложечки сметану, слушала сотрапезника без эмоций.

- Давай к Маше пойдем, - предложил Михаил. - Что, были на лекции? - спросил он, без церемоний воздвигнув поднос на стол. Усатый, если и рассердился на вторжение, не подал вида.

- Я пас, - он взмахнул рукой в металлическом часовом браслете. - Мне показалось подозрительным, и дел много.

- Я была, - сказала девушка, улыбаясь, и Павел удивился, как странно смотрелись на ее фарфоровом, с акварельным румянцем личике широко распахнутые глаза, источавшие недюжинный темперамент и силу. Пока сотрапезники обменивались репликами, Павел уже понимал - по интонации мелодичного голоса, по лукавому взгляду, по легкой улыбке, - что Маша выделила его из компании. Михаил с усатым, подчиняясь желаниям дамы, начали гнусно подыгрывать, и Павел из вежливости тоже вовлекся в галантный поединок, хотя нескрываемый Машин интерес скорее отталкивал его, чем привлекал.

После обеда Павел узнал от Михаила, которого развеселил чужой флирт, что Маша окончила университет, а ее мама заведовала секретной библиотекой. Машину маму все называли Инной Марковной, но ее подлинное отчество было Марксовна, что лаконичным штрихом указывало на семью с большевистскими традициями. Услышав про ведомство первого отдела, Павел решил, что к Маше лучше не приближаться, и на время забыл о девушке.

Он проводил рабочее время, листая брошюрки с техническими характеристиками, параметрами и аббревиатурами. Дни проходили бесплодно, но как-то его, заинтригованного, отправили на непонятное мероприятие - мальчиком на побегушках, - где с толпой компетентных начальников он стоял среди летного поля на сохлой траве, щурился на солнце, на город, который окружал аэродром, и гадал, зачем собрались люди, сканировавшие загадочным вниманием "Ан-2". Павел, которому приглянулся старенький самолет, с удовольствием наблюдал, как фыркнул двигатель, как растворились в воздухе лопасти пропеллера, как самолет покатился по полосе, а потом легко оторвался и полетел, покачивая крыльями и комично, враскоряку, расставив шасси.

- А ведь я, Анатолий Ефимович, - солидно, но ласково рокотал волоокий Морозов, и его полные щеки лоснились от пота, - помню, когда с этого аэродрома каждый час взлетал "Ил-28".

- С тридцатого завода уходили? - кивнув, спросил морозовский собеседник.

- Пекли, как пирожки. Рев стоял!..

Свита заулыбалась. Потом "Ан-2" нацелился пропеллером в толпу и, рыча, приземлился на бетон. Отвалилась дверь, по шаткой лестничке спустились люди, а Женя Козленко - озабоченный карьерой партиец, явившийся на мероприятие из политических соображений, - потянул Павла к самолету, из которого выбирался летчик. Тот подал Жене руку, и Павел вспомнил, как Женя рассказывал, что занимается в парашютной секции.

- Еле успели отмыть, - пожаловался летчик. - Вчера одна добрая душа рюкзак не закрепила, а в нем банки с компотом из слив. Как хрястнуло! - Он махнул рукой. - Жидкость пропала, конечно. А сливы мы съели.

- Со стеклом, Леонид Васильевич? - спросил Женя.

Леонид Васильевич усмехнулся и ответил:

- Не, мы же умные. Мы ягоды ели - а стекло выплевывали.

Его светлые глаза смеялись, а лицо хранило каменное выражение, и было непонятно, издевается он или говорит всерьез, - а Павел подумал, что неплохо встретить Игоря, закрутившего роман с иностранкой, которая анатомически не отличалась от отечественных барышень, в престижном качестве - парашютистом. Пока ученые толпились в стороне, он познакомился с Леонидом Васильевичем, и тот с хитроватой ухмылкой дал понять, что может посодействовать. Совещание закончилось, толпа разбрелась, а Павел обратил внимание на другого участника планерки - мужчину лет сорока, с точеными чертами лица и агатовыми глазами. Бросилось в глаза, как бережно тот, подойдя к самолету, погладил обшивку, словно собачий загривок.

- Кто это? - спросил Павел у Жени, краем глаза указывая на незнакомца. Тот скосил взгляд.

- Смежная организация. Биологи, кажется.

Несколько дней воодушевленный Павел, которому не давало покоя приморское видение, твердил себе, что он должен прыгнуть. Его уже разочаровала работа, которая упорно не давалась разуму; чтобы наскоро повторить ялтинскую иллюзию полета, он был готов к альтернативным путям и так увлекся, что скоро, держа в спортивной сумке бутылку из неприкосновенных запасов мамы, Анны Георгиевны, которая отоваривала их водочные талоны, оказался на аэродроме, разыскал Леонида Васильевича и был представлен тренеру Николаичу. Гостя пригласили в каморку, и Николаич забренчал железом, разыскивая под грудой лома посуду. Потом вытащил охотничий нож, одним ударом пробил донышко консервной банки и ювелирно, не оставляя зазубрин, открыл тушенку.

- Ты не из общаги? - приговаривал он, принюхиваясь. - Мы, когда жили в общаге, - играли в танковые бои. Танком был спичечный коробок, который приклеивался к четырем тараканам. Можно было воздушные бои устроить - но тараканы не летают...

Павел кивал, кусая вложенный ему в руку бутерброд. Его сморило спиртное, и он очнулся, когда Николаич ткнул его в плечо.

- Подъем... пора в небо.

Явились спеленутые мумии товарищей по несчастью. Группу затолкали в салон и рассадили на жесткие сиденья; взвыл с противным рокотом мотор, и земля в один момент ушла вниз. Звук двигателя бил по нервам; ударила сирена, косолапые товарищи один за другим исчезали в пустоте, и Павел в помраченном тоской осознании, как он бестолково жил все годы, понял, что обречен, - в этот момент сокрушительный удар в копчик выбросил его наружу. Свет опалил глаза, и он, обожженный вспышкой, рефлекторно заскреб руками воздух, ища опору, чтобы подняться обратно. Внутри что-то взорвалось; он погрузился в такое физическое неудобство, что пропал даже страх. Потом его дернуло, и он закачался на стропах в восторге, потрясающем измученный переживаниями организм. Небо было синим, горизонт - голубым и дымчатым, а поселок выглядел с высоты как остатки мусорной кучи, которую сгребли гигантским совком, продавив в поверхности ошметки и борозды. Следя, как заворачиваются края горизонта, Павел впитывал каждой клеточкой тела высотный воздух. Но безвольное снижение не давало упоительной власти над небом, которую он испытал на ялтинском берегу. Он ощущал себя безответной игрушкой воздуха - и, когда земля придвинулась, забыл, как держать ноги, и свалился неудачно, ужаснувшись хрусту то ли в амуниции, то ли в кости.

Ковыляя и прихрамывая, Павел возвращался домой. Восторженное настроение перегорело в избытке впечатлений. Ступив из электрички на вокзальный перрон, он вздрогнул от боли в боку и задумался о худшем, заранее подбирая слова, чтобы объяснить возможно сломанное ребро, - рассказать правду ему, в предвидении родительской истерики, даже в голову не приходило. Он стоял у столба и собирался с силами перед рывком в метро; прямой взгляд неприятно уперся в него из толпы, и когда он узнал Машу, чья изящная головка венчала приподнятый воротник твидового жакета, то даже рассердился на себя, что некстати оказался на ее пути, словно умышленно сделал что-то неправильное.

Он прикинулся, что не заметил девушку, - опустил глаза и через минуту обнаружил у своих грязных ботинок на асфальте ее лаковые туфли с пряжками.

- Болит или плохо? - спросила она в лоб, отбросив ненужное приветствие. Обстановку она оценивала мгновенно - обессиленный Павел, который в другое время, выдержав достоинство, отстранился бы от малознакомого человека, проблеял что-то невразумительное. - Сейчас... такси найду...

Мелькнули ее низкие каблуки, и девушка исчезла.

- Где ж ты его... - скалясь, пробормотал вслед Павел, ни минуты не сомневавшийся, что в сутолоке вокзала, среди нахрапистых и бесцеремонных очередей с тюками и баулами воспитанное создание, конечно, не удержит свободную машину.

Он, вдыхая папиросный чад и угольный дым, восстанавливал дыхание, представлял, с какими испытаниями столкнется Маша на привокзальной площади, и удивился, когда вынырнувшая откуда-то девушка твердой рукой - как взрослый ребенка - провела его боковыми ходами в переулок и запихнула в бежевую "Волгу", а тронутый ее вниманием Павел, хотя такси не входило в его планы, подчинился.

- Может, в больницу? - спросила Маша, наклоняясь к заднему сиденью, и за расстегнутой пуговицей ее шелковой блузки блеснула золотая цепочка.

- Нет, - выдавил Павел, испугавшись ее командного голоса - и ее глаз, в которых светилась ненужная ему улыбка. - Домой...

Глядя, как за окном проплывают фасады московского центра, он, еще гордясь - по инерции, - что получил новый опыт, уже клял себя за глупость. Он напрасно понадеялся, что мистическое впечатление повторится само, на автомате, и проворонил, о чем его инструктировали, нарвавшись на немедленную расплату, - однако неприятнее всего в нем отозвался спасительный Машин поступок, и Павлу, который еще ежился от пронизывающего Машиного взгляда, категорически претило, что девушка вторгается в его судьбу.

Доехали до дома. На сумеречной улице горели фонари, но, войдя в подъезд, Павел попал в темноту, где пахло засоренным мусоропроводом. Он чиркнул спичкой; неяркое пламя выхватило из тьмы двери и раскиданные по ступеням огрызки, - потом огонек, испустив едкий дым, погас. Павел постоял, глядя на оконный прямоугольник; болела нога, болело ребро, и грудь щемила тоска привычного уже одиночества, в последнее время не оставлявшего его ни на работе, ни дома, ни в идиотских начинаниях, ни в мимолетных интрижках. Московские друзья отдыхали, кто где, а институтское общежитие разбежалось по домам. Он так привык, что Игорь всегда рядом, что уже жалел, что уехал из Ялты.

Но его приключения не закончились. Когда он, мечтая, как завалится на диван, переступил порог квартиры, Анна Георгиевна, многозначительно мигнув, предупредила:

- У тебя гости.

В комнате пахло едкими духами. У стола сидела Лена - Игорева одноклассница, безнадежно влюбленная в своего кумира с начальной школы, - и, постукивая пальцами по глянцевым страницам, листала альбом "Русский музей". Когда Павел вошел, Лена подняла голову, и в свете лампы заиграли мелкие кудряшки ее золотистых волос.

- Ты что, из гаража? - она обмахнула ладонью лицо. - От тебя несет бензином. Фу.

Павел, угодивший из огня в полымя, выдохнул, разлепил губы и пробормотал: "кто бы говорил..." Лена впилась в него глазами.

- Где он? - спросила она трагически, не уточняя, что речь идет об Игоре. - Почему ты здесь? Вы же поехали вместе!

Павел считал неуместными разбирательства даже от человека, имеющего на вопросы об Игоре законное право, - в отличие от Лены, которая подобных прав не имела. Шагнув к дивану, он поморщился.

- У меня дела, а у него нет.

Его страдальческая гримаса не укрылась от Лены, заломившей худые руки.

- Господи, ну какие у тебя дела? Как ты мог!.. - Она заходила по комнате. - Как ты мог его оставить?

- Может, сядешь? - попросил Павел уныло.

- Не сяду! - она задохнулась от возмущения. - Ты... я тебя знать не хочу!

Ореол золотистых волос с негодованием проследовал мимо. Павел наконец расслабился и опустился на диван. Женственный Ленин голосок задел натянутые нервы, которые, уже ошпаренные Машиными глазами, заныли теперь на грани сладкого, мучительного блаженства. Он даже размяк и по случаю вспомнил, что Анна Георгиевна месяц кряду убеждала его пойти на свадьбу к бывшей соседке - Ирине; он долго отказывался от этой чести, но сейчас, затосковав, понял, что настоящая жизнь проходит мимо него, неуклюжего увальня-крепыша, который мается бессмысленными выходками вроде прыжков с парашютом, и его остро потянуло на праздник и на сопутствующие приключения - подальше от Машиных глаз, которые и ночью, когда он заснул, будто сверлили впечатлительного Павла.

Иринина свадьба, на которую он добросовестно явился, была через несколько дней; в ноздри Павлу, когда он вошел в просторную, как аэродром, квартиру, ударили запахи ванили, маринада и жареной курицы. Гостю некуда было приткнуться: одну комнату, превращенную в склад, занимали продуктовые упаковки; во второй комнате было застолье; в третьей, заходясь икотой, рыдала женщина с багровым лицом; в четвертой на двуспальной кровати высилась гора гостевых сумок и плащей. Заметив, что Павел дичится, Иринина мама, Раиса Кузьминична, усадила его рядом с собой у двери.

- Славный парень - указывала она на счастливого жениха. - Принцессу нашу любит, взбрыки ее терпит. Ты знаешь - ее не всякий выдержит.

Возбужденная принцесса напоминала мокрого павлина. Краем уха Павел выслушивал обожающую сплетни Раису Кузьминичну и скоро знал, что Иринин жених - переводчик, свекровь - научный сотрудник в музее, а свекор - искусствовед, но усатого мужчину с хорошей выправкой Павел счел искусствоведом, про которых говорят "в штатском". Чувствовалось, что новая Иринина семья существует в другой, непривычной среде, которую Павел, активно отторгаясь от замешенного на "деловых" отношениях стяжательства, не одобрял. Раиса Кузьминична запела про длинноносую свидетельницу и поведала жуткую историю о лечении от экземы. Павел, проклиная минуту слабости, которая привела его в вертеп, готовил выражения, которыми намеревался снабдить отчет для Анны Георгиевны. Потом позвонили в дверь, Раиса Кузьминична вскочила к очередному гостю и замешкалась в прихожей. Выглянув, Павел мельком увидел что-то буднично-кухонное и решил, что соседи пришли жаловаться на музыку или кто-то явился за луковицей. Он отвернулся и разобрал только, что Раиса Кузьминична восклицала, дергая пришедшую за руку:

- Зайди, Лида! Поешь, поздравь!

Это оказалась молодая девушка в байковом халатике с васильками. Медовые волосы, постриженные в каре, были забраны за ухо с одной стороны, а с другой закрывали щеку. В серых глазах таился скрываемый смех. Павел даже пожалел, что залетная птица сразу исчезнет, захватив соль или луковицу, но, к его удивлению, новая гостья скоро сидела рядом с Павлом. Под немыслимый рев девушка быстро опустошила тарелку, на которую Раиса Кузьминична сгребла яства со всех блюд подряд: салаты, копченую рыбу, соленые грибки. Павел близким локтем чувствовал ровную, немного отрешенную собранность. Раиса Кузьминична предложила девушке вина, но та твердо проговорила "нет", и Павел полез через чью-то лысину за кислотным "дюшесом".

Потом Лида заправила волосы за ухо и поблагодарила хозяйку. Раиса Кузьминична опять засуетилась у двери.

- Паша! - позвала она. - Помоги, милый!

Она провожала Лиду, пытаясь совладать с авоськами, банками и баночками. Здесь было все, что дачники навязывают знакомым, чтобы не выкидывать в помойку.

- Не бойся, не последние, - Паша донесет.

Лида посмотрела на Павла, улыбнулась, и он отметил особенность ее алебастрового лица - незаметную носовую складку, отчего линия губ, когда она улыбалась, походила на виньетку.

Завербованный грузчик зашагал за Лидой вниз. Девушка не оборачивалась, и перед Павлом маячил ее медовый затылок. Она остановилась у двери с драной обивкой, где из прорех торчала вата, вошла в прихожую и, мелькнув голым коленом, отшвырнула лежащую на полу тряпку. Тошнотворный, как в подворотне, запах неприятно поразил Павла.

- Спасибо, - Лида отвернулась, и, выплыв из комнаты, на гостя уставилась рыжеватая девочка-подросток в физкультурной форме. Если Лидино лицо было правильным, но не приметным, - то девочка смотрелась красавицей, но от блудливого взгляда ее лихорадочных глаз Павлу сделалось не по себе.

- Тебе повезло, - бросила ей Лида, увлекая за собой в комнату и прерывая мяукающее приветствие "здрааа...". - Вкусностей прислали.

Брошенный в прихожей Павел прикрыл шаркающую дверь и вернулся двумя этажами выше, в выскобленную до блеска Иринину квартиру, - с весельем, счастливым смехом, топотом и звоном рюмок, и Раиса Кузьминична снова оказалась рядом. Она уже сплетничала о Лиде, а послушный Павел обнаружил, что неотесанная девушка, в отличие от влиятельных свояков и шелудивой свидетельницы, ему интересна. Он узнал, что Лида на нищенскую зарплату лаборантки содержит лежачую мать и младшую сестру.

- Мышей режет, - говорила Раиса Кузьминична. - Раньше полы мыла - академия рядом. Офицерики молодые - стойку делают... Я говорю: найди кого-нибудь. А она мне: они подневольные - куда пошлют, а на мне семья. Был у нее роман с одним. Она мне говорит: теть Рай, кое-что от жизни получила, и ладно. Смотрю по вечерам - идет одна... жалко девку.

У Павла было свежо впечатление от Лидиной квартиры, где ему все не понравилось - запах, сиротская атмосфера, мутная девочка. К одиннадцати часам он распрощался и поехал домой. Он, разгоряченный, приятно взволнованный весельем, шел по улице и не думал о Лиде - Анну Георгиевну, для которой он готовил рассказы, не интересовали посторонние, - но именно ее мысленная тень радовала его, и он объяснял эту странность тем, что единственный среди кутежа человек, не охваченный безумием, вызывает симпатию. Сидя дома в кухне, он долго рассказывал про свадьбу, но о Лиде не упомянул.

Скоро приехал посвежевший Игорь. Павел столкнулся с ним в коридоре "Витязя", словно ничего не произошло. Игорь даже не сильно загорел, и знакомые издевательски шутили, что, наверное, он вовсе не бывал на юге. Друзья пошли пить кофе в облицованный плиткой буфет "Витязя", и, выкладывая на стойку груду мелочи, Игорь скупо улыбался. В байках про Ялту он, упуская характерные мелочи, не упоминал о своем романе, а Павел, почуяв, что для Игоря эта тема неприятна, прикинулся несведущим. Зато Игорь увлеченно рассказывал, как переменчива ялтинская погода - после Павлова отъезда ударила жара, а потом разбушевался шторм, и ходили слухи, что три человека утонули.

- Странно, - говорил Игорь, лунатическими глазами изучая чашку, а Павлу казалось, будто он видит там нечто отличное и от узора, и от воображаемых картин морского ненастья. - Трое утонули, а все купаются тут же.

Он высчитывал объем Черного моря и впадающих в него рек, пока к ним не присоединились Михаил Сапельников и его приятель Никита, который только что получил диплом дружественного института. Отодвигая стулья, эти двое прервали беседу о черных поясах, и удивленный Павел, глядя на спокойного Никиту, подумал, что свирепое увлечение каратэ - странная идея для мирного парня, но потом заметил, с какой самолюбивой нервозностью новый знакомец держит осанку, - и без противоречий увязал его облик с жестокими мужскими играми.

Потом, оставив Михаила и Никиту, они с Игорем шли по извилистым коридорам и внутренним переходам и говорили уже о работе. Оказалось, что Игорь не тратил времени зря - он успел забежать в другие подразделения и получить где-то на стороне, из высоких рук, информацию, которая до Павла не доходила.

- Знаешь, что Рыбаков затевает? - ему хотелось поделиться сенсационными новостями. - Совместное предприятие с французами. Он машины закупал во Франции. Те, что у нас в вычислительном центре стоят, он выписывал через Мексику... или Гондурас... рассказывал - эпопея.

- Я думал, Рыбаков займется новым самолетом, - удивился Павел.

- Это сомнительная тема, - скривился Игорь свысока, повторяя чужое мнение.

В районе административного здания Павел узнал встречного - темноглазого незнакомца, который неделю назад панибратски погладил на аэродроме обшивку "Ан-2". Проследив его путь, Павел развеселился, обнаружив, что ему тоже есть чего порассказать, - например, что ялтинский шторм обернулся для него неожиданной стороной, и что он, прыгая с парашютом, едва не переломал ноги, которые ныли и сегодня, когда он бежал к автобусу. Пока он открывал рот, им попался высохший старик в пегом пиджачке. Пустые глаза со скорбной физиономии, дававшей старику сходство с печальным енотом, обшарили Павла и перебрались на его спутника; старик остановился, назвал Игоря по фамилии и произнес безразлично:

- Что ж не заходишь - стесняешься? Напрасно, я жду.

Безмятежное лицо Игоря, которого не просто было выбить из колеи, помутилось от расстройства, и он, покорно меняя курс, шагнул на зов.

- Кто это? - тихо успел спросить Павел.

- Тагиров. Заместитель по режиму.

Павел открыл рот, гадая, радоваться или огорчаться, что пересекся с великим и ужасным Тагировым, бывшим на "Витязе" фигурой не менее легендарной, чем Морозов, которому заместитель по режиму - единственный на предприятии - не подчинялся, чем немало бесил всесильного диктатора. Про дотошность полковника КГБ ходили легенды; говорили, что Тагиров - в собственной профессиональной области, - подобно Морозову, знает все, что творится на "Витязе", до последней мелочи.

Придя на рабочее место, Павел досадовал: то, что темноглазый биолог спокойно расхаживал по "Витязю", свидетельствовало, что кто-то уже вовсю работает над интересной темой, пока Павел ковыряется в устарелых до его рождения материях. Он покусывал отмеченную зубами предшественников ручку, когда в дверь заглянул Игорь, безмолвным кивком вызывая друга в коридор. В коридоре встрепанный, с пепельным хохолком, похожий на страдающего птенца Игорь уставился Павла и спросил в упор:

- Ты настучал?

Павел не понял вопроса и даже не обиделся, а сначала заволновался, что Игорь сошел с ума. Потом из-под его ног ушел пол со вздутым линолеумом. Чудовищная напраслина, прервав мечтание о самолете, мгновенно очернила и жуткого Тагирова, и Игоря, и даже "Витязь". Кроткое воображение Павла не могло изобрести, как достойно вести себя в подобной ситуации. Сгорая от стыда, он вернулся в комнату. Ему нечего было возразить: он не предупредил Игоря о слухах, которые свободно перемещались по предприятию и не могли уйти от ушей заинтересованных служб. Щеки его пылали; его казнил не только Игорев приговор - он вдруг обнаружил, что бесцельно просиживает штаны на убогом месте, где его быстро оттеснят к бесперспективным работягам, дополнив изгнание клеймом стукача. Он так глубоко ушел в минор, что Игорь, который вернулся на место и величаво листал какой-то труд, через несколько часов почувствовал неладное, посылая слабые сигналы, пропадавшие всуе, - поглощенный мыслями Павел ничего не замечал. Под конец дня Игорь подал голос:

- Ладно... обойдется.

Павел кивнул, и Игорь, увидев, что собеседник витает далеко, насторожился. Он по-прежнему не понимал, почему послабления, которые проштрафившийся друг обязан принимать, натыкаются на стену; молчание становилось тяжелым. Когда он ушел, Павел вздохнул свободнее, желая всей душой, чтобы инцидент с Тагировым разрешился благополучно. Он не помнил, чтобы органы реально кого-то наказывали, и даже один показательно высеченный инженер, который вынес через проходную кустарную, обернутую в бумагу с секретными расчетами брошюрку об искусстве любви, отделался легким испугом.

Он прошелся по комнате и посмотрел в окно на административный корпус. Третий этаж с кабинетами Морозова и парадным залом еле подсвечивался, но весь четвертый горел ярко, и любопытный Павел решил приятной мелочью завершить несуразный рабочий день. Ему хотелось потолкаться среди людей, с кем-нибудь познакомиться или помочь по хозяйству: на первых порах любому коллективу требовалась тягловая сила для переноски мебели. Он поднялся на четвертый этаж; оживление исходило из комнаты, где раньше располагалась радиоэлектронная лаборатория. Забарабанили шаги быстрых ног по металлической лестнице, и нудный мужской голос позвал:

- Сергей Борисович? А, Сергей Борисович?

Под лестницей, сгибаясь, чтобы не ткнуться макушкой в перфорированную ступеньку, темноволосый биолог оборачивался к прыщавому малому, который, завидев чужака, скривился и классическим футбольным ударом захлопнул дверь, - а довольный своей разведкой Павел, зная витязевские порядки, не обиделся.

Когда он шел обратно по спящему административному холлу, что-то ожило: из распахнутой двери на стены и на полированный пол лег свет, озарив золоченые рамы с портретами выдающихся людей "Витязя". Возглавлял галерею знаменитостей лично Морозов, над которым постарались первоклассные фотохудожники, вбившие в снимок тонну ретуши, чтобы придать бычьему лицу директора благородное выражение. Оригинал, выйдя из приемной, стоял тут же; Павел укрылся за колонной, напрасно надеясь, что директор его не заметил, - не показав вида, что обнаружил во владениях постороннего, Морозов постоял, усыпляя бдительность незваного гостя, и потом строго спросил:

- Кто это? Ты зачем здесь?

Павел глупо поклонился и изобразил руками, что намеревается идти своей дорогой. Морозов, чье чеканное лицо тонуло в тени, не смотрел явно в его сторону, однако неторопливый паук прекрасно видел все мучения попавшей в его сети мухи.

- А, - узнал он. - Ты - тот студент... с неудачным дипломом.

Павел похолодел. Он не заблуждался насчет диплома, но открытие, что он ославлен по всему "Витязю", ударило его как пощечина. На собственной шкуре он убеждался, как верны легенды, что директор знал о предприятии все, вплоть до кличек котов, которые харчевались при столовой. Знал даже, что самого наглого и вальяжного кота величают, как самого Морозова, Александром Ивановичем. Пока Павел приходил в себя, Морозов, шевеля губами, втянул голову в мощные плечи. Наклонил чугунную голову, выставил вперед лоб, словно абордажный таран, и двинулся на выход. Его хмурое лицо проследовало за задником из декоративных лиан и листьев фикуса.

Павел вылетел из здания как пробка из бутылки и, очнувшись на улице, автоматически наблюдал пересеченную трубами и проводами территорию, где маячили, как призраки, тени полуночных работников. Перебирая взглядом окна, поднимающиеся где-то полоски дыма или пара, он не знал и не понимал, зачем нужны были эти трубы, куда проложены провода, чем заняты люди, которые брели к проходной. Перспектива остаться в стороне от серьезных дел вызвала у Павла, добитого встречей с Морозовым, страх, похожий на жалкие в своей растерянности дерганья внутри взмывавшего с земли "Ан-2". Эта последняя капля в чаше неурядиц побудила его к действиям, и он отправился к Вадиму Викторовичу, который вроде не планировал задерживаться, - заклиная, чтобы тот оказался на рабочем месте.

Вадим Викторович, заметив сыновнюю угрюмость, помрачнел. Вокруг Павла захлопотали, отыскали чашку сомнительной чистоты, и Павел молча прихлебывал некрепкий чай, пока двое молодых специалистов, балуясь, поливали лимонное деревце, которое стояло на подоконнике, настоем из бульонных кубиков. Глядя на эту возню, Павел ощутил укол самоуничижения, потому что проказливые парни работали на "Витязе" уже год, и, сколько бы Павел ни надувал щеки, они знали и умели больше, чем он. Беспокоясь, как отнесется к его идее Вадим Викторович, Павел размешивал сахарные крупинки и смотрел на цветное фото за стеклом: новенький, обвитый курящимися вокруг профиля реактивными струями "Су-27", который, среди полупрозрачных газовых потоков, распластался в воздухе, победно застыв в предельной точке "кобры". Красавец "Сухой" был единственным, кто не подавлял его безыскусственным превосходством. Этот восхитительный образец инженерного искусства никому не портил настроения, и косящийся на изображение Павел, любуясь колдовским истребителем, немного успокоился.

Потом они ехали домой, и Вадим Викторович, раздумывая над намерением редко проявляющего инициативу сына - заниматься экспериментальным самолетом, - хмурил брови. Он, трезво оценивая Павлов потенциал, опасался, что проект, который чересчур выпадал из ранга витязевских задач, либо быстро отменят, либо "Витязь" не справится, и диковинный самолет передадут другой организации. Особенно это повредило бы работникам, не успевшим как следует себя зарекомендовать.

- Все вилами по воде писано, - предостерегал Вадим Викторович, когда они шли домой по улице, и что-то пьяное чудилось Павлу в остром запахе скошенной травы. - Все-таки подумай - не мечись из стороны в сторону. Запросишься обратно - Валера не возьмет, он злопамятный.

Они договорились, что он беспристрастно обдумает свой план, а Вадим Викторович разузнает обстановку.

Скоро Павел узнал, что у его мечты есть секретное название - проект "Маятник", так что, когда хлопоты Вадима Викторовича принесли результат, он был уверен в себе, как человек, направляющийся к известной и точно определенной цели. Правда, он испортил отношения на старом месте, потому что Игорь задумал аналогичный побег, в рыбаковское подразделение, где международное сотрудничество было на мази. Но если к Игорю снисходили доброжелательно, то выходка Павла, который не обещал крупных достижений, выглядела помехой, нарушающей рабочий ритм. С таким багажом Павел предстал перед новым начальником, Глебом Николаевичем Бородиным, который быстро расхаживал по коридору вдоль окна, гася избыток энергии. Взятому в оборот новобранцу он устроил допрос, и Павел вынужденно следовал за Глебом Николаевичем по пятам, рассказывая, чему его наставляли в институте. Глеб Николаевич представил новичка нескольким встречным - среди них оказался начальник подразделения Юрий Захарович Лабазов.

Перед Лабазовым Глеб Николаевич, прекратив моцион, остановился как вкопанный. Тот с печальной улыбкой склонил голову, и его меланхоличная улыбка сделалась мрачной, словно мука за несовершенства мира раздирала душу начальника подразделения.

- Хитрый ты, Глеб Николаевич, - проговорил он со вздохом, и Павлу показалось странным сочетание ума и беспомощности в лабазовских глазах. - Правильно, что набрал женщин. К тебе такие молодые красавцы, - он кивнул на Павла, оценившего слово "красавец" как фигуру речи, - пачками будут слетаться, как мотыльки на лампу.

Потом Глеб Николаевич завел Павла в комнату и с покровительственной полуулыбкой представил сотрудницам. Женщин было трое, и в одной Павел, оторопев, узнал Машу. Вторая, с каштановыми волосами, Валя, - немного за тридцать и с обручальным кольцом, - была, в отличие от нарядной Маши, в недорогом платье, а третьей была сорокалетняя кокетливо-простодушная Рената Евгеньевна, чьи непомерно высокие каблуки в представлении Павла мало соответствовали возрасту.

- Увел у Смоляницкого молодого специалиста, - игриво сообщал Глеб Николаевич, ловко барражируя между столами. - Там двое убежали: один к нам, другой - к Рыбакову. Конечно, губа не дура... понятное дело, в командировки лучше в Париж, чем в Сары-Шаган. Вот где были все удовольствия. Клопы с кулак величиной. Делали так: кровать обливали кипятком, а ножки ставили в банки с водой - эти твари лезли на потолок и пикировали. А самое страшное бывало по субботам. Из Ташкента приходил самолет с водкой, и все упивались вдрызг: на всю жуткую степь - ни одного трезвого.

Рената Евгеньевна по-хозяйски оглядела комнату и спросила у Глеба Николаевича, где он разместит сотрудника. Освоив стол, Павел посмотрел в окошко, привыкая к панораме, где перед наблюдателем открывалась перспектива соседних, родственных "Витязю", учреждений. За забором начиналась территория НПО "Полет" с ангарами, гаражами и кривобокими строениями. За ними электрически светилось здание НИИ "Туман", о котором злые языки судачили, что деятельность подозрительной конторы покрыта туманом, скрывающим вопиющий непрофессионализм и беспардонную растрату народных денег. Следом тянулась загадочная промзона с темно-кирпичными сараями, где временами речка-вонючка, протекая мимо обвитого колючей проволокой забора, окрашивалась в неестественные химические цвета. Дальше изгибалась железнодорожная ветка, за ней шла насыпь и следом, за лесозащитной полосой, - обычные жилые районы, разбавленные зеленью тополей и берез. Мирная картина упиралась в горизонт, над которым царило небо, усыпанное барашками перистых облаков.

Когда Вадим Викторович спросил, понравилось ли сыну на новом месте, тот изобразил эйфорию, покривив душой: пока нравиться было нечему. Четверо серьезных соседей по комнате отнеслись к новичку с прохладцей, не особенно полюбопытствовав, кого к ним занесло. На следующий день Павел решил, что с утра, не теряя ни минуты, погрузится в работу, но Глеб Николаевич задержался на несколько часов. Заминка взбесила Павла, заставив елозить на стул напротив мучимой аналогичной проволочкой Маши, пока занятые коллеги по-свойски предлагали девушке упражнения, чтобы скоротать время.

- Займись личной жизнью, - посоветовал Лева, полноватый отец двоих детей, которого Павел посчитал поверхностным любителем сального юмора. - Зачем такое рвение?

- В самом деле, Маша, - согласилась Рената Евгеньевна, подпиливая ногти. - Давай мы тебя выдадим замуж?

- Я была замужем, - ответила Маша и обвела шокированных мужчин горячим взглядом.

- Когда ты успела? - ахнула Рената Евгеньевна. - Ну, это же, наверное... первый блин - комом? Можно выйти еще раз.

- Можно выйти много раз, - подсказал спортивный, рано лысеющий лыжник и рыболов Георгий. Его, вроде словоохотливого, окружала невидимая стена отчуждения, сразу относя собеседника на почтительное расстояние.

- Нет, я выполнила биологический долг, - Маша вытянула в проход миниатюрные туфельки. - Имею право заниматься тем, что нравится.

- У тебя же нет детей? - продолжала удивляться Рената Евгеньевна. - Или есть?

Маша подтвердила, что у нее нет детей и что она не представляет себя матерью.

- Рожать, чтобы продолжаться... любить, чтобы рожать... готовить, чтобы есть, - это все не мое. Противно, что ли, - она передернула плечами. - Не люблю физиологию.

Очередная пошлость замерла у Левы на губах, войдя в диссонанс с напряжением Машиного голоса. Рената Евгеньевна выглядела изумленной, а Георгий, отхлебнув чаю из полулитровой емкости, констатировал:

- Тебе надо переориентироваться: именно у нас заложена физиологическая составляющая.

Разговор повернул к воспитательным вопросам, а потерявший интерес Павел, которому свои дети, не вызывая принципиального отторжения, виделись еще нескоро, задумался над неожиданным углом Машиного зрения и спросил себя, правильно ли он сделал, перейдя на программу, которая возбуждала в даровитых специалистах шизофренические идеи.

Ему уже чудилось в Маше нечто зловещее. Словно сама судьба, угрожая его планам, посылала ему эту сирену с фарфоровым румянцем на щеках. Встретившись с Машей взглядом, он отвел глаза; теперь симпатичная девушка тревожила его вдвойне: она, с ее трудолюбием и способностями, оказывалась его конкурентом, если в пополнении доискивались бы безусловного лидера. Он избавился от блистательного Игоря, но напоролся на круглую отличницу в ее сумасшедшем стремлении к свободе от женской доли. Проигрывать Игорю было не стыдно, - проигрывать Маше было унизительно, и Павел понял, что у него нет выхода: ему оставался бешеный - до кровавых от бессонницы глаз, до скрипучей раскладушки в машинном зале - исступленный рабочий темп. А вечером, возвращаясь домой, он увидел на асфальте детские рисунки и среди них кривой самолетик, в котором Павел признал реактивный истребитель. Разглядывая круглый ротик воздухозаборника, условный фонарь-глаз и гибкие птичьи крылья, попутно гадая: это "МиГ-15" или "МиГ-17", - Павел улыбнулся смешному шаржу и почему-то уверился, что нашел свое место.

Несколько дней он притирался к коллегам: пил со всеми чай и обсуждал политические новости, которые вызывали бурю в комнате, разделенной на ретроградов и сторонников прогресса, - тихих и неагрессивных ретроградов было мало, в отличие от буйных реформаторов. Он уходил от разговоров с Машей, держась с девушкой подчеркнуто вежливо. Он не знал, отчего Маша его отталкивала: она, всегда готовая прийти на помощь, была добра и внимательна, а ее незаурядный ум, позволявший легко оперировать точными науками, превращался в цепкую хватку, когда вопрос касался быта. Маша была красива: Павел не раз спохватывался, что любуется румянцем ее кукольного личика. Но завоевательная энергия самоуверенной женщины отпугивала его, - и было что-то непривлекательное в чертах Машиного лица, когда она поворачивала голову, натягивая шейные складки под подбородком. У нее были жирные волосы с мучнистой перхотью; придя на работу, она, сняв с расчески паутину, плавным жестом руки отправляла войлочный ошметок в мусорник, - а пока неаппетитный клок планировал в корзину, внутри Павла что-то гадливо вздрагивало.

Сторонясь Маши, Павел перебирал, кто из женщин, которые окружали его, был заведомо свободен, и вспомнил про занятную девушку с медовым затылком и со смеющимися глазами, пережившую, как поведала ему Раиса Кузьминична, военно-полевой роман и занятую больной матерью. Ее декларативный, со слов соседки, отказ от серьезных отношений означал, что она свободна и не недотрога, - что она не недотрога, Павел еще тогда установил по бедовым искоркам, которые прыгали в ее глазах, по чуть насмешливой улыбке, по чему-то необъяснимому в выражении лица - по всему.

Как-то после работы он от безделья замаскировался на лавочке за яблонями у Ирининого дома, приладился к амбразуре между листьев и вперился в поворот с улицы. Стремительный и упругий шаг, схваченный боковым зрением, заинтересовал его; он повернулся и узнал Лиду, которая так разительно отличалась от изможденной и вымотанной публики, так раскованно и задорно, вскинув голову, летела над дорожными колдобинами, что очарованный Павел залюбовался. Закатное солнце сквозь пересыпающуюся листву золотило ее мягкие волосы. На Лиде было платье со знакомыми уже Павлу васильками, а с ее плеча свисала вязаная сумка; девушка покачивалась и выкидывала вперед ноги, словно шла по песку. Восхищенный Павел заметил, что она босая и что она легкомысленно помахивает босоножками, зацепив их тонкие ремешки за палец.

Пропустить такое было нельзя, и кавалер ломанулся из кустов, не разбирая дороги. Увидев его, Лида нахмурилась, но узнала знакомого и приняла заигрывания спокойно. Павел шутливо предположил, что она занимается гимнастикой, - на "Витязе" работал экстремал, который ходил по снегу босиком и иногда разворачивал для ночлега тент под балконом, - но она лишь покачала головой.

- Каблук шатается, - сказала она.

- Надо прибить - заметил Павел.

- Прибей.

Павел подхватил ее реплику, как мячик, брошенный ему в пинг-понге:

- Я не ношу молоток и гвозди.

Он протянул руку, но Лида спрятала руки за спину - Павел догадался, что она стесняется стоптанной обуви, - но потом решилась и протянула ему многострадальные босоножки. Павел, который не умел чинить обувь, пошатал кривой каблук и хладнокровно отодрал его от подошвы, довольно заметив, как вздрогнула испуганная Лида.

- Теперь я, как честный человек, обязан возместить ущерб, - пояснил он.

Он знал, что у метро есть мастерская, и догадывался, что если Лида не воспользовалась ею по дороге, то это значит, что у нее нет денег на ремонт.

Лида хранила олимпийское самообладание. Павел направился к метро; девушка, подняв уголки виньеточных губ, двинулась следом.

- Уже не хромаешь? - спросила она, и его тронула ее чуткая к болезни наблюдательность. Он рассказал, что хромал, потому что неправильно приземлился, и получилось, что он ей первой рассказал о рисковом прыжке.

Сапожник долго приколачивал каблук и раздражающе мешкотно тянул руку к кнопке, медля включать шлифовальную машину. Терпеливый Павел не роптал, но, когда ему предъявили готовое изделие, он недрогнувшей рукой оторвал каблук и потребовал переделать, как положено, на совесть.

- Работа над ошибками - мой конек, - пояснил он Лиде. - Знакомый говорит, что я за него спасаю ситуацию, - он имел в виду Игоря.

Сапожник, оценив крепкую фигуру клиента, смолчал и приколотил каблук намертво. Павел сделал еще одну - на этот раз тщетную - попытку и, награжденный за усилия, услышал радостный Лидин смех. Хохоча, они вышли на улицу, и Лида весело запрыгала по асфальту.

Они отправились бродить куда глаза глядят. Павлова спутница говорила о себе без хитростей, и Павел узнал, что Лидина мать, Альбина Денисовна, больна диабетом, из-за которого ей по частям ампутируют ноги. Что Лида отучилась только десять классов и вынуждена работать, хотя Альбина Денисовна - кандидат химических наук. Что отец с ними не живет и где он, Лида не знает, хотя, если судить по алиментам на шуструю сестру Ксюшу, с которой никакого нет сладу, он не благоденствует. Когда Лида говорила, наблюдательный Павел видел, как замирают припухшие веки над ее серыми глазами, - и понимал, что она готова, как только ей помнится снисходительность благополучного счастливца, развернуться и уйти. Но Павел был предупредителен, и болезненно чуткая Лида не обижалась на его слова, а, услышав что-нибудь отрадное, расслаблялась, и в ее глазах скакали смеющиеся зайчики. Пара гуляла без цели, но Павел на любой развилке автоматически сворачивал на знакомую дорогу к себе, и, когда они подошли к Павлову дому, красно-желтое закатное зарево погасло и наступил вечер.

- Вот и драка, - сообщила Лида, приметив, что на проезжей части сцепились двое.

Одним драчуном был Игорь. Стычка казалась серьезной, и Павел отстранил Лиду, но, когда он подоспел, Игорев соперник - парень с впалой грудью под рубашкой, приталенной с деревенским шиком, - был нокаутирован коротким ударом. Тренированный Игорь, который с детства был мастаком на подобные атаки, отряхивался и прихорашивался так добросовестно, что даже не удивился, когда Павел прибыл к нему постфактум.

- Отелло хренов, - процедил он злобно в ответ на вопрос. - Что? Да ничего!

Дернув плечом, он разгоряченной пьяной походкой зашагал по тротуару. Обессиленный противник лежал на мостовой, отбросив жилистую руку и едва подавая признаки жизни. Наклоняясь над поверженным с опаской - как бы тот не вспомнил про запрятанный в кармане нож или про битое стекло, - Павел встретился с полными отчаяния глазами. Страдалец с суетливым страхом, что его добьют лежачим, ползком отпрянул от Павла.

- Не надо здесь лежать, - осторожно проговорил Павел, которого обеспокоило, как непредсказуемо метались в орбитах эти безумные глаза.

Лежащий скрипнул зубами от бессилия, но боль отрезвила его, и он доверчиво, тяжело дыша, подался навстречу спасителю; Павел потянул на себя чужое, пахнущее потом тело. Он дотащил неуклюжего драчуна до газона и уложил под дерево, когда произошло то, чего он боялся, - в приближающемся шуме заскрежетали тормоза, и из-за угла вылетел грязный "Жигуленок". Автомобиль занесло и юзом протащило по дороге; потом он, оставляя резиновую полосу, вильнул, выровнялся, пролетел на красный свет через перекресток и скрылся так же внезапно, как появился. Павел похолодел, представив торжественный выезд пятью минутами раньше. Звук двигателя стих за домами, и наступила относительная тишина - такая отчетливая, что Павел разобрал приближающийся топот Игоря, который сначала бежал, но, разглядев, что проезжая часть пуста, перешел на быструю ходьбу, подошел и встал, переводя дыхание. Упиваясь мгновением торжества, Павел не прерывал паузу. Он чувствовал, как преданно смотрит на него Лида. Спасенный из-под колес незнакомец засучил ногами и потом, с усилием сохраняя равновесие, поднялся и побрел прочь. Игорь очнулся, неестественно сложил дрожащие губы в кривой улыбке и произнес:

- Чувак, у тебя талант к исправлению моих ошибок.

Он кивнул Лиде, отвернулся и зашагал к дому, на ходу восстанавливая твердость знакомой Павлу походки.

- Мерзавец, - бросила Лида вполголоса.

Павел, воздерживаясь повествовать об Игоревых дарованиях, ответил:

- Я знаю его с первого класса. Он гений.

- Он мерзавец, - с горечью повторила Лида. - Я на таких нагляделась, пока мама болеет. Сильные санитары леса, готовы разорвать слабого, - закон стаи.

Вынеся Игорю окончательный приговор, она посмотрела, развернув Павлово запястье, на его часы, - и гуляки встрепенулись, что поздно. В автобусе Павел, повиснув на поручне, с мечтательной улыбкой качался в такт колесным толчкам, пока Лида, сидя в кресле, провожала задумчивыми глазами фонари и редкие автомобили. Проводив девушку и придя домой, Павел был так доволен вечером, что не хотел нарушать приятный целостный эффект, разнимая его на составные части. Даже Анна Георгиевна, которая опасалась сюрпризов ночной Москвы и встречала сына с тревогой, когда он возвращался поздно, заметила что-то радостное в его лице и улыбнулась в ответ.

Этот вечер показался ему глотком свежего воздуха среди напряженного рабочего ритма, от которого у Павла иногда опускались руки. Входя в порученную ему тему, он столкнулся с новым математическим аппаратом; подразумевалось, что претендент на работу, которую курировал Бородин, априори должен владеть затейливой наукой, но для Павла незнакомая область связывалась с предметами, которые ему удавались в институте хуже прочих. Его сильнее тянуло к деятельности, в которой участвовала Маша, - она днями напролет пропадала в административном корпусе у темноглазого биолога, Сергея Борисовича Толмачева. Маша рассказывала, что там кипит работа, которая казалась инженерам, привыкшим к формулам и к иссушающим мозги расчетам, занимательной синекурой. Как-то Павел застал Машу с Толмачевым в их комнате и, не участвуя в разговоре, искоса разглядывал толмачевскую руку - с лиловатыми, усеянными рябью ногтями, сжимавшую тетрадку из характерных, в зеленоватую полоску, листов бумаги. Такая бумага доставалась счастливцам по блату: она поступила на "Витязь" в комплекте с электронно-вычислительной машиной и попала в фонд для приближенных особ, а остаток растащили ценители прекрасного, которые фигуряли заграничными благами, как дикари бусами. Разглядев вытянутые в струнку строчки толмачевского почерка, Павел удивился нестандартному наклону: буквы заваливались не вправо, как у всех, а влево.

У Глеба Николаевича любили заключать на сладости пари, выигрыш от которых поступал на чайный стол. Павел пару раз честно проиграл, но, когда речь заходила о самолетах, он разбивал соперников в пух и прах, потому что не любил игры в поддавки. Один раз он выиграл спор, когда речь зашла о летающем крыле, и Павел вспомнил "полблина" Черановского. Во втором споре дискутировался экраноплан Бартини, который Павел, держа в памяти хитрые контуры - катамаранные поплавки, непривычную компоновку крыльев и осторожную шею, высовывающуюся из горбатого фюзеляжа, - вытащил на прилюдное обсуждение, и Маша, плохо разбиравшаяся в авиации, признала себя побежденной.

Она бродила вокруг чайного стола, усеянного обломками печенья "Земляничное", очень взрослая в цветастом платье, которое добавляло ей лет, - она всерьез воспринимала былое замужество как переход в солидную возрастную категорию. За окном бушевал осенний дождь, и потоки воды, стекая на подоконник по стеклу, размывали контуры пейзажа. Зонтик припозднившегося Льва стоял в углу, роняя капли на испорченный паркет. Пока участники чайного общества излагали поверженной Маше программу, Павел был слишком занят, чтобы разыгрывать превосходство. Накануне он достал у перекупщиков, которые толклись у "Педагогической книги", редкую монографию по нужным ему главам математики и намеревался вечером, когда стихнут соседи за перегородками, засесть за термины, смысл которых убегал от него в дневной суматохе.

Он предвкушал медленное чтение, представляя грусть покинутого людьми пространства - раскрытые книги, бумаги, ручки в стаканах, семейные фотографии, настольные лампы, календари, - и переливающийся за окнами город, и блики на стеклах, и осеннюю темноту. Его мечты прервал звонок Анны Георгиевны.

- Слышал, какой ужас с Леной? - спросила она душераздирающим голосом, и Павел вообразил, что рассеянная мечтательница, которая часто не замечала светофоров, попала под машину или свалилась в метро с эскалатора. Но Анна Георгиевна рассказала, что Ленины близкие гнали чудовищные догадки, будто она пыталась лишить себя жизни, и Павел потряс головой. Ему было дико стремление себя убить, когда кругом кипела жизнь. Недавно прибегал Бородин, обсуждая революционную, намекающую на немыслимые подвижки в верхах газетную статью; Слава из комитета комсомола говорил, что "Витязь" построит кооперативный дом, и народ изготовился писать заявления; два молодых специалиста рассказывали, как они, дежуря в дружине, сторожили буйного безумца до приезда санитаров; Маша мечтала о театральном спектакле. Среди этого бурлящего неистовства казалось неестественным слышать, что здоровой девушке пришло в голову глотать яд.

- Из-за Игоря, - скорбно пояснила Анна Георгиевна. - Ты слышал, чего он учудил?

Павел не слышал, - с напоминанием Анны Георгиевны он обнаружил прореху в душевном строе, где Игорь всегда занимал важное место.

- Он связался с продавщицей! - ужасалась Анна Георгиевна. - С теткой из мясного магазина. Бедная Екатерина Алексеевна лежит замертво... но он ведь не женится на ней. Он всегда выходит сухим из воды.

Она считала, что он обязан заехать к Лене. У скривившегося Павла при мысли о плаксивой кликуше задрожали руки. Тяжело вздохнув, он смирился, что вечер испорчен. Пока он, отдаляя уход из учреждения, где правили разум и логика, медленно собирался - раскладывал бумаги, проверял чернила в шариковой ручке и даже сверял часы, позвонив в службу точного времени, - прибежал Глеб Николаевич. Сбросив все заботы, начальник ввязался в общественно-политический спор - он являлся принципиальным противником советской власти и не упускал возможности высказаться по этому поводу.

- Какая глупость! - восклицал он, обращаясь к консерватору Виктору Ивановичу. - Получается, я не могу дать им, - взмах его руки указал на Машу и Павла, - зарплату выше слесаря. Конечно, они могут плюнуть на образование, пойти рабочими на завод, где матюги и пьянство, и получать больше двухсот. Государство заставляет их платить за приличный круг общения, а самолеты, которые они делают, - это государству ни к чему? Чтобы люди чувствовали себя униженными, государство рискует развитием, - так, выходит?..

Павел, который с удовольствием поучаствовал бы в споре, вышел на улицу и направился к метро, огибая лужи по синусоиде. После скорбного рассказа Анны Георгиевны он боялся застать Лену среди отвратительных деталей, которые сопутствуют больному человеку, - в постели, на несвежем белье, среди санитарных приспособлений. Поэтому, увидев Лену в брюках и в закрывавшей горло водолазке, он выдохнул с облегчением.

- Зачем пришел? - Лена вытянула сухие, с бамбуковыми узлами суставов, чуть дрожащие пальцы и опустила глаза, а Павел сел на табуретку, понимая, что приглашения все равно не дождется.

- Видишь, - она усмехнулась. - Даже самоубиться не могу, как положено... Что скажешь? Как работа? Успехи в личной жизни?

- Хорошо. Знаешь, - сказал Павел, удивляясь, что ее блеклые волосы не светятся золотом, как всегда. - Мы потрясающий самолет делаем.

Ее глаза блеснули злобой.

- Ненавижу ваши самолеты, - проговорила она. - Только и думаете, что о самолетах... а потом подбираете всякую дрянь и женитесь на дрянях.

- Мама сказала, он на ней не женится, - вставил сострадательный Павел. - Не знаю... он выкрутится.

Она с азартом - карикатурно и размашисто - хлопнула ладонями по коленям.

- Выкрутится! Это точное слово про него... выкрутится!

Его испугали немигающие глаза с расширенными зрачками. Всегда холодно-голубые, они сейчас казались черными, и Павел подумал, что Лена нечетко его видит.

- Понимаешь, он управляется рефлексами. Надевается на летчика, как протез.

- То есть? - Лена подняла брови. - Он мягкий?

Стылое, как церковный воск, лицо сказало Павлу об ожидании подвоха: Лена заподозрила, что он ее разыгрывает. Паузу наполнила раскаленная тишина, которая исходила от дверного косяка. Кто-то подслушивал его слова, телескопически вытянув ухо, точно локатор, но Павел, представляя состояние Лениных родителей, принял лазутчика без ропота. Он рассказывал Лене, что пикирующие на добычу соколы не бьются о землю, потому что управляют крыльями, как человек - рукой или ногой. И что авиатор, обученный в детстве ходить и говорить, так же научится летать, если связь с воздушной средой не потребует от него дополнительно осмысливать цифры и значения, а подействует прямо на органы чувств. Что если неправильно или невовремя толковать приборные показания, то случаются катастрофы со смертями и горем. Что недавно в Учкудуке сорвался с эшелона в плоский штопор "Ту-154". Что в Пензе из-за ложной информации разбился на взлете "Ту-134", а еще одна "тушка" - упала в Сургуте, потому что экипаж неверно действовал при посадке. Павел, живописуя кровавые подробности, не жалел Лену, давая понять, ее проблемы не стоят выеденного яйца. Потом из коридора неодобрительно зашуршало, сигнализируя гостю, что больная утомилась, а Павел счел, что его визит закончен, и распрощался.

Следующий день принес ему неловкий сюрприз: исполняя повинность, Маша не отделалась бросовой сладостью, а принесла на работу торт "Москва", который Павел особенно любил, и наблюдательные сотрудники поняли, что девушка умело акцентировала внимание к удачливой в споре стороне. Павел, сконфуженный Машиным реверансом, проглотил свою порцию и скрылся от озорных комментариев, готовых сорваться с языка нескромных коллег, в секретной библиотеке. Перелистывая отчет, он поглядывал на женщин, которые мелькали в окошке, и гадал, кто из них может быть Машиной мамой, - и так зазевался, что очнулся только после шутливого оклика:

- Чувак, не узнаешь меня, что ли?

Павел вздрогнул и обнаружил рядом недоуменного Игоря.

- Ты у Лены был? - спросил он, и Павел встретил этот простительно высокомерный фальцет без раздражения. - И о чем говорили?

- Я ей про самолет рассказывал.

Игоревы веки, комично скошенные и дававшие ему птичий, как у нахохленной совы, облик, взмыли вверх от изумления.

- Чтооо? - И Павел подивился непредвиденному ходу Игоревой мысли. - Нашел кому рассказывать. Лучше бы мне рассказал. А то хранят тайны... - Ироничный взгляд нырнул вниз, и спохватившийся Павел обнаружил, что он машинальным, уже усвоенным от сотрудников "Витязя" жестом прикрыл разворот отчета.

- Зайдешь потом? Знаешь, где я? - Игорь улыбнулся и, словно забыв, что разговор шел про Лену, кивнул Павлу и отправился к окошку, за которым скучала предположительная Инна Марксовна. Вернувшись к отчету, Павел вздрогнул от ужаса: закрыв от Игоря страницу, он не заметил, что его рука испачкана в кондитерском креме, и теперь на секретной бумаге расплывалось жирное пятно. Густой мазок насквозь пропитал страницу под ссылкой "рисунок 3.1", выезжавшей на правое поле, и Павел представил, что скоро едкая субстанция разъест чернила. Это была середина отчета - семьдесят восьмая страница. Поставить пятно на какой-нибудь из последних страниц, куда никто не добирается, было бы не таким криминалом.

Работа была скомкана, и у него, сконфуженного, все валилось из рук. Как только ему выпал получасовой интервал, когда его некому стало бы искать, он отправился к Игорю.

Рыбаков занял просторный зал на третьем этаже соседнего здания, и Павел удивился, что пространство линовали высокие перегородки, как в вычислительном центре. Подвижный, уверенный в себе Игорь, картинно сродненный с серебристо-серой рубашкой, казался Павлу восхитительно стильным. Он провел друга к окну, где была ниша с горой книг, объясняя, что груды томов, журналов и брошюр - зародыш библиотеки, которую мечтает создать для подчиненных заботливый Рыбаков; что в этих академических завалах много трудов на английском, - Игорь, пролистав взятую наугад тарабарскую книжицу, продемонстрировал, что легко пользуется иноязычными источниками.

Потом разговор все-таки зашел о Лене.

- Не знаю, что делать, - говорил Игорь, разводя руками. - Как я должен себя вести, чтобы чужой человек не выкидывал цирковых фортелей? В доме психоз... родители и раньше недолюбливали Снежану, а теперь выставляют ее убийцей. А Снежана мне очень помогла. - Оживленное Игорево лицо на минуту замерло, окаменев в несимметричной гримасе. - После той истории.

Разговорный поток напоролся на преграду. Тактичный Павел опустил глаза.

- У меня похожий случай, - сказал он, имея в виду, что Анна Георгиевна недолюбливала Лиду, - это неприязненное отношение Павел, который хорошо знал мать, ощущал всей кожей.

В беспорядочной пирамиде среди синеватых книжиц и папок его бездумный взгляд наткнулся на узнаваемую тетрадку из зеленой бумаги - ту, которую Толмачев недавно держал в руке с рябыми, аккуратными до фанатизма ногтями.

- Это чье? - удивился он, потянув за потрепанный уголок. - Я у кого-то из наших видел... Ввозьму - спрошу?

Игорь великодушно разрешил:

- Бери. - И, покончив с ничтожным вопросом, он предложил: - А давай на дачу съездим? Я Снежану возьму, ты - свою. Познакомим их... раз у родителей такой бзик, - найдут общий язык.

У Игоревых родителей была в подмосковном поселке половина бревенчатого великолепия, в котором всегда певуче, отголосками семейных преданий, скрипели под ногами половицы. Павел с детских гостевых набегов обожал эту несимметричную, с пристройками и светелками, избу, окруженную участком, где росли корабельные сосны, где под ногами хрустели иголки и пахло хвоей.

- С радостью. - Он увидел в предложении Игоря призыв покончить с недоразумениями, - но потом осекся, вспомнив, с каким трудом Лида выгадывает минуты, вырываясь на прогулку. - Правда, у моей проблема... мать больная.

Но он уже завяз в счастливой идее: это был отличный повод, чтобы поставить их с Лидой отношения на другой уровень. Из уединения двух пар на пустой даче следовал вывод, который не требовал комментариев.

Они с Игорем, перейдя на шепот, стали наперегонки обсуждать, когда лучше ехать, что взять с собой и какие мелочи продумать, чтобы поездка удалась. Погруженный в любезные душе предчувствия Павел представлял Лиду, оторванную наконец от ее безжалостных долгов. У нее не хватало времени для свиданий, и ему, вынужденному приходить в гости в напоминающую лазарет квартиру, надоело сидеть на кухне рядом с соблазнительной девушкой и каждые пять минут терпеть ее отлучки к хозяйственным заботам. Он уже подружился с Лидиной матерью, Альбиной Денисовной, он приятельствовал с бойкой Ксюшей, рассыпавшей зазывные намеки, над которыми они с Лидой подтрунивали, но от добропорядочной идиллии ему хотелось утянуть Лиду в более романтичный антураж. Мечтая, он вернулся на рабочее место и только там обнаружил, что держит свернутую трубочкой зеленую тетрадку со строчками, которые характерно заваливались не вправо, как обычно, а влево.

Хмурый Павел спрятал тетрадку под бумаги, на которых лежал бутерброд, завернутый в ватман со старым чертежом. Порыв прошел, и он понимал, что сделал. Забывшийся молодой специалист отдал приятелю чужую рукопись, а тот схватил ее и унес, как сорока-воровка, - и все происходило на секретном предприятии, где лишнее слово, написанное на листочке, теоретически оборачивалось тюремным сроком. Налицо была досадная ошибка или непонятный умысел, но логику умысла Павел не понимал и опасался, что, влезая без понятия на неверный лед, он оскандалится, как слон в посудной лавке, и, возможно, подведет кого-то под монастырь. Весь день он размышлял над деликатным эксцессом, но так и не пришел к верному выводу. Под вечер он решил действовать, не задумываясь, и довести идиотский маневр до конца.

Когда все разошлись, он поборол колебания и добавил к вещам, которые перед дорогой убирал в сумку, бесхозную тетрадь и отправился знакомой дорогой к Толмачеву. Перед распахнутым дверным проемом, который дышал механическим, вызывающим першение в горле холодом, он замедлил шаг, оправдывая робость фантастическим предположением, что все уже, наверное, забыв про засовы, разбрелись по домам. Непонятные приборы, массивные кожухи, ведущие на антресоль лестницы из перфорированного металла, перила из труб, - единственным светлым пятном, выхваченным из темноты лампой на струбцине, было рабочее место под лестницей, вблизи которого любопытный Павел рассмотрел зеленоватые экраны - по одному из них метался бегунок в виде многогранника. Незваный гость потоптался и кашлянул, когда сверху раздались шаги, которые выбивали из металлической лестницы ритмичный чечеточный степ.

- Кто? - Толмачев свел в щелки агатовые глаза. - Я ей передал, что завтра в десять.

Павел не сразу понял, что Толмачев подразумевает договоренности с Машей, приняв Павла за добровольного посланника, - и путано забормотал, что где-то что-то нашел. Толмачев, которому не понравилась вороватая увертюра, беспокойно зашевелил ноздрями. Павел дернул сумку, и зеленая тетрадь застряла в молнии. Больше всего он боялся, что Толмачев устроит расследование, а в ответ придется, чтобы не подставлять под удар Игоря, беспардонно врать, рискуя нарваться на сановную расправу. Но застывший Толмачев, казалось, потерял дар речи. Павел, сжимаясь от страха, заметил, что на руках собеседника обозначились венозные холмики, а черные глаза, идентифицировав пропажу, блеснули азиатской яростью - но через мгновение впустили свет и засмеялись.

- Спасибо, - уронил Толмачев, прервав Павловы рассуждения о том, как как редко попадается в институте первосортная бумага для избранных. - Надо кому-то исправлять... работа над ошибками.

Его лицо было непроницаемо, как у терракотового пехотинца, и Павел, вздрогнув от знакомых слов в Игоревой любимой формулировке, не понял, что это было: совпадение с дежурной Игоревой фразой или сигнал, который Толмачев подал сознательно, догадываясь, откуда находка.

Увидев, что его не бранят, Павел осмелел.

- У вас интересно, Сергей Борисович... - выдавил он, изображая впечатлительного школьника. Он, упорно игнорируя намек, что ему следует уйти, настаивал на своем с отчаянием растяпы, который все испортил так, что хуже не будет: сцена становилась глупой, и Толмачев предпочел разрядить напряжение, которое звенело в воздухе натянутой струной.

- Боишься высоты? - спросил он. - С парашютом прыгал? Что ж ты молчишь... сделаем из тебя подопытного кролика. - Он, кинув тетрадку поверх бумаг, повернулся к монитору. К разочарованию Павла, на экране вспыхнула условная картинка и эскизно наметился холмистый горизонт. Грубость изображения роднила телевизионный рисунок с играми из фойе кинотеатров, куда они с одноклассниками бегали по десятикопеечным билетам. Приуныв, Павел надел на голову подобие горнолыжных очков и позволил навесить на себя электроды, которые напоминали присоски кардиографа. Экран разлиновала координатная сетка; появились цифры и шкалы со стрелками, и Павел иллюзорно стронулся с места. Забавное наваждение захватило его, и он прикинул, какую скорость внушал ему странный аппарат: похоже, взлетная. Он чувствовал себя необычно: организму, лишенному металлической оболочки, которая изолировала его от грозной стихии, намеренно внушали, что он беззащитен. Запрыгали экранные стрелки, подавая сигналы подопытному животному, но тот, не обремененный обязательствами, ни о чем не думал. Через несколько мгновений он нащупал рычаги, дающие ему степени свободы, которых не хватало при парашютном спуске. Перед мысленным взором нырнул носом вниз пустой ялтинский катер, который болтали штормовые волны, и Павел повис в пустоте, где не было ни света, ни реальности. Он засмеялся, перевоплощаясь в неземное существо, лишенное близких, родственников, посторонних людей, паспортных данных, профессиональных занятий. Это было сладко, упоительно и жутко, но Павел, понимая, что метаморфоза обратима, летел, захлебываясь от восторга и ликуя, что шестым чувством угадал правильно и издалека понял, что это за самолет. Нарисованные холмы выросли, скорость погасла, и Павел понял, что он чудным образом приземлился, обретя по дороге колеса, - после неудачного шлепка с парашютом о землю он даже на воображаемой высоте опасался за ноги.

Толмачев недоверчиво пригляделся к слюнявому от экстаза подопытному и стащил с того очки. Эффект, которого он ожидал, был, очевидно, другим.

- С такими, как... - он предупредительно сменил панибратское "ты" на корректное адресование к равному, - вы, и надо работать.

- Я не против, давайте, давайте, - пролепетал Павел, которому азарт воображаемого полета внушал пьяную уверенность, что все получится. Он даже не замечал, что запросился в компаньоны к клиническому интроверту, который страдал от каждой фразы назойливого приставалы.

- Узнаю, что можно сделать, - проговорил Толмачев твердо, давая понять, что время, потерянное им в показе, он считает достаточной данью за оказанную услугу. Павел опрометью, не разбирая дороги, свалился к выходу и пулей выскочил на спящую территорию "Витязя". Стояла промозглая погода, дождевая крупа остудила его пылающее лицо. Сердце билось от восторга, и Павел с наслаждением вдохнул воздух, ощутив в водяной мороси вкус безусловной победы - над миром, над собой и над здравым смыслом. За день он поставил рекорд по количеству оплошностей, огрехов и бессмысленных поступков, но, наперекор всему, он был счастлив и с таким удовольствием перебирал подробности конфузов, словно гордился ими. Не торопясь, дыша полной грудью, он проследовал через сонную проходную, вышел на улицу и направился к метро, следуя в череде прохожих с зонтами, которые казались парусами кораблей, - в то время как ему самому, осыпаемому дождевой пылью, даже не хотелось поднять воротник куртки. Боясь расплескать это счастье, он добрался до дома и еще несколько дней подряд смаковал сказочное послевкусие.

Теперь его занимал поход на дачу. Он опасался, что Лида не поедет, потому что слякотная погода отвращала разумных людей от загородных прогулок. Была пора, когда осенняя сырость пронизывала тело насквозь, и у прохожих на улице пар валил изо рта, как дым из пасти дракона, - но Лида, напротив, загорелась поездкой. В назначенную субботу компания встречалась на вокзале. Лида была в свитере времен китайско-советской дружбы, а надетая поверх свитера брезентовая штормовка выглядела, будто еще Лидин отец ходил в ней в насыщенные эскападами походы. Непрестижный наряд не портил Лидиного настроения: восхищенный Павел любовался девушкой, гордясь, что она привлекательно выглядит в любом тряпье. Он издалека, по качающейся походке, заприметил в дверях вокзала долговязую Игореву фигуру, но, когда тот подошел, растягивая рот в несимметричной улыбке, Павел был уверен, что загадочной продавщицы нигде рядом нет.

- Картина Репина "Приплыли", - развел руками посерьезневший Игорь. Его строгое лицо от злости сделалось красивым. - Снежану на поезд сажал. Отец у нее в больнице...

Павел почувствовал, как напрягся Лидин локоть. Он сам посмотрел на Игоря с безмолвным вопросом, зондируя, не скрывается ли в озвученной причине скрытый смысл, который ему следует угадать. Игорь, с темными от досады глазами, ответил так же беззвучно, и Павел решил, что скрытого смысла не было. Сели в электричку, которая раскрыла двери на ближней платформе, и, с трудом найдя место, расположились у окна.

- Он не говорил тебе, как мы на первом курсе ходили в поход? - спрашивал Игорь, обращаясь к Лиде. - Это было нечто, достойное кисти Айвазовского. Нам спустили норматив, и надо было пойти в поход километров на двадцать. Эта развлекуха обернулась тем, что мы гуртом, как бараны, протопали от Звенигорода до Кубинки по шпалам... потому что шаг вправо, шаг влево - лес густой, и дороги нет.

Лида сдержанно смеялась.

- Я тоже хотела когда-то, - сказала она. - В школе был кружок. Пришел энергичный дядечка, сказал: после пятого класса пойдем в среднюю полосу, после шестого - на Урал, а после седьмого - на Курильские острова. Уууу! Мы все записались. Только там и до средней полосы не дошло - надоело...

Сойдя на пригородной платформе, компания быстро добралась до Игоревой дачи.

- Здорово, что близко, - выдохнула Лида, пока Игорь возился с амбарным замком на калитке. - А я в детстве к тетке в деревню ездила - семнадцать километров от станции на попутках, ни одного трезвого шофера в округе не найти...

В воздухе разлился грохот взлетающего пассажирского самолета, и Игорь задрал голову, но высокие сосны скрывали источник оглушительного звука.

- Сегодня - ветер туда... У нас с одной стороны - аэропорт, а с другой - военный аэродром. Веселуха круглые сутки. Я их по звуку двигателя различаю. Это - "Як-42"... правда? - Он игриво, всем корпусом толкнул Павла в бок.

- Откуда я знаю - не видно, - пробурчал Павел, ища глазами остроносый силуэт, который вот-вот должен был появиться над корабельными кронами.

За забор вошли, как в погреб. Лида содрогнулась и обняла себя за плечи. Павел следил, как она рассматривала участок, как ерошила палые иголки носком чехословацкого ботинка. Меланхоличный вид затененного древесными кронами дома внушал грусть. Игорь открыл дверь - на террасе сохранился беспорядок после сумбурного отъезда, и от старого тулупа, который лежал на диване, несло кислым. Внутри было темно и холодно, но Игорь развел из дров, заготовленных на случай набега, огонь в жестяной печке и предложил друзьям развести самовар. Лида открыла кран с водой, вымыла ловкими ручками клеенку и привела в порядок посуду. Нашли трубу и пили вкусный чай, который отдавал дымом, ромашкой и немного - дегтем. Время текло медленно. Выяснилось, что Лида не имеет понятия о шашлыках: она не умела что-либо жарить на открытом огне, - для Павла, как для бережного учителя, представлялся удачный практикум, тем более что зачарованная девушка, кажется, получала удовольствие от любой мелочи.

К самолетному реву привыкли. Потом Лида с веселым визгом бегала вокруг мангала, отворачиваясь от удушливого дыма. Мясной сок капал с шампуров на угли, распространяя волшебный аромат. Вытащили на крыльцо хохломской столик и с трудом уместили на треснутой крышке хлеб, овощи и тарелки с мясом. Было очень вкусно, хотя Игорь, сломав ветхую солонку, едва не высыпал на еду всю соль разом, - но в последний момент, хохоча, отвел руку. Лида терзала зубками сыроватый шашлык, не боясь измазаться или испачкать рукава.

- Как-то мои сейчас, - вздохнула она, мечтательно поднимая стеклянные рыбьи глаза к палевым, уходящим в небо сосновым стволам, и Павел впервые за время их знакомства радовался, что ее лицо расслаблено, а квелая фигура, соскучившись необходимостью держать позвоночник, похожа на бесформенный кулек. Обычно, даже когда Лида была весела, в ее мышиных зрачках всегда было что-то жесткое, неудобное - несгибаемое.

Стемнело рано; вечером тоже топили печь, и языки пламени завораживали глаз, когда кто-нибудь открывал заслонку. Игорь откупорил вино, и в сумраке, под метания отсветов за колосниками, сдружившаяся компания закусывала шашлыком. Привыкший солировать в любом обществе Игорь заговорил про работу; Павел сначала ждал рассказов о личном опыте, - ему было известно, что Рыбаков, нарушив негласное правило "Витязя" не заниматься ничем, кроме авиации, взял постороннюю тему: сортировку грузов, которую заказали моряки, - но Игорь заговорил о морозовском самолете, к которому не имел отношения; правда, он с точностью хорошего аналитика схватил основу и рассказывал, не вдаваясь в засекреченные подробности, образно и выпукло: сам Павел затруднился бы так лапидарно выделить из частностей главное. Павел диву давался изобретательности друга - тот прямо не утверждал, что занимается самолетом, но из его слов не следовало, что он занимается чем-то другим, и снисходительный Павел, ленивый на разоблачения, отнесся к невинной мистификации с сочувствием, милостиво разрешая другу примазаться к интриге, которую любая девушка оценила бы престижней, чем возню с пароходными чемоданами. Разомлевшая Лида откинула голову, рассыпав волосы по кресельной спинке. Но Игорь завершил вступление и обратил внимание собеседников на далекий рев взлетающих машин - монотонный и тяжелый.

- Через три дня привыкаешь, - сказал он. - Можно спать, и незаметно. Это - "Ту-134", - он уверенно поднял палец.

Павел механически возразил:

- Почему не "Ил-96"? Дело же не в самолете, а какой двигатель.

- Потому что у "Ту" - два двигателя, а у "Ила" - четыре. И еще с реверсом.

- А тебе слышно, где два, а где четыре? И как ты реверс определишь на взлете?..

Завязалось профессиональное обсуждение, прерванное тем, что где-то в темноте ударил хлопок звукового барьера, переходящий в дробное гудение - стремительное и агрессивное.

- Эта радость меня тоже сопровождала все детство, - засмеялся Игорь, собрав брови домиком. - Это - "МиГ-21". Король самолетов.

Гудение стихло, а Игорь, кривя блестящие от шашлычного сока губы, заговорил про "МиГ-21", и по его буйному задору было видно, что он говорит о любимой игрушке. Он рассказывал, насколько "МиГ" легок и маневрен; вспоминал о летных случаях и о том, что после древних машин Великой Отечественной это один из немногих боевых самолетов современной авиации, который сражался в небе Вьетнама, Сирии, Ирака, Анголы и Индии - и продолжает сражаться в Афганистане; что это вечный самолет, и что он морально устареет, когда появится нечто, основанное на новых принципах. Что это дешевый двухмаховый самолет; что это - самолет-ракета, и что на самолете три точки подвески, отчего его прозвали "голубем мира", но его можно оснащать спецбоеприпасом - и в этом случае он становится аппаратом для камикадзе, потому что сгорает в ядерном облаке. От энциклопедически эрудированного отца - Николая Никитича - Игорь знал подробности, не попадавшие в открытую печать, и Павел многое из того, о чем пела сладкоголосая сирена, узнавал впервые. Ему мешало одно - кидая взгляд на размякшую Лиду, он замечал, что ее переполняет невыносимое счастье, которое можно было объяснить отдыхом, хорошей компанией, разговором на умные темы, но Павел, ужасаясь ноющей тяжести в груди, объяснял его иначе - тем, что Игорь поразил ее до глубины души, и тем, что между ними возникла явная, хоть и невидимая связь. Лида выпила немного вина и забылась, отставив в сторону стакан; ее гладкие щеки блаженно раскраснелись, а непримечательное лицо в полумраке сделалось скульптурно красиво. В стоящем на столе вине, о котором поклонник позаботился, соблюдая некий символизм - это была молдавская "Лидия", - зловеще светился красный огонь. Павел оставил токующую пару, засыпал в чайник заварку, достал из снарядного ящика, в котором хранились консервы, сгущенку с отклеенной этикеткой. Вспомнил краснолицего тренера и, ощутив фантомную боль в ноге, всадил лезвие пятирублевого охотничьего ножа в донышко банки. Заварил в кружке чай, добавил ложку сгущенки и долил емкость до краев коньяком. Понюхал и лизнул - варево было разбодяжено на совесть. Довольный собой, Павел вложил кружку в руку Лиды, которая доверчиво вытянула губы к краю, боясь обжечься. Наблюдая, как она пьет, он с равнодушием экспериментатора гадал, подействует ли коктейль. Ему приходилось сталкиваться с созданиями общежитской закалки, которых не брали огуречный лосьон или шампунь для волос.

Возня с чайниками и бутылками прервала полет Игоревой мысли.

- А мы еще диплом не обмыли! - вспомнил он. - Черт, надо же было взять с собой "поплавки", опустили бы в стакан!

Друзья загомонили, можно ли "обмыть" институтские значки, заменив их условным подобием, и Павел внезапно понял, что Лида больше не участвует в их веселье.

- Оп-па, - сказал Игорь, сидевший напротив. - Свежий воздух свирепо действует на человека - сто раз замечал.

Павел, которому вполоборота был виден ее профиль с точеным носиком, заметил неподвижные глаза в обрамлении трепещущих ресниц. Что-то сломалось, и перед ним была чужая девушка, которую сморил коньяк, и девушку было жалко - ничего больше.

Через несколько минут Павел с Игорем тащили хныкающую Лиду наверх. Пока Игорь беззлобно подбадривал товарища, который временно оставил ряды, Павел молча показал ему фигу. Игорь, приняв к сведению это кодированное, но вполне понятное сообщение, возмутился.

- Сдурел? Я вообще сейчас... на дядькину половину пойду.

Когда они добрались до комнатки наверху, он предоставил Павлу действовать как заблагорассудится, - и предложил, отойдя к двери:

- Может, спустишься?

Он еще наслаждался дружеской обстановкой, приятным вечером, легкой выпивкой, и ему не хотелось прерывать упоительный кайф. Его тянуло к старинному другу, с которым давно не общался по душам, - но тот покачал головой, и Игорь ушел. Павел стянул с Лиды ботинки, уложил ее - в промокших носочках - на матрасный чехол и накрыл пледом. Спустился на веранду, вынес из комнаты кружку с коварным напитком. Понюхал, распахнул дверь и выплеснул отраву на выхваченный светом прямоугольник земли; проверил, чтобы не угореть от расстроенных чувств, печную заслонку. Нашарил под креслом остатки коньяка, вылил в граненый стакан и выпил залпом. Потом улегся на диван, натянул колючий тулуп и провалился в сон под рев неопознанного двигателя, который равнодушно, игнорируя глупости, происходящие с тронутыми людьми на земле, понес очередную крылатую машину за тысячи километров от Москвы.

Он проснулся затемно, от шагов за окном и звяканья калитки. Потом затихло, но Павел уже не спал. Он вышел на крыльцо, сел на ступени, ежась от холода и не понимая, что его занесло на эту дачу. Держа в уме, что он привез сюда спящую наверху девушку, он удивлялся, насколько отмежевался от нее за эту ночь. В память лезли ерундовые детали - чехословацкие ботинки, китайский свитер с зашитым по краю рукавом, мокрые носочки, трогательное тепло, исходящее от ее крепкого тельца, когда она сонно перевернулась на кровати, - и Павлу, который мысленно набирал эти детали в прощальный образ, становилось мучительно жалко Лиду. Он подошел к калитке, где едва не столкнулся с Игорем, полностью одетым и наглухо застегнутым до подбородка.

- Ходил на почту, - ответил тот на удивленный вопрос, где его носит по утрам. - Звонил, как Снежана доехала.

Возникла Лида, подрагивая от холода и кутаясь в штормовку.

- Мне бы тоже позвонить, - проговорила она тревожно. Она уже думала о покинутой семье, но Игорю не улыбалось вести ее куда-то.

- Быстрее до Москвы доедем, - хозяин дома покачал головой.

Они перекусили, собрали вещи и к рассвету были на платформе. Когда сидели в электричке, Игорь, забыв про Лиду, заговорил с Павлом о работе. Его интересовало, чем занимались люди Бородина, но Павел лишь обвел красноречивым взглядом вагон с обилием лишних ушей. Компания спокойно доехала до вокзала, но дома Павел травмировал родителей - особенно впечатлительную Анну Георгиевну - ртутной депрессией серого, без кровинки, лица. Неделю, проклиная отвратительную поездку, он не находил себе места.

Все шло не так, как он задумывал. До диплома он тешил себя мечтами, что, когда он покончит учебой, жизнь потечет гладко, но теперь проблемы становились особенно заковыристыми, словно кто-то умышленно вставлял ему палки в колеса. Ему казалось, что он топчется на месте, когда надо сделать рывок; в конце концов, услышав, что пришла разнарядка на совхоз, он вызвался добровольцем - пробудив в коллегах жалость к дурачку, а в Вадиме Викторовиче, который не подозревал, что сын сам напросился на сельхозработы, - возмущение, что над ценным молодым специалистом так похабно издеваются.

В совхозе Павел приободрился: несколько дней у него вообще не было мыслей - никаких. Лишь перед сном в его закрытых глазах отчетливыми видениями являлись белесые мослы хрена среди глинистого месива, в котором тонули резиновые сапоги. Нищая деревня - одна из тех, на чьих разоренных костях поднялся в том числе и "Витязь", - казалась условно обитаемой, и только ночами в далекой темноте тарахтели, выматывая душу ревущими периодами, мотоциклы аборигенной молодежи, от которой городские гости держались подальше. Как-то после ужина, когда Павел отдыхал на лавочке под мозаичным лозунгом "Искусство принадлежит народу", среди сельчан, бредущих от автобуса домой, он узнал Лиду.

- Тебя надо разыскивать, - проговорила она, когда он позволил найти себя в гурте одичалой публики. - Хоть бы сказал, где обретаешься.

- Зачем приехала? - спросил настороженный Павел. - Случилось что-то?

Лида, отводя со лба рассыпанные волосы, чуть заметно - так, что дрогнули только уголки губ, - усмехнулась.

- Шкурный интерес. Подумала, может, мешок картошки урвать... а я тебе привезла, - Лида вытащила из котомки пакет. - Это блины.

Она сунула ему сверток. Павел знал, что ее блины состояли только из муки и воды и что вкусом эта убогая кулинария не отличалась от бумаги, в которую была упакована.

- В школе была. Ксюшенька радует... мальчишки фотографии с ней сделали - не очень хорошие. - Ее пробрала страдальческая дрожь. - Младшая сестра - вон что выделывает. Нет бы старшей... все наоборот.

Павел, забыв про боль в натруженных работой мускулах, конвульсивно подбирал слова для обтекаемого ответа. Сомнительный намек в другое время мог бы пробудить в нем игривость, но по факту ничего не пробудил. Павел повел Лиду в зал, раздобыл трехлитровую банку и, ворочая ведерным кипятильником, заварил дрянной чай. Лида по-хозяйски протерла дырявый полиэтилен. Выпили чаю, закусили картонными блинами, и расслабленный Павел отправился провожать Лиду к вечернему автобусу. Пока они шли по неосвещенной улице, рискуя переломать ноги в деревенских колдобинах, ему, подобревшему, мерещилось, что их лирическую чету провожают сентиментальные взгляды, поощряя эту мирную пастораль.

Возвращение было вечером в воскресенье. Накануне он позвонил домой и был предупрежден, что Вадим Викторович и Анна Георгиевна собрались в гости на другой конец Москвы и будут поздно. Он зажег свет и походил по комнатам, наслаждаясь после вони бредовой казармы запахами дома. Не торопясь, он принял душ, надел чистую одежду, обнаружил в холодильнике кастрюлю и долго, с расстановкой, ужинал, вылавливая из щей мясные волокна. Включив телевизор, улегся на диван, к протертому головой пятну на типовых обоях. Он бранил себя за бесхребетность, из-за которой впустую потерял неделю, приобретя мозоли и простуду. Он представил, как придет на рабочее место, как поищет Толмачева, как позвонит Игорю, - Лида стояла последней в списке его дел, но он не сомневался, что и для нее он примет правильное решение.

На работе его встретили по-разному: женщины - ластясь, как спасителя коллектива, который избавил товарищей от оброка; мужчины - холодно, как пренебрегшего обязанностями лодыря, который выбрал предлог, чтобы прошляться неделю в отлучке. Только к вечеру, улучив минутку, он решился навестить Толмачева. В глубине души он не знал, на какой результат надеется, - просто ему не терпелось приблизиться к цели, от которой он еще был очень далек.

Он почти наткнулся в коридоре на Толмачева и смутился откровенной антипатии, которая выступила на невыразительном лице. Очевидного намека было достаточно, чтобы пройти с приветствием мимо, но раздосадованному Павлу показалось, что он должен разрядить обстановку, и он, подойдя к Толмачеву с дебильной улыбкой, забормотал что-то о совхозе, о хрене и о том, что готов к работе.

- Извините, Павел Вадимович, - не получится, - и Толмачев отвернулся от собеседника, который, впервые названный по имени и отчеству, даже не понял, что обращаются именно к нему, - и низвергнутый с пьедестала Павел ощутил себя ничтожеством, которого выкинули на улицу, как щенка.

Остаток дня он пытался совладать с ударом судьбы, но все у него валилось из рук, - чему коллеги, воображая бурно проведенную неделю, не удивлялись, иронизируя над Павловой рассеянностью. Ему, замкнутому в несчастье, расхотелось с кем-либо встречаться. Ближе к вечеру он пересилил себя и, следуя правилам приличия, набрал Игорев номер, но приуныл, когда женский голос ответил:

- Не будет сегодня, - неизвестная женщина пояснила бесстрастно: - Он по семейным обстоятельствам - может, завтра появится.

Облегчение, что разговора можно избежать, сменилось тревогой. Испугавшись, что заболели Николай Никитович или Екатерина Алексеевна, Павел позвонил Игорю домой, но услышал обыкновенный тягучий голос Екатерины Алексеевны.

- Павлик, он не может подойти, - проговорила она, будто он знал нечто, объяснявшее ее таинственный тон. - Давай вечером?

- А... что стряслось? - выдавил Павел.

- Ты где был-то? - сухо удивилась Екатерина Алексеевна. - В совхозе? Подожди, я в другую комнату перейду... он спит, тут события - Снежана умерла... - Она, заподозрив, что Павел умышленно бегает от проблем друга, спросила: - Ты знаешь, кто такая Снежана?

В ее фразе Павлу почудилось презрительное "Ну хотя бы это ты знаешь?". Трагическое контральто Екатерины Алексеевны огорошило его, заставляя догадываться, отчего погибла молодая женщина. Автокатастрофа? Утечка газа? Убийство? Всплыло в памяти зверское лицо драчуна, который задирал Игоря на темной улице. Приревновал отвергнутый поклонник?

- Похоже на внематочную беременность, - проговорила Екатерина Алексеевна многозначительным шепотом. - Приходи вечером, Павлик, - я его таблетками напоила...

Повесив на рычаг трубку, Павел виновато содрогнулся. Ему было неловко, что при известии о фатальном конце Игоревой связи из его памяти выскочил Ленин возглас: "Выкрутится!" Он устыдился непорядочных рефлексов памяти, но воспоминание не уходило. Одурманенная снадобьями Лена оказалась права - выкрутился...

- Что такое внематочная беременность? - спросил Павел у Ренаты Евгеньевны, которая разматывала телефонный провод. Та всплеснула руками:

- Господи! У твоих кого-нибудь?..

К концу рабочего дня он уже до тошной скрупулезности знал, что это такое. Пока он шел улицей в беспросветном осеннем унынии по аллее, под нависающей проволокой березовых веток, его изматывала картинка, которая рисовалась в фантазиях с навязчивым упорством: размазанный по раскисшей глине поселок, кладбище с покосившимися крестами; низкое небо; рыдающие бабушки в платочках; их опухшие, в хлопчатобумажных чулках, ноги, видные из-под коротких, чуть ниже колена, платьев: то есть весь кошмар похорон, через который пришлось пройти Игорю и от которого Павла даже в воображении мутило.

Николая Никитовича не было дома, а Екатерина Алексеевна встретила гостя строго. Игорь, который с дивана поднял бесстрастные глаза, показался Павлу не травмированным горем, а скорее усталым и сосредоточенным на какой-то внутренней, отнимающей все силы работе.

- А, приехал? Когда? - встрепенулся он, когда Павел вошел в комнату.

- Вчера вечером. А ты? - Павел облегченно вздохнул, увидев, что всегда склонный к позерству Игорь, напротив, показывает, что сострадание ему не требуется.

Игорь не понял вопроса, и Павел смутился.

- Ну... ты был? - он отчего-то понизил голос, словно говорил о секрете. - На похоронах?

За ровным удивлением друга ему почудилась мистификация - может быть, его обманули, все живы, и ничего страшного не случилось.

Слегка нахмуренный Игорь - даже привычные морщинки не тронули его гладкого лба - замотал головой.

- Нет, не был. Зачем? Только меня там не хватало - среди алкоголиков.

Где-то скользнула Екатерина Алексеевна, а Игорь загородил спортивными плечами фамильный самовар, который стоял на полке, и, превозмогая действие успокоительного, заговорил, словно разъясняя Павлу теорему.

- Это фантастическое стечение обстоятельств. В Москве ничего бы не случилось. То есть - в Москве могут прозевать любую болезнь... но там врачей даже нет, одни фельдшеры. И тех не вызывают - не привык русский человек болеть.

Устав уже удивляться, Павел слушал Игоря, кивал, разглядывал клетчатый узор на тахте и понимал, что действительно - Игорю не место в спившейся деревне, но в голове снова звучал вибрирующий от отчаяния Ленин голос: "Выкрутится!" - и он не мог не согласиться, что Лена оказалась права: выкрутился. Он думал, что судьба друга управляется странной программой, пресекающей отклонения от заданного кем-то пути. Ему сделалось немного жалко - не Игоря, а себя, потому что для него легкомыслие обернулось бы по-другому, - но он прогнал неблагородные догадки и напомнил себе, что явился вызволять друга из депрессии. Игорь, оценив усилия, разделил разговор, как положено человеку, который пережил потерю, - внимательно, но без оживления, - и Павел, уходя, был почти доволен собой. Почти - из-за малозаметного, но тоскливого ощущения, что что-то происходит не так, как нужно.

Оказавшись поздним вечером на улице, среди редких собачников, он двигался к дому и, выйдя из-под магнетизирующего Игорева влияния, снова увидел воображаемую картину похорон, на которые Игорю, кончено же, не стоило ехать, потому что несчастной Снежане это было абсолютно не нужно, - и он приписал своей неприкаянности боль за брошенную в одинокую могилу, незнакомую ему женщину. Каша в голове заставляла мечтать о таблетке анальгина и о сонном провале, чтобы не знать, не думать и не чувствовать. У его подъезда кто-то скакал поверх расчерченных классиков, поджав ногу, и Павел узнал Лиду. Увидев его, она выдохнула весело и бесшабашно. Электрические лучи легли на гладкое лицо, очертив нежную щеку. Глаза под шапочкой-чулком заблестели задиристо.

- Сюрприз, - пробормотал Павел. - Я от Игоря - у него... - Павел хотел сказать "горе", но, подумав, сформулировал по-другому: - Неприятности. - Проговорив это слово, он понял, что выразился правильно.

- Паш, ты меня бросил? - Лида хрустнула спрятанными под плащом пальцами. - У нас что - все?

Павел, вздрогнув, как от удара по незажившей ране, представил, каким терзанием обернутся для Лиды его слова, если он устроит перед ней глупое представление. Не раздумывая, он шагнул и обнял ее.

- Конечно, все, - выдохнул он в ее ухо, затянутое трикотажной шапочкой. - У нас все будет... все-все.

Через несколько дней он переехал к Лиде, а перед Новым годом они, несмотря на недовольство Павловых родителей, поженились.

Часть 2


Устраивая не без труда новую семью - он, Лида, Ксюша и Альбина Денисовна, - Павел даже не заметил, когда беда, которая сначала уведомляла о себе неприметными сигналами, заполнила все вокруг; он не понимал, что происходит, и только ощущал катастрофу, которая в одночасье поразила родной ему мир. Казалось, что в стране, по мановению палочки злого колдуна, исчезла живая плоть; словно гигантский насос выкачал из государства необходимое - кровь, силу, воздух, теплоту повседневных вещей, - оставив мертвую материю, которая тоже обещала вот-вот уйти в никуда. Дома, дороги, мосты, дворцовый мрамор метрополитена, музеи и машины выглядели хитиновым панцирем, который сохранял форму, в то время как его погибшего владельца съели рыбы. Оказалось, что трудности, с которыми поначалу столкнулся Павел, это неприятные мелочи в сравнении с настоящими трудностями. Сначала совсем, абсолютно не стало денег - на "Витязе" перестали платить зарплату, и одновременно в Лидином институте выдали долговые расписки вместо наличных; кое-как получала пенсию Альбина Денисовна, но цены взлетели вверх по чудовищной параболе, и не хватало ни на что. Беда была везде - в коридорах "Витязя", на улицах, в автобусах, у помоек, где теперь рылись старики, в доме, зараженном ересью. В газетах и на телевидении, которое Альбина Денисовна впитывала, как наркотик, утверждали, что все двигаются к прогрессу, и что отсутствие зарплаты - божья благодать, потому что кругом свобода, и каждая личность может развиваться, промышляя прокорм, не привязанный к постылому окладу. Что промышленность устарела, а получать зарплату на ископаемых предприятиях - позорно перед лицом развитого мира. Кругом царила ядовитая, как кислота, фантасмагория, и Павел ждал, что он проснется, и кошмар закончится. Если раньше его раздражала пропасть между байками о светлых победах коммунизма и реальностью, - то теперь пропасть между байками о победах капитализма и гадостью происходящего вокруг была вовсе непомерной, а верить в то, что твердили срочно перелицованные пропагандисты, не могли даже идиоты с клиническим диагнозом. Каждый день из экрана и газет в шизофреническом бреду сыпалась вещательная мишура, и окружающие налетали на информационные крупицы, как босой человек на колотое стекло: кипучие обсуждения множества малахольных поводов - то появления из-под спуда фильма или романа, то модный закон, улучшающий чью-нибудь угнетаемую быль, - напоминали колготу птичьего базара, в который бросили горсть забродившего жмыха. От разлитой по всем уголкам существования тяжести Павел задыхался; он столкнулся с дикой опаской, что им придется голодать, - и он, ответственный за трех женщин, две из которых были беспомощны, а третьей была любимая жена, которую он жалел по умолчанию, страшился думать о завтрашнем дне. Не то, что страна с каждым днем глубже уходит в пучину, не "Витязь", с которого разбегались все, кто надеялся куда-то пристроиться, не ярмарочное шутовство и безжалостность силы, которая перемалывала в крошку все, что ему было дорого, - нет, его ужасало, что он не сможет кормить семью, а об остальном он, поставив в мозгу заслонку для прочего апокалипсиса, не задумывался.

Рыбаковское подразделение отделилось от "Витязя" и оформилось в отдельное предприятие. Поскольку новая фирма работала с иностранцами, то она финансировалась отдельно - не слишком жирно, но без перебоев, и даже мелкие сошки там не жаловались на судьбу.

Обедневшему Павлу помог пронырливый приятель Саша Галаев, друживший с комсомольским активистом, который ушел в бизнес и торговал куриными яйцами. В ангаре, где раньше испытывали детали в прочностной лаборатории, кипела работа в духе новой эпохи: подъезжали и уезжали машины, бегали мужчины в кожаных куртках, а по утрам на работу вышагивали красавицы в умопомрачительных мини. Коммерсанты давали понять, что достойнейшие могут наконец заняться людскими нуждами, а не бессмысленными лопастями и шарнирами.

Саша пристроил Павла разгружать по ночам яйца. Первоначально коммерсанты давали оплачиваемые наряды своим людям, но скоро так натерпелись от приближенной страты, что отбросили спесь и обратились к инженерам с "Витязя"; Павел с помощью Саши оказался одним из баловней судьбы. Было в тех яйцах нечто инопланетное: снежно-прочная скорлупа и желток анилинового цвета. Откуда взялись марсианские яйца, Павел не задумывался, покорно принимая в дар картонки, которые коммерсанты иногда, с тороватого барского плеча, жертвовали грузчикам. Он обычно раздавал половину яиц коллегам. Рената Евгеньевна советовала ему продавать яйца у метро. Глеб Николаевич уныло варил в банке эти псевдокуриные эмбрионы, которые иногда составляли весь его обед. Валя кутала сомнительные яйца в тряпочку, чтобы отнести домой, к семье.

Саша утверждал, что к самолету несколько раз подбирались американцы, но Морозов был неумолим и никого к любимому проекту не подпускал на пушечный выстрел, - из этой несговорчивости Морозова якобы проистекали нынешние проблемы "Витязя".

- Американцы предлагали моторы, - говорил Саша уверенно. - Мы-то моторы делать не умеем, а на американских был бы суперсамолет! Но Морозов уперся, и ни в какую.

Хотя он вещал удало и залихватски, скептически настроенный Павел подозревал, что Саша выдумывает новости на ходу. Но несколько подобных прогнозов сбылось, поэтому Павел насторожился, когда Саша объявил, будто бы с самого верха к Морозову поступила команда не артачиться, а делать, как велят.

- Фельдъегеря пришлют сегодня, ваши отчеты заберут, - наблюдая, как Павел ворочает коробки, сообщил всезнайка. - Ревизия вышла! Может, вообще прикроют лавочку.

- Ерунда, - возразил Павел, двигая раскисший от дождя картон. - Можно подумать, мы работаем на свой страх и риск... или на страх и риск Морозова.

Он объяснил Саше, что никакой фельдъегерь не утащил бы хоть тома, которые касались аванпроекта, а были еще материалы по эскизному проектированию, которые не умещались в грузовик. Что пару месяцев назад Морозов показывал документацию в министерстве, и для выезда подыскивали человек пять добрых молодцев - чтобы гвардейский экстерьер и косая сажень в плечах повергали в благоговейный трепет дохленьких чиновников, - и эта дюжая свита волокла за Морозовым холщовые мешки с увесистыми томами. Что месяц назад приезжали представители смежной организации - и, прежде чем участники совещания предались традиционной попойке, они, вылизывая документацию вдоль и поперек, долго сверяли описания сопряжений и стыков.

- Положа руку на сердце: сомнительный проект, - сказал Саша. В непоколебимости, с которой напарник изрекал приговор далекому от его понимания замыслу, Павлу виделось нечто зловещее. - Это при командно-административной системе деньги бросали, как в топку... а сейчас каждую копеечку считают.

- Не может быть, - вяло возразил Павел, который мелкими рывками дергал коробку, зацепившуюся за грузовую платформу. - Конечно, развелись эксперты... не отличают угол тангажа от угла атаки... - С таким экспертом, который заставил его сомневаться в собственных слухе и зрении, он столкнулся недавно. - Но все равно... не может быть - вообще...

В ту смену грузчикам не пожертвовали куриных яиц, и измотанный Павел налегке забрел в машинный зал. За мониторами сидели лишь двое мужчин. Павел прислушался - один из собеседников с аккуратной седой бородкой в чем-то горячо убеждал визави, и, разобрав несколько фраз, Павел понял, что спор идет об "Ан-10".

- Ерунда, ученые слова: усталость металла, недостаток прочности, - брызгал слюной бородатый. - Просто неправильно посчитали. Потому что Антонов. У Ильюшина самолеты крылья не складывали на ровном месте. Надо было оправдаться, что кучу народу угробили - и артиста того... будто не знали, какие перегрузки.

Павел неловко отвел глаза от полемистов, которые заблудились во времени, но еще усиливались обсуждать неудачи отечественного самолетостроения, - и, представив тяжелобрюхий аппарат с чуть задранным хвостом и с хлипкими пропеллерами, он автоматически сопоставил "Ан-10" с самолетом, над которым они все работали, и взгляд с неожиданной стороны испортил ему настроение. Он испугался, что "Маятник" окажется таким же неудачным самолетом. Накануне он не выспался; тяжесть в голове и усталость навалились на него свинцовым грузом - ему мерещилось, что из всех его трудов выйдет провальный самолет-уродец. Со стороны он видел и себя - простофилю, переполненного опрометчивыми бреднями. Все его потуги привели к тому, что он счастлив яичной халтурой, в то время как оборотливые люди идут в коммерческие предприятия, и даже Игорь почуял, что с "Маятником", несмотря на рекламу, которую ему создали, связываться нельзя.

Подавив недостойную зависть, Павел вышел из душного зала и направился к выходу. Гадая, не напорется ли он на хулиганье, которое лютовало вокруг "Витязя", он слышал в бетонной тишине только собственные шаги. Гонца не прислали: самолет не был нужен ни фельдъегерю, ни вышестоящему начальству - никому. В противном случае в пристройке включили бы свет... Посмотрев в окно, Павел с удивлением обнаружил, что в администрации конспиративно, тусклыми лампами обозначены несколько окон.

Заинтригованный, он отправился разбираться, что происходит. Знакомый путь по переходам "Витязя" привел его к высокой двери; полотно из дорогого дерева поддалось, и Павел ступил на каменный пол увешанного портретами зала. Свет исходил из распахнутой настежь морозовской приемной: оттуда слышались четкие, как выстрелы, удары печатной машинки. Потом зарокотали мужские голоса, и до Павла донесся хорошо интонированный баритон Морозова.

- Не успеем, - услышал Павел. - Несите остальное, Андрей Афанасьевич.

Павел отступил за декоративные заросли, когда в дверном прямоугольнике возник тщедушный человечек. Павел узнал клетчатую рубашку Тагирова, но не успел он открыть рот, как зловещий персонаж, выпятив костлявый подбородок, повернул сухую головку и позвал бесцветным голосом, который не сулил пойманному ничего хорошего:

- Александр Иванович!

Павел испугался, что заместитель по режиму, не моргнув старческим глазом, ликвидирует непрошеного горе-резидента. Субтильная фигура никого не вводила в заблуждение относительно тагировского нрава и возможных навыков старого кагэбшника. Расправив грудь, Морозов явился в двери приемной, как в картинной раме. Павлу показалось, что директор нездоров, - бессознательная оценка распалась на детали: воспаленные глаза, отекшее, как переспелая мякоть, лицо, вялые щеки и расслабленность в привычно мощном, всегда пышущем энергией теле.

- Стоять, - проговорил Морозов с досадой.

Павел коряво замер. Ситуация была неприятная. Морозов изучал его бесстрастно, словно перед ним был музейный экспонат. Поморщился и посмотрел на министерские часы, блеснувшие холодной сталью. Потом с гримасой боли сунул руку под полу дорогого пиджака.

- Ну-ка вылезай.

Павел выбрался из-за цветочных горшков. В воздухе витала тревога, которая подсказывала свидетелю, что если в прошлый раз директор был настроен миролюбиво, то теперь бог знает, в каком злодействе заподозрил бы шатуна руководитель предприятия, на котором и в лучшие дни не поощрялось эксцентричное любопытство. Директор стоял под собственным портретом, и Павел, переводя глаза с оригинала на копию, отметил, как разительно не походил осунувшийся Морозов на свое застекленное изображение. Пока Павел гадал, не пьян ли директор, тот разобрал в ночном привидении что-то знакомое, нахмурился и проговорил:

- А! Ты тот молодой специалист...

Павел с обидой ждал окончания добившей бы его фразы про неудачный диплом. Но Морозов на этот раз идентифицировал подчиненного иначе:

- ...которого выбрал Лабазов. Он тобой доволен.

Появился шанс, что подающего надежды специалиста отпустят подобру-поздорову. Но гальванически дрогнувшее морозовское лицо оскалилось уродливой ухмылкой, и Павел опять насторожился.

- Как думаешь, чем тебя купить? - загадал вслух Морозов. Безобразный вопрос возмутил Павла, и он ответил запальчиво:

- Не надо меня покупать... ни за сколько.

Сопротивление приободрило Морозова; он приосанился и вернулся в привычный образ красавца-быка, готового к нападению.

- Я не говорил "сколько", - свирепые, живые, покорившие множество восторженных женских сердец глаза сверлили Павла, словно хотели проделать в нем дыру. - Не про деньги: если цену можно перебить, то это не цена. Кто-нибудь даст больше...

Павел молчал, пытаясь понять, что происходит.

- Какую цену не перебить? - спросил Морозов уже миролюбиво и ответил сам себе: - Собственную жизнь. Больше ведь не дашь?

Павел, переминаясь с ноги на ногу, решил, что директор хлебнул лишнего. Про Морозова ходила слава, что он способен пить, не пьянея, но, видимо, какое-то расстройство лишило его организм стойкости, наработанной годами.

- Извините, - проговорил Павел по возможности твердо. - Я ухожу...

Он попятился к выходу. Остерегаясь, что за увесистой дверью притаился Тагиров, готовый к расправе, он двигался плавно. Когда он тянулся к латунной ручке, Морозов отчетливым голосом - с дикцией, достойной всех академических и придворных театров, - проговорил ему в спину:

- Ты понял, что слепой? Жизнь - цена достаточная... - И он продолжил, обращаясь в пространство: - Может, я переплачиваю... нет, такого не простят.

Выскочив на лестницу, Павел обернулся - прощальный взгляд запечатлел мощную, с натянутыми пиджачными складками спину в светлом прямоугольнике приемной. Тагиров, от которого Павел ждал любой каверзы, не встретился ему ни на лестнице, ни в коридоре; весь "Витязь" словно вымер. По дороге к метро было спокойно, хотя Павел стерегся позднего хулиганья, которое не брезговало мелочью. Проходя мимо мусорных гор, мимо растерзанных коробок, мимо ящиков и битого стекла - Москва тонула в мусоре, который никто не убирал, - Павел обдумывал необыкновенное переживание. Ему было неприятно - от морозовского пренебрежения, подразумевающего, что собеседник ничтожен, как клоп; и одновременно приятно - от чувства, что в административном корпусе "Витязя", кажется, творится нечто таинственное и важное. Когда он, стараясь не клацать замком, вошел в разящую спертым воздухом квартиру, все уже спали, и Павел, перехватив на кухне бутерброд с проклятым яйцом, тоже лег, а наутро проспал звонок будильника - вернее, позволил себе проспать, потому что никто бы не выговорил фактически дармовой рабочей силе за опоздание.

Подойдя к территории, Павел обнаружил у проходной суету, - но бестолковая и безрадостная возня на "Витязе" сейчас никого не удивляла. Войдя в проходную, он едва не столкнулся с обезумевшей женщиной, которая растягивала в оскал раздутое от плача лицо. Женщина отскочила от Павла, открыв обзор на вид переднего плана: письменный стол, охапку жухлых гвоздичек и понурые фигуры под перетянутой траурной лентой фотографией Морозова. Тряхнув головой, чтобы прогнать наваждение, Павел уставился на слово "скоропостижно" под подписью, выведенной иссохшими фломастерами. Отогнав бредовую мысль, что Тагиров прикончил директора родного предприятия, Павел воспроизвел в памяти гримасу Морозова, с которой тот приложил руку к груди. Он, веривший, что испытанный бурями Морозов - вечный, с невыносимым стыдом вспомнил, как его раздосадовал тот выразительный жест. Застыв среди толпы, Павел ощущал, как с покойным Морозовым уходит часть его жизни - что-то из детства, в котором Морозов присутствовал, выплывая из рассказов Вадима Викторовича; что-то из родной страны, которая распалась на осколки; что-то из жизненного пути, которым он представлялся раньше, - без засад и сомнений; что-то - из дышащего морозовским характером самолета, который пикировал вслед за создателем в небытие.

В комнате Павел обнаружил пришибленных Глеба Николаевича и Леву, которые, конечно же, все знали - впитывая слухи из горячего от трагической новости воздуха.

- Зубкова вряд ли оставят, - рассуждал про морозовского заместителя Лева, мучимый фурункулом на немытой шее. - Хватка у него не та... с министром не знается.

Глеб Николаевич казался расстроенным не на шутку.

- Его добило постановление, - говорил он, опуская скорбные, обведенные коричневыми тенями глаза. - Финансирование дали почти в два раза меньше.

Он со вздохом бросил в чашку кусочек сахара и, окуная в чай неподстриженные усы, пересказал все, что ему передали: что Морозов вчера чуть не подрался с кем-то в министерстве, что материалы по "Маятнику" потребовали наверх, что Морозов, обедая в закрытой столовой, был мрачнее тучи, что "скорая" была у него в четыре утра, а что с восьми растерянный Зубков, вовсе не обладающий - как выдрессированный, подобно собачке, диктаторский подручный - волевыми качествами, бегал с дрожащими руками по кабинетам, но что потом инициативу перехватил расторопный заместитель по общим вопросам, а взмыленный Зубков сейчас глушит валерьянку и принимает звонки от потрясенных организаций.

Позвонил Лабазов, и Глеб Николаевич ушел, оставив недопитый чай, а Лева продолжил пересказывать новости. Он как будто получал удовольствие, повторяя в очередной раз за кем-то:

- Теперь "Витязь" акционируют - Зубков слова против не скажет. Вон, "Полет" акционировали... хоть какие-то деньги дали. Максим на свои акции компьютер купил и ботинки...

Павел кивал. Странные морозовские слова вертелись в его голове, и, хотя директорская скоропостижная смерть, несомненно, была совпадением, он понимал, что никогда и никому не расскажет о сюрреалистичном эпизоде. Пусть даже проклятый жулик блефовал, предчувствуя естественный конец.

- Интересно, Морозов играл в карты? - спросил Павел вслух.

Он позвонил на работу Лиде и услышал, как его жена звонко произнесла "Алло!", которое ударило ему в ухо, как мячик, - радостной, колокольной чистотой.

- Извини, у нас событие, - выдавил Павел, и Лида живо перебила его:

- У меня тоже событие! Послу-ушай... - И она затянула просительно: - Есть возможность устроиться на работу! Маргошка предложила - официанткой... ресторан новый, не советский, - она привела это оправдание, зная, как он брезгует воровскими порядками советской сферы услуг.

Она еще лопотала, что не выносит его безумного графика, и Павел поймал себя на том, что его первым, непроизвольным чувством была радость. На долю секунды забыв обо всем, он размечтался, как отдохнет от разгрузки яиц и как часов двенадцать подряд выспится. Но потом он ужаснулся, представив Лиду в кабаке, среди новых русских, - и к вечеру он, решая, как относиться к жене-официантке, уже отдалился от производственных проблем.

События "Витязя" сразу отошли на задний план, потому что Лида всерьез приготовилась к новой работе. Павла ужасал ее выбор; он не представлял, как в угаре шалмана держать в голове заказы и помнить, кто расплатился, кто нет. Еще он, боясь признаться даже себе, опасался за Лидину верность, - он помнил за Лидой ее приступы медитативной мечтательности, когда она отгораживалась ото всех, давая понять, что рассматривает близких как тяжкий долг, от которого ей требуется отдыхать.

Вся семья была напряжена и издергана, но все твердили друг другу как заклинание, что шанс упускать нельзя. После сомнительного собеседования, о котором Павел узнал задним числом, Ксюша сделала сестре дикарскую укладку со стрелками мелированных прядей. Смиряясь с неизбежным, Павел поехал с Лидой на вещевой рынок у метро, где они купили туфельки из виниловой синтетики. В ресторане Лиде выдали форму, похожую на пионерскую двойку, - нейлоновую блузку и мини-юбку, - и Павел едва узнал жену, которая дополнила наряд броским макияжем.

Первое время Лиде приходилось трудно - она забросила домашние заботы, и часть их легла на нерадивую Ксюшу. Та без толку возилась в квартире, срывалась на крик, но не справлялась. Альбина Денисовна маялась и обижалась на весь свет. Павел лавировал между наскипидаренными женщинами, и проблемы "Витязя" доходили до него через завесу собственных проблем. Он только в общих чертах знал, что Рыбаков отбоярился от поста, и в директорское кресло прислали темную лошадку - некоего Олега Федоровича Крапивенко.

Сам Рыбаков стремился от "Витязя" подальше. Павел скоро услышал, что рыбаковская контора переезжает в другое помещение - в какое-то НИИ, где не было секретности; там задумывался евроремонт, и проныры, которые уловили, куда ветер дует, хвастались по курилкам, что их ожидают сибаритский комфорт и эпикурейские излишества. Павел долгое время не сталкивался с Игорем, но как-то его подозвали к телефону, и друг сообщил, что находится в проходной.

- Мы всем кагалом приехали, за вещами, - сказал он.

- Я зайду! - пообещал Павел и засобирался в гости, но явился Лабазов, который потребовал Машины расчеты. Маша в тот день где-то пропадала, и Павлу пришлось идти в зал. Когда он вернулся в комнату, Игорь сидел за его столом; перед ним лежала книга по динамическому программированию, но он, отодвинув ее в сторону, рассматривал фотографию, которую Павлу подарил Николай Матвеевич из соседней комнаты.

- Пожиратель пилотов, - проронил Игорь, бросив на стол старое фотоизображение стреловидного аппарата. - От немногих, оставшихся в живых?

Павел, чьи измученные нервы в последнее время были натянуты как струны, заподозрил, что Игорь явился к нему по какой-то весомой причине. Павел считал этот посыл безусловно - Игоря, очевидно, занимала какая-то проблема, заставлявшая его хмурить брови, и это недовольство он, отводя от Павла, переносил на невиновный "Ту-22".

- Два экипажа угробили, - он хмыкнул. - А потом просто на форсаже хвост отвалился... умельцы, - он скользнул глазами по растопыренной веером распечатке, которая свисала с Павловой руки.

- Дернули, извини, - проговорил Павел. Пока он, ставя чайник, возился с полуразваленной розеткой, Игорь рассказывал, что они оставляют наследникам кучу оборудования и даже микроволновую печку, которую Рыбаков купил на собственные деньги. Потом Игорь заговорил, что хлопочет о загранпаспорте и что ему надо подать заявление Тагирову, дабы первый отдел "Витязя" разрешил выезд.

Явился Лабазов - морально уничтожил Павла безмолвным осуждением, забрал бумаги и ушел. Возникла веселая Рената Евгеньевна - обрадовалась Игорю и защебетала, что перед баловнями фортуны открываются грандиозные перспективы. В ответ Игорь поведал Ренате Евгеньевне то, о чем не успел рассказать Павлу:

- И у вас пойдет новая жизнь, Крапивенко договаривается с американцами. Будет совместный проект: двигатели и авионика.

Рената Евгеньевна, чье подобострастие перед расфранченным молодым специалистом вызывало у Павла досаду, ужасалась, насколько отстала от цивилизации отечественная промышленность: ее дочь купила электрический чайник, который - представляете? - сам выключается. И она отрапортовала, что ее дочь мечтает уехать куда угодно, потому что за границей ценят специалистов.

Игорь учтиво кивал.

- Рыбаков считает, что переделывать минимум. Вроде переговоры с "Даккарс Ли" и с "Фоллер". Неизвестно, кому лучше, - может, в Америку будете ездить, как к себе домой.

Он говорил шутливым голосом, унимая вожделение, которое прорывалось в его голосе при упоминании волшебной Америки, - так, что Павлу, словно увидевшему себя со стороны, сделалось неловко за друга.

- Вилами по воде, - пробурчал он. - Как будет if then, мы все знаем, а вы скажите, что будет else, - тут обычно и начинается самое интересное...

Чутким критическим слухом Павел замечал шероховатость; с каждой репликой, которая бессмысленно падала в пустоту, он уверялся, что гость явился не просто так, - и дождался, что раздосадованный Игорь спросил, завозят ли еще булочки в буфет.

В буфете, провожаемый глазами буфетчицы, которая удивилась подростковому вкусу лощеного господина, Игорь взял чашку серого какао и на вытянутой руке понес ее к столику, оберегая от брызг отличный костюм.

- Ни на что не хватает времени, - пожаловался он, поднося чашку к губам. - Ни минуты простоя... чего бы мы добились, если бы нами правильно управляли.

В буфете почти никого не было - только незнакомый Павлу мужчина, потягивая из стакана томатный сок, смотрел в окно с преувеличенным интересом. Хорошо знавший надоедный пейзаж из глухих стен, глухой мостовой и разбитых бетонных вазонов, Павел предположил, что за окном идет драка, или столкнулись два автомобиля, или развлекается собачья стая.

- Расскажи, - попросил он. - Или у вас секретность - тоже?

Игорь вставил чашку в блюдцевую выемку и повел уголком испачканного рта.

- Сейчас придумали термин "конфиденциальность". Нечто вроде ДСП. Нашу секретаршу как-то вызывали к следователю, и она все дергала начальство, как отвечать. Ей сформулировали: "уклончиво" - это и есть конфиденциальность.

Павел рассмеялся.

- Вы уже под следствием?

- Это способ вымогать взятки. Что-то берет "крыша"... а конкуренты "крыши" - открывают дело... нормальный оборот... кстати, - приняв шутливый тон, Игорь посмотрел на Павла с дружелюбным упреком. - Мне тогда хорошо вставили за бумажки, которые ты уволок...

Павел понял, что тепло, очень тепло, - и он, держа взглядом пепельный Игорев висок, туповато забормотал:

- Так у бумажек хозяин нашелся, - я же не зря, вижу, что знакомое...

Стуча каблуками, вошла женщина, одетая с дешевым форсом отчаяния - синтетический костюм, лохматая прическа, массивные, с самоварным блеском, украшения, - и чванливое Игорево лицо застыло, раздражаясь на бестактно напоминающее о себе прошлое. "Витязь" для Игоря уже не существовал.

- У тебя по-прежнему доморощенная работа над ошибками, - обиженными губками выговорил он, затуманив глаза.

- Ох, нет. Я ошибок делаю больше, чем другой, - Павел вздохнул и смешался, но Игоря не интересовали сетования на судьбу.

- Все же ты меня подставил, - настаивал он, стукнув по столу выпрямленным пальцем.

- Ты чего хочешь? - устало спросил Павел и пошевелил лопаткой, которую сквозь рубашку совершенно закусал его мохнатый свитер.

Он сознавал свою неправоту. Любому стороннему наблюдателю было очевидно, что Игорь находится в выигрышной позиции, а виноватый Павел неловко оправдывается.

- Чтобы ты не бил в спину, - проговорил Игорь, сохраняя для друга обнадеживающую, в противовес суровым словам, мягкость голоса. - Черт, мне так хотелось, чтобы мы работали вместе, но ты найдешь момент и ударишь исподтишка... почему ты всегда выбираешь провальную сторону?

Павел понял, что изображать болвана не только глупо, но и недостойно.

- Меня купили, - вырвалось у него. Возникли в памяти воспаленные глаза Морозова, рука, сдерживающая сердце под директорским пиджаком, и нетопленый коридор, погруженный в погребную темноту. Смешно до слез, если окажется - где-нибудь в несуществующем запределье, в загробном мире, на не сосчитанном по порядку свете, - что матерый жулик, который обводил вокруг пальца министров, генералов и шестую часть планеты, просто компостировал мозги случайному дурачку и что смерть стояла у него за плечами без чужих вмешательств.

Но Игорь только вздрогнул, усвоив Павловы слова без расшифровки, по прямому смыслу.

- Хорошо вы сориентировались... - пробормотал он. - Только, по-моему, - он холодно посмотрел Павлу в глаза, - твой расчет неверен, - он демонстративно обвел глазами убогую утварь, исследовал свои узконосые ботинки и переменил тему. - Чем посыпают улицы? Шеф говорит, его джипу до днища добивает... у тебя нет машины?

Павел покачал головой.

- Купишь, - разрешил Игорь с милостивой иронией. - Я понимаю, твой финансовый вопрос теперь решен?

Потом друзья долго шли по коридорам и еще болтали на лестничной клетке, где расходились их дороги, но Павел видел, что, хотя Игорь уже натренировался в деловом этикете, ему не по себе.

Вернувшись в пустую комнату, Павел заглотил горлом воздух. Внутри что-то рвалось в клочки. От души, которая еще кровоточила после гибели Морозова, отрезали значительную - возможно, лучшую - часть. Он понимал, что Игорь верно нащупал точку, куда сместился центр активности с сопутствующими компонентами: с наукой, промышленностью, государственными заказами, заработками, талантливыми людьми, красивыми женщинами и самое главное - с возможностями для роста. И что он, Павел, остался за бортом этого прекрасного корабля. За окном мела пурга; перед глазами, закрывая небо, висела молочная мутная мгла, и сама возможность полета казалась призрачной.

Павел не поверил Игоревой басне, но через некоторое время пришла молва, что с американцами договорились насчет двигателей и что руководство планирует совместную программу, над которой некому было работать: с "Витязя" бежали все, не разбирая дороги. Исключением из правила была только Маша - обесценивание профессии развязало ей руки и дало свободу делать, что нравится. Она бросила следить за собой, влезла в уродующие фигуру джинсы, нацепила неопрятную майку и поступила в аспирантуру. Несколько раз Павел встречал ее на территории в сопровождении отрешенного от мира парня, который ходил за Машей, гипнотизируя спутницу вытаращенными глазами. Судачили, что ее двоюродный дядя, из крупных чиновников, процветал в нефтяной нише и помогал племяннице. Глеб Николаевич торговал сейфами; приходя к бывшим сослуживцам, он рассказывал о замках, ключах, кодах и прочей номенклатуре. Ренату Евгеньевну взяли в кондитерскую, где делали неестественно розовый зефир. Валя в туристической фирме готовила документы для новых русских, не способных, по причине малограмотности, заполнять анкеты и вопросники. Георгий пристроился к бирже - что это такое, не знал он сам, втолковывая всем про обороты и валютные курсы. Гера Пименов с соседнего этажа стал священником. Сильно сдружившиеся Михаил Сапельников и Никита надели милицейские погоны. Приятель Жени Козленко водил вагоны метро. Из коллег остался только Лева, который приносил свежие новости, что наверху действительно определялись, с какой компанией работать "Витязю": с "Даккарс Ли" или с "Фоллером". Сначала договорились с "Даккарс Ли"; уже почти был подписан договор, и в "Даккарс Ли" назначили представителя, который готовился курировать ход совместной работы: некто Белецкий. Но потом чаша весов, которыми манипулировали в заоблачных высях, склонилась к "Фоллеру"; представителем "Фоллера" оказался все тот же Белецкий. Таким образом, специальность господина Белецкого, которую Лева прокомментировал с гнусной усмешкой, была ясна. Потом на "Витязе" задергались - предприятие еще числилось секретным, и для американцев изолировали зону в здании, которое примыкало к забору. Людей было мало, заниматься переездом оказалось некому: Павел с Левой два дня таскали столы, стулья и книжные связки. Потом появились американцы. Про Белецкого злые языки рассказывали, что его частенько заставали в комнате перебирающим бумаги в мусорной корзине, но это, может быть, был просто условный рефлекс Белецкого, для которого перебирание мусора и проверка ящиков стола было естественной, соответствующей его воинскому званию и профилю организации, где не бывает бывших, привычкой. Вторым американцем был некто Петухов - австралиец с русскими корнями, уходившими в послереволюционную первую волну эмиграции. О себе он рассказывал мало, неохотно, и в основном его рассказы были невпопад.

- У нас тоже есть птицы, много, - говорил он, когда витязевцы сетовали, что во внутреннем дворике, выделенном под курилку, их замучили голуби. - У нас есть такие вороны - знаете?

- Знаем, знаем, - кивал Лева.

- Да: вороны. Они громко кричат в деревьях, в эвкалиптах. У нас есть эвкалипты - знаете?

- Знаем, как не знать, - говорил Лева ядовито. - Они на даче у нас растут.

Одно время Павел надеялся, что ему удастся вытащить Лиду из кабака, но Лида получала намного больше, чем ученый муж, и без ее заработков они бы пропали. Каждый день Павел приходил домой, боясь, что с Лидой что-нибудь случится - что ее обидят или оскорбят, или что ее изобьет разгулявшийся гость. Один раз он напугался особенно - когда она пришла с каменным выражением лица. На вопрос, как дела, она поморщилась и проговорила:

- Сегодня твой Игорь приходил... шашлыки подносила.

Игорь явился с незнакомой Лиде деловой компанией. Все были дорого, по-европейски одеты - и вообще смотрелись, если сравнивать с постоянным контингентом заведения, интеллигентно. Потом Игорь разглядел Лиду и очень обрадовался.

- Сюрприз! - сказал он. - Мужики, садимся, - у нас здесь свой человек...

Мужики загалдели и загремели тяжелыми стульями. Игорь изучил меню и въедливо расспросил, что лучше удается повару и что Лида им посоветует. Павел понял: Лиду неприятно поразило, что Игорь принял ее принадлежность к низкосортному кабаку как должное. Она ожидала, что Игорь предложит помощь, - наконец, что просто поинтересуется, как дела у Павла. Но тот весь вечер разыгрывал обычного клиента. Его компания оставила скромные чаевые, - менее пафосные сборища щедрее шиковали в их заведении, - и унижение, которое она испытала, поднося им тарелки и вспоминая о других шашлыках, когда они вместе, под лирические разговоры, пили вино на Игоревой даче, заставляло ее скрипеть зубами от стыда.

Но вообще она мало рассказывала о работе, и Павел удивился, когда, позвонив как-то домой, услышал скованный голос Ксюши.

- Она уехала, - и младшая сестра осеклась. Павел насторожился.

- Куда? - Он решил, что Лида отправилась в магазин, а незапланированное мотовство, которое от него скрыли, вызывает у Ксюши угрызения совести.

- В больницу... - Ксюша помедлила и выговорила, осознавая злодейство, которое она опрометчиво совершила: - К Ивану Ивановичу.

- Это кто? - оторопел Павел, еще надеясь, что это окажется дальний родственник.

- Ааа... ее знакомый, - стеснительный Ксюшин голосок тщательно подбирал термины. - Он на машине разбился - в реанимации... сейчас, я к маме... - И Ксюша повесила трубку, но Павел и не собирался мучить ребенка расспросами. Он знал, что гнуть в бараний рог ему следовало других людей.

Он добрался до больницы с большими трудностями и, оказавшись у искомых ворот, едва сдерживал бешенство, - поэтому, косясь на его зверский вид, визитера пустили без заминок. Павел застал насупленную Лиду в пустом коридоре, где она сидела на кривом стуле. Заслышав шаги, она подняла голову, но, увидев мужа, отвернулась к двери, за которой происходило что-то, поглощающее ее внимание.

Павел встал рядом, глядя сверху на ее строгое лицо.

- Пойдем домой, - проговорил он, насилу шевеля языком. - У тебя семья.

- Да, идем, - хлопнула ладонью по коленке, и у нее вырвалось: - Его семейка даже не квакнула! Никто...

Потом они ехали домой, качались в набитом транспорте, молчали, и каждый, отдаленный от другого на миллионы световых лет, думал о своем. В мертвенном освещении ушедшая в себя Лида выглядела статуей - порочная, размалеванная, с истонченным носиком маска взамен лица в обрамлении вязаной шапочки. Изучая космически далекую жену, Павел уговаривал себя, что жертва автокатастрофы - случайный эпизод, который уйдет из их жизни и забудется. У него было так пакостно на душе, что недоставало силы рвать отношения, уничтожая последний островок кажущегося благополучия и душевного тепла.

В гробовой тишине, которая две недели стояла дома после этого происшествия, он насилу заметил, что у Альбины Денисовны случилось обострение, - и едва, получив успокоительный отчет от Лиды в середине дня, облегченно вздохнул, как к вечеру стало известно, что Альбина Денисовна, не выдержав очередного наркоза, умерла. Были фантастические переговоры с возникшим как черт из табакерки похоронным агентом, когда Лида с полными ненависти глазами снижала цену ритуала. Были рыдающие в трубку иногородние родственники, чью попытку погостить у них перед похоронами Лида пресекла без колебаний. Несчастье усугубилось еще и тем, что горе выбило Ксюшу из колеи, и покладистая девочка в одночасье обернулась невменяемой истеричкой, - пока Лида, стиснув зубы, выполняла скорбные труды, ее младшая сестра билась в злобных припадках. Еле справились с похоронами и поминками; Лида держалась стойко, - Павел, которому было больно смотреть на жену, избегал встречаться с ней глазами. Только он потщился забыть страшный обряд, как пропала Ксюша. Ее не было несколько дней; почерневшая от тревоги Лида кое-как нащупала след сестры - по ее упорному молчанию Павел вывел, что обстоятельства нахождения Ксюши были так нехороши, что рассказать о них даже близкому человеку у Лиды не поворачивался язык.

Конечно, Павел знал, что Альбина Денисовна когда-нибудь умрет, - но он не ожидал, что без нее станет плохо, будто из их жизни выдернули общий стержень. Ксюша бродила как потерянная, а Лида почти перестала говорить с мужем. Павлу казалось, что совместная жизнь закончилась. Он уже смирился с неизбежностью, когда Лида вечером усадила его за стол; вздохнув, она приглушенно заговорила, что Ксюша беременна, - и Павел застыл с вилкой в руке. Он прикидывал, сколько стоит аборт, но Лида кропотливо разложила по полочкам аргументы за и против. Павел узнал, что аборт сильно и необратимо бьет по юному организму. Что Ксюше надо родить, а они должны записать ее ребенка на себя и никогда, ни при каких обстоятельствах никому об этом не рассказывать.

- Надежда Ивановна поможет, - докладывала Лида с чудовищным бесстрастием. - У нее связи - в роддом положит по моему паспорту. Бог дал, бог и взял... может, это мама посылает...

Павел безвозвратно потерял все логические связи.

- Почему не тебе? - спросил он сухо.

- Мама Ксюшку больше любила, - вздохнула Лида.

Павел знал другое: что Ксюша вела себя до безобразия распущенно, - он, снисходительный к женским шалостям, по-рыцарски прощал ей малоприличные эскапады, не сомневаясь, что опасные выходки она практиковала на всех мужских особях. Что ее трепетное лицо сражало наповал даже самых толстокожих чурбанов, и что она иногда полностью, всем томным мерцанием, которое исходило из глаз, прилипала к случайному избраннику, и Павел, ставя себя на место счастливца, понимал, как сложно сопротивляться этому русалочьему интересу.

Он так измучился за ночь, что проснувшийся утром организм мобилизовал все резервы, чтобы поправить настроение. Разглядывая проблему свежим взглядом, Павел уже не находил ситуацию катастрофической. Если они оставляли ребенка - в этом он, не подавая некомпетентного голоса, полагался на Лиду, - то не имело значения, на кого записывать смутителя покоя. Если что-то требовало его решения, то единственный вопрос: или разводиться и уходить к родителям, оставляя Лиду с непутевой Ксюшей, - или оставаться и принимать Ксюшины беды как свои. Но Павел, который вообще был тяжел на подъем, не представлял, как он бросит Лиду. От перспектив стыдного бегства к родителям становилось муторно, и Павел словно видел их излишнюю, с траурными умолчаниями, заботу о неудачливом отпрыске. Он боялся позора: все были бы уверены, что он поступил как последний, в любом случае обремененный алиментами, подлец.

Ксюшина беременность протекала трудно, причиняя много проблем ей самой, Лиде и несчастной Надежде Ивановне. Но Павел не предвидел, что и ему будет тяжело: оказалось, что от него требовалось врать родителям, потому что Анна Георгиевна и Вадим Викторович, услышав, что у них родится внук, обязательно предложили бы свои услуги. Ему со страхом виделось, как Анна Георгиевна приезжает в гости и, бросив взгляд, все понимает. С Ксюшей тоже было неладно. Несмотря на то, что ее рвало и она ничего не ела, Лидина надежда, что сестра образумится, оказалось напрасной. Несколько раз она, зеленая от интоксикации, умудрялась исчезать на несколько дней, и мрачная Лида выслеживала ее по одним ей знакомым адресам. Их затягивало в жуткий водоворот; бессильный глава семьи избегал разговоров.

Он искал облегчения в работе, но эта почва с каждым днем все больше уходила из-под ног. Куриные яйца переехали на склад в промзону, и Павел лишился заработка. Совместная программа угасала, половина работников разбежалась, и в полупустой комнате можно было, не стесняясь, делать что угодно. Поэтому Павел не удивился, когда его начальник Костя Драгинов поведал, что их деятельность сворачивают.

- Американцы не дадут, они вложились, - возразил Павел с надеждой, но Костя снисходительно усмехнулся.

- Говорили, не пускать козлов в огород. Все переделали под их двигатели, а теперь они говорят: нам запрещено - у нас поправка в конституции, чтобы ничего не продавать, потому что мы евреев в Израиль не выпускаем... а наш завод уже накрылся медным тазом.

Изумленный Павел решил, что руководитель над ним смеется.

- Давно же всех выпустили.

- Не повод, чтобы поправку отменять. Раньше не выпускали, а через границу тащили возами. А теперь всех выпустили, и наши лучшие друзья решили, что хватит шиковать. Баста...

На Павла в это время навалился ужас Ксюшиных родов. Хотя все усилия пришлись на Лиду и на Надежду Ивановну - Павел не знал в подробностях, как они все устроили, - ему пришлось взять отпуск, чтобы поддержать падающую от усталости жену. Но, когда появился Вася, у Павла полегчало на душе. Пока все готовились к Васиному рождению, голос совести твердил, что они поступают очень плохо. Но с рождением Васи стало не до мучений, хотя, принимая редких гостей, Павел опасался, что их обман разоблачат. Поэтому, когда родители приехали с подарками к внуку, им был оказан нелюбезный прием. У Павла рвалось сердце, когда он наблюдал обиду Анны Георгиевны, но он тоже стремился сократить родительский визит до минимума.

Однако Анна Георгиевна, разглядев, что молодая семья близка к крушению, осознала, что надо срочно что-то делать, и в результате ее поисков Павлу предоставили работу в торговой фирме. Было существенное "но" - соискателю предстояло работать на персональном компьютере, а Павел не знал, с какой стороны подойти к хитроумной машине. В итоге Вадим Викторович столковался с секретаршей Крапивенко, чтобы некая Вера преподала его сыну краткий урок.

Павел не бывал в административной пристройке со времени встречи с Морозовым. Он разыскал недружелюбную Веру, которая нехотя вылезла из-за терминала и, усадив навязанного ей ученика на стул, быстро протараторила какие-то непонятные правила. Дверь в соседнюю комнату была распахнута, и там, в отсутствие начальства, резвилась служба протокола. Павел не сразу заметил, что лица женщин торжественно внимательны. Только когда Вера вышла с чашкой из комнаты, он выхватил обрывки фраз, которые долетали до него:

- Говорят, накануне был веселый, накупил книг для учебы - и вот. Уж, конечно, не сам, - знали, с какой стороны зайти...

Вернулась Вера и, заметив, что Павел интересуется разговором, спросила:

- Ты знал его - он не у вас работал?

Потрясенный Павел узнал, что дело касается Михаила Сапельникова и что говорят о его друге и коллеге - Никите, который накануне застрелился из собственного табельного пистолета. Пока Павел, ощутив прикосновение недвусмысленно дохнувшей угрозы, припоминал телефон Михаила, ему представилось Никитино светлое, здоровое лицо с плавной линией подбородка и вспомнились солнечные окна столовой, где еще не подозревали о подбиравшейся к "Витязю" беде. Он с большим трудом собрался с мыслями, записывая Верины наставления. Казалось бы нормой, произойди трагедия с кем-нибудь из бизнесменов, - но человека погубила законопослушная работа, и это означало, что тень опасности легла на простое обывательское существование: его, Лиды, родителей и даже маленького Васи. Вечером, набрав Михаилов номер, Павел угодил в эпицентр скандала: трубку взяла Михаилова жена; на фоне ее склочного голоса звучали переходящие в ультразвук домашние страсти. Убедившись, что Михаил в добром здравии, - по крайней мере, в силах, достаточных для семейных баталий, - Павел повесил трубку.

Их коллектив размели по отделениям, и Павел даже не накрыл прощальную поляну, - разыскав Костю Драгинова, он отдал начальнику бутылку спирта. Потом он плелся по территории "Витязя", провожая глазами приговоренные кем-то к гибели стены, окна и трубы, силился проникнуться значительностью минуты. Он внушал себе, что в судьбоносный момент в его душе проснется что-то трепетное, но на деле он видел, что "Витязь" уже умер, и хотелось одного - убраться с руин и не возвращаться обратно.

Утром он приехал по адресу, который ему указали, и, сидя в отремонтированной комнате, изучал объявление, прикрепленное к импортной штукатурке. Бумажка с принтерными буквами сообщала: "Настоящим приказываю: за курение в туалете наложить на Волобуева Александра штраф в размере 100 (ста) долларов", - а внизу курчавилась вдохновенная подпись. Сердце Павла заходилось от радостного предчувствия, - и, сидя напротив приказа и грезя о стодолларовой зарплате, он так разволновался, что уже суеверно отгонял надежды, боясь разочарования.

Потом его отвели в опрятную комнату с тремя столами, из которых было занято два: одно - молодым человеком Павловых лет, второе - миниатюрной женщиной. Сослуживцев представили: Платон, Нина. Новичок мало заинтересовал Нину, которая мельком улыбнулась, показав белоснежную эмаль зубов (Павел вспомнил о своих, мучительно ноющих); Платон уделил соседу больше внимания. Он был затянут в темно-синий костюм из ткани, похожей на кримплен, в котором щеголяла Анна Георгиевна, когда Павел учился в младших классах. На Платоновом лацкане красовался значок МГУ, - увидев узнаваемый ромбик, Павел решил, что Платон окончил какой-нибудь блатной факультет - экономический, журналистику или международное отделение географии.

- Знаешь, чем мы занимаемся? - спросил Платон миролюбиво.

- Нет, - ответил Павел. Ему было все равно, чем занимается фирма, где курящим в туалете раздолбаям платят больше ста долларов.

- Классический объект торговли, - поведал Платон. - Можно сказать, ее символ. Сахар. На герб торгового сословия можно помещать мешок с сахаром... знаешь почему? Он гигроскопичен - товар сам обманывает покупателя. Достаточно открыть пакет, он наберет несколько граммов. И в советские времена он был безопасной кражей. На фабрике "Большевик" дежурили дружинники и хватали расхитителей, которые волокли мешки с сахаром, самый оптимальный вариант, - знаешь, почему?

- Нет, - признался Павел, неслышно поправляя выражение "самый оптимальный". Платон гарантированно не имел отношения к точным наукам.

- Уголовная ответственность за кражу начиналась от пятидесяти рублей. А сахар стоил девяносто четыре копейки, то есть за пятьдесят килограммов - сорок семь рублей.

Потом Платон и Нина ушли обедать в столовую, а Павел остался, жуя принесенный из дома бутерброд с салом. Возникла сонная, благоухающая духами секретарша в чем-то вроде набедренной повязки и сообщила, что компьютер купят завтра, а пока что Платон расскажет ему о его производственных обязанностях.

Потом к Платону пришли в гости двое молодых людей в мешковатых костюмах. На столе что-то брякнуло, и скосивший глаза Павел увидел гладкий пистолет. Нину рисковая забава не интересовала - она, выставив из перламутровых напомаженных губ кончик язычка, преспокойно читала бумаги.

- Что скажешь, специалист? - похвастался круглолицый, обращаясь к Платону.

Очевидно, тот числился знатоком оружия.

- Смотрите, какая культура, - отвечал Платон. - Ведь до Первой мировой сделали, - а у нас даже украсть не смогли... войну встретили с убогим "Токаревым". Что говорить, - до сих пор винтовки Мосина на складах лежат! Когда в Молдавии склады после нашей армии разгребали, ужаснулись - там этого добра!..

Гости дружно закивали головами; даже Нина, не отвлекаясь от бумаг, состроила многозначительное лицо.

- Так во всем, - хорохорился Платон. - Картонные пушки, картонные танки, картонные самолетики... Самолеты - вообще позор. В войну аукнулось... нахлебались.

- Да, да, - гости, перебивая друг друга, давали понять, что они в курсе дела. - Всю авиацию в первый же день на аэродромах разбомбили... да, да.

- Наклепали мусорных ящиков, - произнес Платон, и глаза у него сделались оловянными, как у миссионера. - Полуобученные летчики... самолеты из деревяшек... две грубые посадки - и дерево в крошку, самолет на свалку. А за зиму на открытом воздухе - просто сгниет.

Павел, готовясь возразить на менторский тон нового коллеги, осекся, обнаружив, что возражать нечего и что Платон говорит однобоко, но правильно. Планотовы сентенции обрушились на него как откровение: он, услышав трезвые слова, засовестился бездумной преданности делу, которое всегда было, оказывается, несостоятельной суетой. Не только он был виноват в обмане, - все родные люди, окружавшие его с детства, были замешаны в грандиозной афере. Из Павловой памяти высыпались случайные картинки. Вадим Викторович, который в мутной воде подмосковного водохранилища делает сыну "самолетик", обучая плавать. Трагические глаза Морозова. Грубоватый летчик, улыбающийся из кабины "Ан-2". Маша в парадном платье - в предчувствии театральной постановки. Терпеливый Лабазов, который склоняет седую голову над распечатками. Бородин, подкрепляющий рубящими жестами аргументы общественно-политического спора. Русоволосый Никита у окна просторной витязевской столовой. Уклончивый Толмачев, который переключает тумблеры тренажера. Николай Никитович в кресле, листающий авиационную статью в научно-популярном журнале. Умненький школьник Игорь, с капризными придирками изучающий пластиковую самолетную модель... Прощально перечеркивая мысленные картины, Павел обнаружил, что только Игорь вовремя вырвался из порочного круга.

- Кошмар эти наши самолеты, - подала голос Нина. - Хорошо, что мы в Италию летели на "Боинге", - мы и турфирму выбирали, чтобы на "Боинге" лететь.

На Павла дохнуло божественным баловством - это легкое, между делом, упоминание об отдыхе в Италии вызвало у него приступ неполноценности.

- Древние ушатанные "Боинги"! Они стары, как экскременты мамонта, - возразил круглолицый, который не боялся ниспровергать авторитеты. - Никогда не полечу, ну их совсем: развалятся в воздухе.

Назавтра принесли новый компьютер, и Павел оторопело приноравливался к порядку, когда ему, видя его страдания, никто не помогал. В ситуации, когда на "Витязе" его замучили бы советами, сотрудники коммерческой организации подчеркнуто сторонились новичка, давая знать, что повышенную зарплату он должен заработать самостоятельно. Но Павел оказался способным учеником и через несколько дней уверенно обращался с компьютером, а к принтеру и ксероксу нашлась документация - на английском языке, но такая подробная, что Павел, привыкший на "Витязе" к косноязычным наставлениям, пришел в восторг.

Скоро у него появился свой фронт работ. Он наловчился изготовлять на ксероксе фальшивые бумаги - платежки, гарантийные письма, таможенные декларации, счета-фактуры. Штампуя документы, он не задумывался, насколько ненормален подобный деловой оборот: фирма так работала. Он с трепетом ждал первой зарплаты; сумма, которую ему отсчитала строгая кассирша, превзошла все ожидания: огромные деньги - триста долларов.

Получив пахнущие типографской краской зеленые бумажки, Павел был поражен. В его голове прыгали мечты о том, что он сделает на эти деньги. Сначала он, воображая Лидин восторг, намеревался принести в дом все три сотенные, но потом подумал, что лучше разменять одну бумажку, купив по дороге гостинцев. В каморке обменника размером с лифтовую кабинку скучал охранник в мешковатой черной форме. Павел, начитавшийся ужасов про жульничество менял, долго пересчитывал купюры, которые ему бросили в лоток из-за окошка, забранного железными прутьями толщиной с руку. Выйдя из обменника, он успокоился и, никуда не торопясь, отправился к метро. Ему нравилось шагать по улице, и он решил, что купит гостинцы в универсаме недалеко от дома.

Задолго до метро он попал в живой коридор, вытянувшийся вдоль проспекта, и шел мимо грязных ящиков и растерзанных коробок, на которых коммерсанты поневоле раскладывали товар. Павел, зная собственное сходство с серыми фигурами, всегда проходил спокойно сквозь печальный строй, но сегодня у него заныло сердце - зеленые бумажки, которые грели нагрудный карман, внушали ему, что он покинул толпу незадачливых теней. Чувствуя невыносимый стыд, Павел опустил глаза и, наткнувшись на банку с закатанными грибами, остановился. Эта банка не привлекла бы кого-то даже даром - за мутным стеклом угадывались гигантские свинушки-мутанты. Продавщицей оказалась худая до полупрозрачности женщина в волосатом пальто, и по ее взгляду он понял, что торговке тоже непереносимо стыдно.

- Не беспокойтесь, - проговорила она, угадав его мысли. - В чистых местах собирали.

Он, по ее видимой непривычке к торгашескому обману, угадал, что она лжет.

- Будь все проклято, - пробормотал Павел.

Он купил банку, не торгуясь. О том, чтобы принести ее домой, не было речи, но он постеснялся сразу выкинуть ее в урну. Поэтому Павел свернул с дороги и пешком отправился к следующей станции. Беззаботность и легкость исчезли, и теперь он презирал себя за глупую гордость. Чем ему было гордиться? Тем, что получил щедрую - по представлениям измученного нищенства - подачку за подсудную деятельность? Стекло от разбитых фонарей хрустело под ногами. Спохватившись, что попал не туда, Павел замедлил шаг и заметил, что сзади две тени зигзагами легли на снег и теперь прицельно, как два истребителя, приближаются к его чахлому силуэту. Обороняться было нечем - Павел пошарил глазами по обочине, ища кусок арматуры или, на худой конец, палку, но вокруг был только мелкий мусор. Прибавив шагу, он добрался до нетронутого фонаря, - тени настигали его. Под фонарем Павел обернулся, встретил глазами стайерские лица, которые не оставляли сомнений в их намерениях, и со злостью, восстанавливая пятерочные навыки метания гранаты, размахнулся и швырнул в преследователей банку с грибами.

Дома он умолчал о происшествии - не хотел портить женщинам настроение. Лида восторженно ахнула, когда он выложил на стол деньги, и они в первое же воскресенье побежали на базар к станции метро. Делать долгожданные покупки было легко и приятно: Васе купили стеганый костюмчик, Лиде - флакон сладковатых бензоловых духов, Ксюше - пиждачок из джинсовки, а Павлу - настоящую кожаную куртку.

Теперь Лида сидела дома с Васей, хотя раньше не планировалось, что она станет нянькой. Они полагали, что за Васей будет ухаживать Ксюша, но оказалось, что ей лучше не доверять живого ребенка. Павла поражало, как безответственно она относилась к Васе: они с Лидой были уверены, что у Ксюши проснется материнское чувство, но она иногда, от безделья, возилась с малышом, точно с куклой, и, заскучав, оставляла ребенка и издевательски весело заявляла:

- Это ваш - вы и нянькайте!

В коммерческой фирме Павел контактировал только с Платоном. Он узнал, что Платон окончил геологический, поступив на эту специальность исключительно из-за малого проходного балла. Что Платон, потомственно дистанцировавшийся от армии, настолько боялся мерзкой для него стихии, что изучил врага вдоль и поперек и теперь считался экспертом по военной истории. Особенно прилежно Платон изучил авиацию. У него были почти энциклопедические, но странно однобокие знания, и Павел как-то опешил, когда оратор, разнося статью, которая появилась в популярном журнале, коснулся аэродинамики.

- Эти писаки не понимают, как самолет летает! - Он насмешливо выплевывал слова, потрясая желтоватыми страницами издания.

- Ро-вэ-квадрат пополам, - подтвердил Павел и по круглым глазам поперхнувшегося собеседника понял, что для того словосочетание загадочных букв и цифр ничего не значит.

Как-то вечером по улице, заносимой колкой пургой, Павел возвращался с работы, погрузив голову в воротник китайской куртки и исследуя обледенелый асфальт, чтобы не шлепнуться на мостовую. Он так углубился в заботу, что не схватил слухом собственные имя и отчество.

- Павел Вадимович! - окликал его кто-то с мелодичной печалью.

Голос показался Павлу знакомым. Некто, повернувшись плечом к ветру, в суконном пальто и в шапке-ушанке, смотрел прямо на него. Шапка была надвинута почти на брови, и, Павел, лишь цепляясь взглядом за ровную линию носа, узнал Толмачева.

- Вас на "Витязе" не видно, - проговорил Толмачев. - Уволились?

Павел похвалился, что работает в коммерческой фирме.

- Сахар, - выпалил он напыщенно. - Символ торговли.

И ему вспомнился прошедший день, в котором высокооплачиваемый работник приводил в порядок принтер, выслушивал рассуждения Платона об ущербности "ЛаГГ-3" и заигрывал с секретаршей, потому что с ней заигрывала вся мужская часть фирмы.

- Я тоже не на "Витязе", - Толмачев блеснул волчьими глазами. - Вернулся к себе... вы, наверное, торопитесь?..

- Нет-нет! - почти выкрикнул Павел.

Скоро они, отодвинув бомжей, сидели на лавочке у остановки и пили водку из пластиковых стаканов, которыми бесплатно оснастили в ларьке подозрительную бутылку.

- Закрыли самолет... - говорил сумрачный Толмачев. - Не готовы мы летать по революционным технологиям... что с нас взять, если сдались без боя. И сдались-то клиническим идиотам, что обидно больше всего... Я насмотрелся на шушеру, которая нам ставит палки в колеса... эх! - Толмачев уловил в Павловых глазах опасение, что бывший коллега запросится на работу. - Я не пойду в торговую контору, Павел Вадимович... вообще не представляю, что такое торговля.

- А за границу? - спросил Павел. Он знал, что бывшие сотрудники рвались в благополучные страны. Общественная бессознательная мечта рисовала упоительные картины: университетские городки, тихие коттеджи, лаборатории, оснащенные по последнему слову техники. Спокойная, размеренная жизнь.

Толмачев покачал головой.

- Там тоже мафия - конкуренты не нужны.

Он рассказал, что ему подфартило подключиться к работам по организации труда, которые заказала полугосударственная контора, озабоченная тем, чтобы преобразовать работников в подобие биороботов, не знающих усталости. Контора заключила договор с зарубежной компанией, которая, убоявшись командировать белых господ в дикую страну, наняла местных жуликов, а те привлекли к делу именитые кадры.

Потом Толмачев встрепенулся, посмотрел на часы, и собеседники расстались. Павла, прилетевшего домой как на крыльях, левая водка догнала, едва он успел раздеться в прихожей, и он завалился спать без ужина.

Бывшие дружеские привязанности канули бесследно; как проходила Игорева жизнь, он не знал, - удивленная их странной рознью Анна Георгиевна рассказывала, что Игорь женился на славной девушке из приличной семьи, но Павел, пресекая сравнения с собой, не знал подробностей. Зато теперь каждый четверг они с Толмачевым встречались недалеко от метро. Если не было дождя, они ныряли во двор, оседая на детской площадке. Если стояла непогода, Толмачев первый спрашивал:

- Что, в "Бандюгу"?

И они шли в стоячую забегаловку, где к водке из осетинского спирта давали пельмени и бутерброды со ржавой селедкой на тонких, как фанера, ломтиках хлеба.

- Мы оказались в странной ситуации, - размышлял Толмачев под звон стаканов. - Власть, которая приказывает народу обернуться морскими чайками, долго не просуществует. При коммунистах нами правили непуганые циники и мерзавцы, а сейчас пришли профессиональные палачи и сектанты, уверенные в безнаказанности, и это обязательно обрушится рано или поздно - вот что жалко и опасно.

Павел слушал. Их дружба казалась немного однобокой: они церемонно обращались друг к другу на "вы", и Павел держал в уме, что в иллюзорное равенство их загнали экстремальные обстоятельства. Он понял странную вещь: Толмачев был уверен, что его материалы ушли куда-то, по только ему известному адресу.

- Я, Павел Вадимович, догадываюсь, в какое болото ухнули наши разработки, - говорил он с сарказмом: - Их же изъяли со скандалом... - Павел изображал удивление. - Но не в коня корм... если бы вы знали, какие мне глупые письма шлют!

- Отвечаете? - спросил Павел.

Толмачев категорически помотал головой.

- Надо соблюдать приличия. Ведь с нашей темой не просочиться ни на одну конференцию... все равно что биться головой о бетонную стену. Мне повинился наш кандидат наук - он накропал статейку, попытался куда-то всунуться... ему сказали: не лезь, себе дороже выйдет. Зарубежный научный мир куда жестче, чем наш бывший детсад.

Хотя постоянные встречи вошли в своеобразный ритуал, никто не заикался, чтобы распространять товарищество за пределы ограниченной территории.

Как-то Анна Георгиевна предложила, чтобы внук недельку погостил у нее. Сам Павел ждал от Васиных каникул вечернего спокойствия и тишины, и в день, когда ребенок отправлялся к бабушке с дедушкой, он нетерпеливо звонил Лиде с работы, - предполагая, что Лида будет дома раньше, чем он. Однако, когда он пришел домой, на звонки в дверь долго не отвечали; через несколько минут вылезла расхлябанная Ксюша.

- Лида где? - спросил Павел, не придавая значения своему механическому, вместо приветствия, вопросу. Ксюша лениво пожала плечами.

- Не знаю. Она сказала, сегодня не придет.

Павел застыл. Его первым побуждением было выскочить из опротивевшего дома и сесть в автобус. Он мог через полчаса быть у родителей, закрыв злополучный жизненный этап. Но, не доверяя Ксюше, он силился думать, что испорченное существо не так поняло Лиду.

Напиться в тот же вечер ему помешала только тревога, что резвая Ксюша навестит среди ночи одурманенного зятя, а за последствия Павел не ручался. Лида появилась приблизительно через неделю. Открыла дверь, вошла энергичным шагом и едва не налетела на сестру, которая протянула:

- Ааа.. привет...

Павел замер на кухне у холодильника. От безжалостного в своей обыденности явления когда-то дорогого бессовестного существа ему сделалось жутко. После паузы он услышал горячий Лидин шепот:

- Возьми-возьми... это тебе.

- С ума сошла? - бормотала Ксюша. - Мне не надо...

- Тогда отнеси в ломбард - продай... деньги нам всегда пригодятся...

Павел взял кувшин и стал большими глотками пить воду прямо из горла. В коридоре затихло, и незнакомая Лида - красивая, как никогда, - переступила порог кухни. Минуту назад он не хотел с ней говорить, но разыгранная в коридоре сцена развязала ему язык.

- Выброси, что у тебя, - сказал он с нажимом и отвернулся.

Где-то грохнул мусоропровод. Лида с затравленным видом вернулась на порог. Почему-то Павел понял, что если он ее ударит и изобьет, то она бросится ему на шею, и они сегодня же, - сладко, с упоением барахтаясь в душевной грязи, - помирятся, и все у них станет ладно, как раньше. Он гадливо поморщился. Взгляд уперся в витаминные посадки на подоконнике - луковицы в майонезных баночках, но вид этих сохлых луковиц, пустивших корни в гнилую, давно не обновляемую воду, сделался Павлу отвратителен до тошноты, и он обратился к красавице жене. Лида уже отступила в коридор, и в ванной включился душ. Потом Лида тихо выбралась и уже походила на себя, обычную. Исчез смытый Васиным мылом аромат косметики, но Павлу почудился другой, изводящий его душок санитарной дезинфекции. Этот смрад комком подкатился к горлу; его замутило. Он дрожащими руками вынул из буфета бутылку водки, которая осталась от поминок по Альбине Денисовне. Побить усталую, измотанную приключениями жену? На это у него не поднималась рука, и это было не по-людски - не хватало еще домашнюю жизнь превращать в кулачный бой. Заставить ее поклясться, что впредь не повторится? Аналогичные Ксюшины обещания держались максимум неделю. Бросить все, одеться и уйти? Ботинки... костюм... бритва... альбом по истории авиации... Он ежился от перечня необходимых вещей, когда возникла искательная Ксюша, - она присела на корточки, взяла его руку в свои потные ладошки и умоляюще пролепетала:

- Павлик, пожалуйста... у нее мозгов нет... она дура... - Ксюша еще что-то лопотала, обещала приготовить его любимые голубцы со сметаной, но Павел уже понимал, что он не сможет сейчас уйти.

Ночь прошла кое-как, а наутро получилось, что все вели себя как обычно, - только Лида была несвойственно для нее мягка: что-то было в ней от побитой собаки. Но в доме стало легче, словно прошла гроза, взбудораженный воздух успокоился, ветер утих, и восстановился семейный лад.

Через несколько дней Лида заговорила с Павлом о работе - по ее словам, у родственницы, Евгении Герасимовны, был то ли сын, то ли племянник, который интересовался верными людьми для полугосударственной корпорации, где заработки казались сумасшедшими даже по сравнению с доходами сахарных торговцев.

- Там одни миллионеры, - говорила она. - Никто работой мараться не хочет.

Павел с ходу отверг Лидино предложение, но в его душу запала идея уйти от нудной торгово-сахарной деятельности; ему смертельно надоел Платон с приговорами технике, которая находилась за пределами его понимания. Последней каплей было то, что Платон разругал на все корки вполне симпатичный Павлу "Ил-2".

- Не самолет, а летающий кирпич! - говорил Платон безапелляционно. - Все на нуле: и культура проектирования, и культура производства... особенно мило, что стрелок летал вообще без защиты. По пояс - живая мишень... Еще врут, что его кто-то из немцев боялся... его свои боялись гораздо больше, чем немцы.

И он говорил про тяжелый корпус, про неповоротливость, про то, что деревянный каркас не соответствовал пудовой броне, про неудачный двигатель, сводящий на нет немногие конструктивные достоинства, - употребляя недавно выученное словосочетание "задняя полусфера". Павел, которому поругаемый "Ил-2" был близок как культурный код, впитанный с детства, не сомневался, что, когда осточертеет, он сцепится со вздорным лектором всерьез, вплоть до драки. Конечно, ему не нравилась эта работа. Он знал, что огромное количество народа позавидовало бы ему черной завистью, но это ничего не меняло: подлая негоциантская деятельность вызывала у него тошноту.

Немаловажный фактор почти рассеял подозрения Павла: когда он поделился соображениями с Толмачевым, выяснилось, что тому новая фирма известна - как контора, родственная Серьезной Организации, на которую он трудился, замещая зарубежных подрядчиков.

Они сидели на скамейке, которую предварительно протерли бесплатными рекламными газетами. Накануне выпал мягкий снег; было тихо и светло. Дышалось хорошо, и было совсем не холодно; свежие сугробы, не тронутые московской грязью, в электрическом свете казались сладкими, словно сливочный пломбир. Толмачев с тревогой посматривал в сторону, где дворник поскребывал тротуар. Уловив Павлово недоумение, Толмачев объяснил нехотя:

- Я стал мнительный, Павел Вадимович. Несколько раз попалась у дома шпана - уже нервничаю. Сейчас не знаешь, кто рядом живет - две квартиры продали жуликам... четыре тысячи долларов... У нас, - пояснил он, извиняясь, словно ему было неловко выглядеть трусом, - коллегу убили, поэтому нервы ни к черту...

- Как это? - нахмурился Павел. Толмачев вздохнул.

- В двух шагах от дома ударили трубой по голове. Конечно, уголовники на каждом углу... но тема уж больно была интересная. В последнее время такие перипетии...

От Толмачева исходило невыносимое беспокойство, которое не унимали ни красоты пейзажа, ни элегическая нежность мелькающих в воздухе снежинок.

- А знаете что, Сергей Борисович, - идея показалась Павлу удачной. - Поедемте-ка посмотрим, что за шпана у вас трется.

Он видел, что, хотя испуганный Толмачев отказывается принимать предложение всерьез, ему безмерно хочется, чтобы они действительно учинили его улице осмотр.

Они почти час добирались до толмачевского дома - кирпичной пятиэтажки постройки пятидесятых годов. Поднялись по лестнице, потом спустились обратно на улицу, но признаков угрозы не заметили. Люди ходили свободно; чудаковатый дед гулял с коляской; собаковладельцы гоняли питомцев по сугробам.

- Даже если инопланетяне явятся, - бормотал Павел. - Все равно проверить надо - здоровый сон того стоит...

Он обошел кругом дом, изучил дорожки - даже пристал с расспросами к бабушке в пуховом берете. Бабушка отрапортовала по-строевому, со службистской выучкой: подозрительных людей не замечала.

Доставив Толмачева до двери, Павел, довольный собой, вернулся на улицу, упиваясь сырым, живительным воздухом. Он отвык поступать правильно и сейчас радовался, как давно не доводилось - и ему было так хорошо, что не хотелось ехать домой, к неверной жене, к неродному, но любимому сыну и к злосчастной свояченице. Он долго шел вдоль проспекта, наблюдая, как из-под автомобильных колес вылетает жидкий снег. Только через полчаса он, сообразив, что поздно, шагнул в сторону и поймал машину.

Разговоры о работе длились еще две недели, и, наконец, Павел, втиснутый в костюм советского пошива, явился по нужному адресу. В переговорной с белыми стенами он долго ждал, потом явились два человека и уселись напротив, изучая Павла с пристальным, почти на грани приличия, вниманием. Андрей Иванович и Олег Вячеславович задали Павлу несколько вопросов: их интересовало, опытен ли Павел в экономической части и знает ли он бухгалтерию. По реакции и по тому, как они обменялись разочарованными взглядами, Павел понял, что его неизвестный доброхот их обманул. Помолчав минуту, Олег Вячеславович спросил:

- Что - к Насте?

Оба поднялись.

- Идем, - бросил Олег Вячеславович. Они проследовали коридором и вышли на площадку, где пробудился от дремы спугнутый начальством охранник. Павел, мешкая, отследил боковым зрением, как тот потянулся к телефонной трубке, - и предположил, что звонок, который раздался из глубин коридора, совпал с этим жестом не случайно. Олег Вячеславович без стука распахнул дверь, за которой светловолосая девушка с пионерской готовностью вскинула голову навстречу вошедшим.

- Настя, - велел Олег Вячеславович. - Введи Павла Вадимовича в курс дела... и... - Он пошевелил пальцами в полной уверенности, что слова не нужны.

В Настиных глазах засветился взбалмошный блеск. Павел, посмотрев на клочья ее растрепанных волос, которые она пригладила рукой с обгрызенными ногтями, понял, что девушка перед тем, как вторглось начальство, спала на рабочем месте.

Пока выяснялся производственный вопрос, удивленный Павел урывками изучал Настю, опровергавшую стереотип, будто в коммерческих фирмах трудятся стильные и слегка высокомерные женщины. Настя, одетая в серенькую блузку и в такую же невзрачную юбку, была полной противоположностью этому штампу. На ее лице не было ни грамма косметики; не знающие краски волосы были небрежно схвачены резинкой. Но больше Павла удивил ее дружелюбный взгляд, очень красивший непородистое лицо с носом-картошкой. Девушка была настолько естественна и раскованна, что претенциозные дамы от сахарной торговли показались Павлу верхом пошлости. Настя по-дружески обратилась к новому коллеге, и через минуту у них установился тон, словно они всю жизнь были знакомы.

Павел сразу много узнал о жизни нового учреждения - если сахарные торговцы на любой вопрос цедили, как огромное одолжение, скупые слова, то с приветливой Настей было легко, и Павел, невольно сравнивая ее с Лидой, обычно сжатой как пружина, словно увидел со стороны, насколько неблагоприятен его домашний быт.

Настя быстро рассказала Павлу, которого определили кем-то вроде "зама по пыли", что к чему, и дела получались у него так ладно, что он, мнительный, опасаясь смены безоблачного штиля разрушительным штормом, периодически недоверчиво замирал. Но все шло как по маслу, и он даже обнаружил у себя способность выкручиваться из ситуаций, в которые время от времени попадал, потому что не хватало опыта. Особенно импонировало, что ему предоставляли значительную свободу действий и что никто мелочно не стоял у него над душой.

Работая бок о бок с Настей, он изучал напарницу. Он узнал, что ее родители, работавшие за рубежом, когда-то отправили четырнадцатилетнюю дочь в пустую московскую квартиру, где Настя обитала самостоятельно. Что она свободно владеет помимо русского тремя иностранными языками, а также прекрасно водит машину и каждое утро лихо паркуется на служебной стоянке. Что она всегда делала, что хочется, не подчиняясь домашним правилам и не согласовываясь с близкими людьми. Она даже в самые нищие годы не страдала от безденежья, - Павел не понял, в какой мере ее обеспечивали далекие родители, но она говорила, что хорошо зарабатывала всегда. Она была изумительно цинична - ее беззастенчивость доходила до абсолютного непонимания моральных норм. По ночам она гоняла на машине по Москве, а по утрам дремала, - хитрой, встроенной в мебельные формы позой закрепляясь за стол. Она переписывалась с иностранцами - переписка прерывалась после очередного отпуска, когда Настя ехала за счет воздыхателя в его страну, проводила с ним пару недель, возвращалась и переключала девичий интерес на следующее государство в лице очередного его холостого представителя. Она не скрывала, что ее цель - подыскать вменяемого мужа в адекватной стране. Павел искренне любовался ее некрасивым личиком: в Насте было то, чего не было в нем самом, чего не было в Лиде, не было ни в ком из близких, - провинциальной тяги в любой ситуации сделать хорошую мину при плохой игре. Слушая, как Настя сообщает о нелицеприятных эпизодах своей жизни, Павел думал, что, наверное, он многое делал неправильно. Это гордое и непринужденное признание темных сторон биографии, эта роскошь открытости, которую он не позволял себе, заставляли Павла тоскливо завидовать.

В компании приветствовались кулуарные связи, поэтому начальство смотрело сквозь пальцы на вечерние посиделки; Павлу, который отвечал за то, чтобы к утру разоренная конюшня превращалась в стерильный храм капиталистического труда, приходилось ревизовать, не нанесли ли гуляки непоправимого вреда обстановке, и он поневоле присутствовал на вечеринках. Пить приходилось много, и Павлова напарница, обожавшая шумные компании, зачастую обгоняла начальника в алкогольном марафоне. Она, отшивая приставал, ловко выходила из рискованных, спровоцированных высокоградусными напитками афронтов. Ее увертливые маневры убеждали Павла, что она не заводит служебных интрижек. Когда заканчивалась попойка, Павел ловил машину и вез нетрезвую подчиненную домой - это было несложно, потому что Настя жила в центре. Бросая в ее сторону плотоядный взгляд, он жалел праздника, который ускользал от него, и параллельно раздувался от пьяного самоуважения. Так продолжалось до тех пор, пока Настя как-то не расшалилась в машине, уронив ожерелье на колени. Павел заметил, что она может потерять безделушку; девушка расхохоталась.

- Все, что можно приобрести через одно место, - хохотала она, дыша на него мужицким перегаром. - Не потеря... я один раз так ДТП отработала!

Место, через которое отрабатывалось ДТП, она назвала определенным подзаборным термином. Водитель, простоватый дядька, едва не выпустил руль; машина вильнула в сторону. Настя хрюкнула и повалилась Павлу на плечо.

- Мне отработать проще, у меня на других не похоже, - ее водочное дыхание щекотало ему ухо. - У меня в организме - изогнутое... не веришь?

Когда машина остановилась у подъезда с эркером, напоминающим фонарь самолетной кабины, девушка выбралась с сиденья и нетвердо встала на ледяные горбыли - но дверь не захлопнула, а спросила у Павла:

- Что, пойдем проверять?

Павел, роняя намокшие купюры, расплатился с водителем и вылез. Глядя, как он колеблется, Настя в восторге расхохоталась:

- Напугался? Шучу - завлекаю. Конечно, у всех одинаково!

Она, скользя каблуками по несколотому льду, повела его в подъезд. Через полтора часа Павел вышел от нее, озираясь на темные углы неосвещенного двора и на гигантские сталактиты сосулек, - выбрался на проспект и поймал машину. В битом автомобиле хрустела коробка передач, и усталый Павел равнодушно гадал, доедут ли они без приключений. Раньше ему казалось, что он обязан изменить Лиде и что, стоит это сделать, ему, торжествующему, станет легче, - но легче не было, а была только апатичная пустота.

Ночью Павел спал как убитый, а утром отправился на работу как ни в чем не бывало. Он малодушно волновался, как держаться с Настей, но умная и опытная Настя сделала вид, что между ними ничего не происходило. На ее щеках, когда она склонялась над столом, появлялся еле заметный румянец, который обнадежил Павла, - и, завершив рабочий день, он добился пролонгации от охотно откликнувшейся Насти прямо на рабочем месте.

Потом они, хохоча, убрали рассыпанные по полу бумаги, Павел отпустил Настю домой, и, когда он остался один, его раздавило непредсказуемое уныние. Контора наполовину разбрелась, но часть коллег гужевалась в дальней переговорной. Павлу категорически не хотелось в их квартиру - и он не был уверен, что сегодня туда попадет: по ходу пьяного действа его могли позвать в баню, в кабак, в притон. Павел поднялся на лифте в предбанник переговорной; там было пусто: собутыльники то ли курили скопом на лестнице, то ли бились в восторженных конвульсиях внизу на стоянке, перед чьей-нибудь новой машиной. Понурый Павел смотрел в окно на переливчатый московский центр, на небо над оранжевыми огнями, на зеленоватые тени, таившиеся в глазницах сталинских домов, на задорную игру красных тормозных фар, на пламенное марево, которое поднималось над городом, и боролся с нестерпимой внутренней резью. Он не мог поделиться душевной мукой ни с одним человеком в мире. Всегда откровенничая только с Игорем, он преступно потерял единственного друга - по глупости, по легкомыслию, из-за душевной неопрятности... совершенно незаметно и бездарно.

Взяв наугад чью-то рюмку, Павел выпил содержимое, не ощутив вкуса. Ему явилась странная идея: он уставился в угол комнаты, где угадывалось сукно кресельной спинки, и беззвучно позвал:

- Приходи - пожалуйста...

Он вообразил Игоря, сидящего напротив, - увидел полупьяным взглядом, как тот наклоняет голову, как улыбается с близоруким прищуром и даже как барабанит вытянутыми пальцами по подлокотнику.

- Ведешь себя как тряпка, - сказал ему воображаемый Игорь. - Ползаешь в грязи перед распутной бабой, - он припечатал Лиду грубым словом. - Давай называть вещи своими именами, - он принялся загибать пальцы. - Тебе навязали чужого ребенка. Жена тебя в грош не ставит.

- Нет-нет, - возразил Павел. - Она меня любит - по-своему.

Воображаемый Игорь размашисто закинул ногу на колено.

- Ты спятил: она не умеет любить. Она нашла мужика, из которого можно вить веревки, вот и все.

- Она не предает меня, - заикаясь, сказал Павел. - Мне так кажется: не могу объяснить...

Воображаемый Игорь хмыкнул и пригляделся к Павлу с презрительной жалостью.

- Ты ее так любишь? - Он снова забарабанил по подлокотнику нервным перебором. - Побей ее. Только всерьез. С синяками, тяжкими телесными... по-настоящему.

Павел вздрогнул. Он налил себе еще рюмку - обнаружив, что в бутылке паленый джин. Выпил раствор, напоминавший по вкусу бензин. Упрямо, по-ослиному, потряс головой.

- Все бьют, режут, стреляют, убивают... не хочу.

Воображаемый Игорь вздохнул, подался худой гибкой фигурой к собеседнику и выговорил доходчиво:

- Когда все стреляют и убивают, то надо стрелять и убивать - по-другому не выжить. Или все вокруг - сексуальные меньшинства, а ты Д`Артаньян? С ней номер не пройдет.

Павел молчал, а воображаемый Игорь, качнувшись в кресле, продолжал:

- Уходи от нее. Это не твой ребенок, не твоя женщина - забудешь семейку, как кошмарный сон. Снимешь квартиру, комнату, - у тебя есть деньги, - или пойдешь к Насте, без обязательств. Не Настя, так двадцать баб других найдешь. Боишься, что алименты? Сколько с тебя возьмут, какая у тебя белая зарплата - долларов десять?

Павел энергично помотал головой.

- Не могу ее бросить, слово дал. Я по-дурацки держу слово. Один раз - когда обещал, что не брошу... как это там? - в горе и радости, - он вздохнул. - Второй раз, - он запнулся. - А это знать необязательно... хотя в тот раз я потерял тебя...

Он скомкал фразу, опасаясь, что Игорь зацепится за подозрительные, нечаянно вырвавшиеся у него речевые обрывки. Но тот только скептически искривил рот.

- У меня ничего не осталось, - продолжал Павел. - Была страна, был "Витязь", самолеты - понимаешь? Теперь все торгуют водкой, убивают, и ничего нет... а Вася хороший - забавный... Есть люди мно-го-фук-ци-о-наль-ные, - он даже в молчаливом разговоре споткнулся о сложный термин. - Я думал, что тоже, - а оказалось, не могу без "Витязя", без самолетов, без страны. Если не будет и Лиды, я просто повешусь, правда.

Воображаемый Игорь состроил пренебрежительную гримасу.

- Ты странный: смотри, когда ты поправлял мои ошибки, я это признавал. А теперь лепишь одну за другой, - только уперся рогом, как баран, и даже не даешь помочь, - он смешался. - Извини, про рог - это просто выражение, - добавил он с трогательным испугом.

Павел отодвинул рюмку. Подумал - и налил еще бензина, снабженного липовым ярлыком. Игорь исчез, зато Павел теперь точно знал, что он вернется домой.

Он приехал совершенно пьяный, лег спать и провалился в беспамятство. А наутро он, восстановленный и свежий, был на работе и, как ни в чем не бывало отдавал руководящие указания послушной ему Насте.

Их приличнейшая офисная связь проходила параллельно рабочим обязанностям и, казалось, не мешала никому. Павел привык, что у него всего лишь прибавилось служебных занятий, и его мысли потекли в привычном русле. Ему опять захотелось долгих разговоров с Толмачевым, и он выбрал день для будущей встречи. Набирая номер, он предвкушал, как удивится Толмачев его новостям, но трубку снял незнакомец с неприятным голосом - скрежещущим, будто несмазанная шестеренка.

- Сергея Борисовича на той неделе похоронили, - проскрипел он враждебно.

- Что-что? - опешил Павел.

- Таня, - позвал скрипучий.

Повисла пауза, в которой обездвиженный Павел тупо разглядывал мохнатую пыль на лампочке.

- Алло, доблый день, - залепетал в трубке убаюкивающий голос со странным логопедическим дефектом. Слушая Таню, Павел механически, как китайский болванчик, кивал головой и не понимал, что она говорит. Она рассказала, что Толмачева нашли с пробитым черепом в подъезде и что его, вероятно, ограбили; что они обзвонили всех, кто значился в толмачевской телефонной книжке, и если они кого-то не оповестили, то значит, что телефона в книжке не было. Поблагодарив Таню, Павел сидел, свыкаясь с полученным известием. У него явно, без преувеличений, заболело сердце, когда он вспомнил о последней встрече. Он отдавал себе отчет, что, бегая вокруг толмачевского дома и приставая с дурацкими вопросами к прохожим, он скорее имитировал разведывательную деятельность, чтобы успокоить Толмачева и себя заодно. Он вспомнил, с какой смехотворной гордостью он возвращался в тот вечер домой, и боль сделалась настолько непереносимой, что он встал и принялся ходить по кабинету.

Если когда-то жизнь казалась ему глыбой, которая, пока он взрослел, увеличивалась в размерах, то с определенного момента он лишь стоически следил, как от глыбы откалываются кровоточащие куски. Когда ушел Морозов, пустоголовый свидетель страдал от кретинизма, который мешал постижению красивой и таинственной катастрофы, мелькнувшей перед его дремучими глазами. Узнав о смерти Никиты, он угрызался, что он сам, в отличие от юного мученика, выбрал извилистую дорогу и остался в живых. Когда отплыл материк "Витязя", он считал, что кого-то предал. Но в двух важных случаях, когда дело касалось близких людей, его вина не подлежала сомнению: в том, что от него отвернулся Игорь, и в том, что погиб Толмачев.

Тем вечером Настя, которая обычно вылетала с работы ровно в шесть, намекала, что не прочь задержаться, но погруженный в себя Павел сослался любовнице на чрезмерную нагрузку. Оставаясь в одиночестве, он, расхаживая по комнате, рьяно холил и растравлял свою рану. Понимая, что мука скоро утихнет, он стремился в полной мере прочувствовать боль, растянув ее на максимальный срок. После работы он поймал машину, - как нарочно, тормознул фешенебельный "немец" с правительственным пропуском, - и поехал на Ленинградское шоссе, к заброшенному полю аэродрома имени Фрунзе, в котором теперь нуждался как в убежище, - взывая о помощи к раненым, поверженным, но все еще могущественным гигантам.

За старым зданием аэровокзала дул пронизывающий ветер. Павел отпустил машину и побрел к самолетной стоянке, хлюпая ботинками по каше из талого снега. Ноги скоро промокли. Самолеты, огороженные решеткой, с которой клочьями свисала маскировочная сетка, спали недужным сном. Кто-то из летающих машин, спустив проколотые колеса, намертво врос в землю. Поникшие лопасти вертолетов скорбно перечеркивали бледное, в предсмертном свечении небо. Поджарые бока "Ми-24" были испачканы и исцарапаны; два воздухозаборника смотрели на Павла пустыми глазницами; тяжелый стеклянный нос кабины был замаран грязью. Застыло в больном недоумении узкое строгое лицо "Ми-4". Массивный красавец "Ми-26" пригорюнился, почти касаясь брюхом поля. В трогательной неподвижности застыли сосредоточенный, нахлобученный малыш "Ми-2" и неустанный таежный работник, похожий на изящную игрушку, "Ми-1".

Павел прошел вдоль забора к горящему четырехугольнику, который оказался окном бытовки. Навстречу ему вывалилась черная, утонувшая по макушку в бушлате фигура.

- Мне бы пройти, - попросил Павел.

Он достал кошелек и вытащил наугад бумажку. Он бы отдал все деньги дочиста - любую сумму, которую запросил бы алчный охранник. Тот со скрипом отвел створку ворот.

Павел шагал по бетонным плитам, рассматривая окостенелых знакомых, которые страдали, униженные неблагодарными творцами и их бесчестными представителями. Где-то кипела жизнь, и пространство окаймляла россыпь вечерних огней, в то время как на летном поле, в эпицентре рукотворного крушения, разворачивалась безмолвная драма с невидимыми миру слезами. Застыл, бесхитростно раскинув крылья, честный трудяга "Ил-14", за которым, казалось, невидимо вставали призраки ледовых полей и арктических торосов. Мокла под небом замершая стая "МиГов": плотные, мускулистые "МиГ-15", "МиГ-19" и, в ореоле легендарных корейских побед, - "МиГ-17". Самолеты угрюмо таращились на зеваку слепыми заглушками, и только один из этой компании, "МиГ-21", стоял, горестно свесив вытянутый конус. Поджав крылья и нелепо растопырив продуваемые ветром коробчатые уши, щерился антенной звезда противовоздушной обороны - "МиГ-25". Скорбно подобравшись, склонил клюв "МиГ-27". С торжественной, сдержанной печалью, утаивая от мира свои блестящие и не превзойденные никем достоинства, опиралась на колеса уникальная тусклая, серая жемчужина - "МиГ-31". Сгрудились в беспорядке, словно прибитые к земле, "Сухие". Элегантный "Су-15" распластался по бетонной полосе. Съежился, вывихнув крылья и сделавшись неприметной железкой, хищный коршун афганского неба - "Су-17". Замер в горьком молчании полный мрачного достоинства великолепный "Су-27", в оцепенелой неподвижности которого трудно было угадать уникальную хваленую сверхманевренность. Где-то вдалеке, за границами поля, упираясь в края взлетной полосы, почти сровнявшись с горизонтом, в унылом клинче затихли наполовину уничтоженные авиационные гиганты. Щемящее чувство потери, которое навалилось на Павла суматошным днем, сделалось невыносимым в патетическом мраке заброшенного аэродрома и в тишине, которую нарушали только свистящие звуки ветра. Прекрасные машины погибали с молчаливым, благородным достоинством, уходя от Павла навсегда - следом за Толмачевым, следом за Морозовым и следом за многими обитателями разрушенной планеты. Они уже фактически умерли, и Павел понимал, что ничто, как-либо связанное с чудесными самолетами, к нему не вернется. Он еще постоял немного, чувствуя взгляд охранника, - тот, пыхтя сигаретой, следил, чтобы экскурсант не открутил от фюзеляжа еще не украденную предшественниками деталь - на сувениры.

Павел выбрался за ворота и, зябко ежась, потащился к зданию аэровокзала. Его тянуло напиться, чтобы заглушить эту жуткую тоску, которая сделалась невыносимой, но он сдержался. Он должен был естественным путем пережить эту тоску и эту боль - чтобы сознательно заместить чем-то пустоту, которая возникла, когда умер Толмачев, умерли самолеты и вместе с ними умерла часть души.

Утром ему было легче, и жизнь двинулась своим чередом. На работе все шло гладко, хотя, несмотря на то, что зарплату несколько раз повышали, денег не хватало. Павел дивился, как они справлялись раньше, когда он работал на "Витязе" и разгружал яйца. В один прекрасный момент они созрели, чтобы поехать за границу - на море. У Ксюши не было загранпаспорта, и бесполезно было ждать, чтобы она его сделала вовремя или хотя бы подала документы в ОВИР, - так что она осталась дома. Заграничный отдых, о котором раньше никто и не мечтал, был выдающимся событием. Чопорный Павел из обывательской щепетильности стеснялся просить о помощи многоопытную Настю, и потому его консультировали бухгалтерские дамы. Он живо интересовался, на чем они полетят. Ему, никогда не летавшему на зарубежных самолетах, хотелось опробовать "Боинг" или "Эрбас". В туристической компании недоуменно встретили его любопытство: наконец нашелся эрудированный клерк, который неуверенно пообещал, что на их рейс назначен "Ил-96".

Настал заветный день. Водитель такси заблудился среди причудливо пронумерованных домов, но в аэропорт явились к сроку. Кругом были чужие мешки, тюки, чемоданы; все лезли напролом, дети кричали, расплакался Вася. Когда проходили паспортный контроль, у Лиды было такое злое, ненавидящее весь свет лицо, что пограничник вышел куда-то с ее паспортом, - но в конце концов их пропустили в зону вылета. В помещении было душно; Лида усадила Васю в свободное кресло, расстегнув его плотную курточку. Пока она приводила ребенка в порядок, Павел рассматривал путешественников - высшее общество, в которое он не надеялся влиться. Приглядываясь к высокому мужчине, который прохаживался мимо столиков кафе, он узнал Игоря. Возможно, он поспешно опустил бы глаза, но Игорь узнал его, расцвел европейской, ни к чему не обязывающей улыбкой и протянул руку.

- Молодцы, надо мир смотреть, - говорил он. - Все ерунда - сейчас с грудными летают. А я один... на выставку в Ганновер.

Глядя на небрежный наклон пепельной головы, Павел почувствовал прилив знакомого чувства - восхищения, зависти и раздражения на то, что в присутствии Игоря он сам выглядит комично и нелепо. Сейчас нелепо выглядели все трое: Лида в джинсах с вьетнамского базара и с надетой через голову сумкой, в которую она, страшась за документы, вцепилась как черт в грешную душу. Лохматый Вася, которого они не успели подстричь перед отъездом, с пятном от сока на рубашке. И сам - глава преуморительного семейства.

- Маришка просилась, но я не взял, - весело смеялся Игорь, упоминая жену. - Нечего баловать. - И по лицу, окрашенному паточной сладостью, было понятно, что, конечно же, его семья выше всех похвал.

- Интересная жизнь пошла! - заговорил Игорь, радостно обращаясь к Павлу. - Такими делами ворочаем - сам поражаюсь! - Он звонко хлопнул себя по подтянутому животу. - То прибавлю пять кило, то сброшу - на чистом мандраже. Маришка ругается - штанов не напасешься. Про нашу кампанию статья вышла... не читал? В журнале?..

Бывшие друзья наскоро перебрали знакомых, и Павел узнал кое-что об однокурсниках, которых потерял из вида.

- Миша все-таки развелся - слышал? Удивительно, что они терпели друг друга так долго.

- Ничего, - сказал Павел, вспомнив Никиту. - Главное, живой.

- Мир тесен - так и встречаемся на бегу... ничего, созвонимся.

Игорь еще помахал на прощание нелепому семейству и, покачивая чемоданчиком, направился под табло, на выход к регулярным рейсам. Павел тысячу раз видел, как удалялся от него Игорь, - подвижным мальчишкой, мосластым подростком, самоуверенным студентом. Он, схватив жену за локоть, поволок ее к стойке кафе и заказал две чашки непомерно дорогого кофе и шоколадку для Васи. Только вдохнув кофейный аромат, он избавился от неловкости. Супруги еще долго не двигались, даже когда объявили посадку и обезумевшее сборище, схватив сумки, чемоданы, детей и пакеты со спиртным, поскакало к выходу, разыгрывая в современных реалиях кадры из фильма, когда толпа беженцев с узлами и чайниками штурмует последнюю теплушку.

"Ил-96" Павлу понравился - он был подобен "Ил-86", и они долетели очень хорошо. Тем же вечером они, уложив Васю спать в номере, сидели на пляже, и Лида, откидывая с лица волосы, которые путал морской ветер, говорила удивленно:

- Действительно море, самое настоящее. Хоть в этом не врали.

Павел рассматривал масляную гладь морской поверхности, и она не походила на чашу Черного моря, которая запала в него памятным треволнением. Все было не так: податливая вода выглядела чересчур ласковой; широкий берег сиял чужими огнями и гремел чужой музыкой; линия гор, которая еле угадывалась в темноте, казалась чересчур сглаженной в сравнении с карандашным рельефом крымских скал. И никаких непонятных ощущений у Павла не было.

Они остались очень довольны проведенными вместе двумя неделями - за это время они сблизились, забыв об огорчениях, которые омрачали заполошную московскую жизнь. Казалось, что, когда закончится отдых, обретенная ими беззаботность не прекратится. Все было хорошо, когда они ехали из отеля в аэропорт, любуясь из окна автобуса открыточными видами. Все было хорошо в аэропорту и в самолете, но, когда они, получив багаж, вышли из таможенного коридора и столкнулись с угрюмыми таксистами в траурных куртках, Лида приуныла, и Павлу тоже показалось, что они прилетели на территорию неизбывной печали, где никогда не будет ни света, ни тепла, ни южного солнца.

Явившись после отпуска на место, Павел обнаружил в Настиной компании водителя Романа, который спокойно сидел у стены, но вороватый блеск его блудливых глаз Павлу не понравился. Мудрая Настя быстро выпроводила пришельца, который, прижимая к груди телефон билетной спекулянтки, ушел, подобострастно улыбаясь плохими зубами.

- В море сколько градусов? Пляж - галька или песок? - сыпала она вопросами, тактично не упоминая о жене. - Дневным рейсом? А каким самолетом?

- "Илом", - поведал Павел с гордостью.

Настя скривилась, но, прилежно выискивая в Павловых рассказах позитив, нашла плюсы:

- Хорошо, что отечественным, - привычное хоть не уронят.

Павел возмутился:

- Эксперты в авиации у нас объявились?

- Я читала статью, - обиделась Настя, поднимая на Павла преданные глаза. - Под Междуреченском ужас - ни головы на плечах, ни совести! И еще, оказывается, под Куйбышевом в восемьдесят шестом - только наши советские люди могли на спор убить сто человек. Нет, нет: только "Люфтганза"... люди летают по инструкции, и никто не делает сказку былью.

- К "Илу" это не имеет отношения, - негромко возразил запнувшийся Павел. - Это хороший самолет.

- Знаю, ты любитель отечественной техники, - ответила Настя ядовито. - Машина "Жигули", калькулятор "Электроника" и телевизор "Рубин".

Руководители Павловой компании изучали прессу. Перебрав гору лежащих в переговорной изданий, Павел выяснил, какими делами, выражаясь словами Игоря, ворочала его фирма и какие скандальные истории волочились за ее неброским наименованием. Ему сделалось грустно, когда он сопоставил Игореву вельможную рисовку, его фасонистый наряд и впечатление от удачливого, довольного собой и своим жизненным путем человека - с позорными сделками, подленькими схемами, неизбежной бандитской подоплекой, трупами в лесу и прочим антуражем, свойственным отечественному бизнесу. Исследуя жизнеописание Игорева поприща, Павел до слез жалел бывшего друга - словно тот предал его, обманув ожидания. Он отчаянно тужил, что счастливый вид нашедшего себя человека вызван участием в бесчеловечной практике - и что счастливый вид не мог происходить от чего-либо другого, потому что альтернативы этому светопреставлению вокруг не существовало.

Купили машину, и Павел с ухарским задором осваивал московские улицы с их безумными нравами. Купили компьютер, и Павел вечерами, когда Васю укладывали спать, включал игру и подолгу гонял по экрану то монстров, то террористов.

У них появились друзья. Лида устроилась на работу в банк - кем-то вроде живого справочника, и у нее завязались прекрасные отношения с начальницей Милой. Еще как-то позвонила с поздравлением на день рождения троюродная сестра Тая из Электростали. С Павловой стороны тоже возникли знакомства - приехал из Курска в Москву его ровесник, родственник со стороны Анны Георгиевны. Услышав в первый раз про этого Гену, Лида, которая избегала пускать новых людей в свою жизнь, насторожилась.

- На какие средства он живет? - спросила она холодно. - Я должна знать, кто это - товарищ по несчастью или паразит, который из меня сосет кровь.

- Из тебя сосут кровь? - иронично переспросил Павел, разобрав знакомую с детсада "интернационаловскую" терминологию.

- Да, - сказала Лида горько. - Я чувствую, я знаю.

Гена оказался дружелюбным сангвиником. Он просто и раскованно хватался за авантюрные проекты, богател, разорялся, скрывался от кредиторов, прятался от бандитов - и все это у него получалось легко и непринужденно. Еще Павел возобновил несколько институтских приятельств, которые переросли в прочные отношения.

Какое-то время у них все было мирно, но потом Лида ушла снова. Она вернулась через три дня, и на этот раз между ними вспыхнул самозабвенный, феерический скандал, который не привел к вызову милиции только потому, что на парализованных соседей нашел суеверный испуг перед вмешательством в стихийное бедствие такого уровня. Исход супружеской бури был непредсказуем, но в нее вклинился Вася, который с истошным плачем набросился на Лиду и заколотил по ее животу покрасневшими ладошками, душераздирающе крича:

- Не смей! Не смей! Не смей!

Огромные слезы катились по искаженному ужасом личику. Павел запнулся, и Лида замерла с открытым ртом, изумленно глядя на Васю. Наклонившись, она обняла слюнявого, в дырявых колготках и в испачканной рубашке, ребенка.

- Маленький, я не буду, не буду, успокойся, - шептала она в крохотное детское ушко.

Колотящегося в припадке Васю успокоили с большим трудом. Скандал прекратился, и в обеззвученной квартире стало тихо. Растроганный Павел несколько раз за ночь вставал и, повиснув над кроваткой, прислушивался к Васиному дыханию. Больше Лида, усвоив этот урок, никогда не уходила, и Павел не ловил ее даже на краткосрочных отлучках.

Визиты к родителям были редкими. Один раз праздновали день рождения Анны Георгиевны, и, пока именинница сюсюкала с внуком, Павел оказался с Вадимом Викторовичем наедине и сам не заметил, как они разговаривали о том, что происходит на "Витязе".

- Представь, - говорил Вадим Викторович, безутешно покачивая головой. - В первый же день директор предприятия - в качестве сотрудника предприятия, ущемленного в правах, - подает в суд на самого себя - директора предприятия. Какой-то бредовый ад...

- А "Маятник" свернули? - спросил Павел.

- Конечно - документацию ведь продали. Так же продали документацию на "Як-141", а что толку? Американцы долго думали и слепили "F-35"... не мышонка, не лягушку, а неведому зверюшку. А "Маятник" где-то лег мертвым грузом... может, специально купили, чтобы под сукно положить.

Павел вздыхал. Все это мерещилось ему удручающей галлюцинацией сомнительного прошлого, словно происходило не с ним, и словно не он невольно внес лепту в загадочное действо у морозовской приемной. Дознаться было не у кого: Тагиров, который на старости лет преобразился из грозного пугала в благодетеля счастливчиков, жаждущих иностранных впечатлений, к тому времени умер от рака.

- Давно Игорю не звонил? - спросил Вадим Викторович. - Бедный парень - ему как-то страшно, постоянно не везет...

Вадим Викторович рассказал новость, перед которой меркли казусы авиапрома. Павел узнал, что жена Игоря попала в аварию - погибла сама, и погиб находившийся с ней в машине ребенок.

- Екатерина Алексеевна говорит, еле откупились. Она была... под воздействием. Кажется, наркотики или что-то... - Вадим Викторович поморщился.

Павел был так потрясен, что больше не думал ни о самолетах, ни о "Маятнике". Перед его мысленным взглядом был улыбающийся Игорь, который, кичась демократизмом, жмет руку приятелю-неудачнику - и потом с шиком плывет по натертому до блеска полу аэропорта. Особенно неприятным казалось, что несчастье произошло около года назад, и уже было фатально поздно и неловко звонить с неуместными соболезнованиями и признаваться, что недавно узнал о беде.

Жуткое известие так подействовало на него, что он несколько недель был воркующе предупредителен с Лидой, представив себе в красках потерю жены. Больше ему некому было расточать ласки - Настя вышла к тому времени замуж и жила в Германии. Потом произошел дефолт, и их радовало, что накануне они запаслись обувью для всей семьи. Потом Павел поменял работу, потом еще раз поменял работу. Жизнь текла размеренно, и Павел не думал о самолетах, пока случай не заставил его оживить память. Они тогда несколько дней прожили в Праге, пока Ксюша не сообщила им из Москвы, что рейсов нет, потому что в Исландии извергается вулкан с непроизносимым названием.

Сперва это показалось забавным анекдотом, но, задирая голову в апрельское небо, Павел наблюдал одну монотонную голубизну. Через два дня ему сделалось не по себе. Пражский отель стоял пустой; шел вялый ремонт, и днем тишину нарушали только звуки молотков. Мозг, который не принимал на веру смехотворный предлог, назойливо сверлила параноидальная мысль: что самолетов не будет. И было непонятно, зачем поездка, зачем этот пражский, никому не нужный отель и зачем эта прекрасная погода, не омраченная ни единым облачком.

Так продолжалось несколько бессмысленных дней. Потом как-то утром они шли завтракать, и на Павловы расстроенные нервы целебным бальзамом пролилась русская речь. За столиком насыщалось мирное семейство с печатью Нечерноземья на всем облике: женщина в обтягивающих брючках, побитый жизнью мужичок и двое детишек, которые состязались на вареных яйцах: кто кого сразит.

- Небо открыли, - выдохнул Павел с восторгом.

Оставив Лиду, он побежал на крыльцо. Чистейшее эмалевое небо победоносно пересекал росчерк снежно-белого инверсионного следа, и Павел долго из-под руки любовался, как высыпаются самолеты из европейских аэропортов. Давнее, полузабытое ликование распирало ему грудь, сладко перехватывало дыхание, и он, упиваясь торжественным чувством, верил: ничего не потеряно.

Часть 3


Павел всей душой ненавидел московскую зиму и любил лето, когда тело не сковывали слоистые тряпки, лоб не чесался от шерстяной шапки, ноги не вязли в снежном месиве, руки не мерзли, - а перемещаться по городу было легко, и летом Павел часто встречался с друзьями. Как-то они с Геной сидели в любимом ресторанчике, пили пиво, и Павел жаловался на работу.

- Начальник ничего не хочет знать, - говорил он. - Прошу, чтобы он вышвырнул моего заместителя, и он делает ротик попкой... а этот кекс меня как-нибудь подставит.

- Подыскал что-нибудь для страховки? - спросил Гена. - Хочешь, я найду? Ничего... нынче всякий труд почетен.

Он, двигая щеками, опаленными египетским солнцем, смаковал креветки.

- Знаешь, на чем я туда и обратно летал? - вспомнил он. - На "Ту-204", - главное, жив. Новейшее слово авиационной техники...

Павел фыркнул.

- Это советская разработка, первый в девяностом году выпустили.

- Не знаю, а похож на российский - колбасило всю дорогу... давай выпьем, потом я схожу в туалет, а потом подробно все расскажу...

Они выпили, и Гена ушел. Павел разглядывал ресторанных гостей. Он упустил, что происходило рядом, и, когда повернулся, обнаружил за столиком поддатого незнакомца, который разглядывал Павла желтоватыми глазами.

- В чем дело? - спросил Павел недовольно.

Незнакомец выдержал издевательскую паузу.

- Мы с твоей женой тут столько посуды побили, - проговорил он мечтательно. - Отмороженная она на всю башку.

От слов желтоглазого у Павла сдавило горло.

- Обознался, - проговорил он, стараясь держать себя в руках. - Моя жена в жизни не разбила ни одной чашки.

- Ты ее просто не знаешь, - ответил желтоглазый. - Я думал: а может, ты ей торгуешь... Что вызверился? Сразу говорю: я тебя бить не буду. Потому что сразу убью.

- Уголовник? - Павел уперся ненавидящим взглядом в желтые глаза.

Перед ним встали картинки из детства: седьмой класс и приставучий второгодник Кротов, накурившийся какой-то дряни. Павел редко практиковался в дворовой драке, но сейчас отчетливо вспомнил, как схватил тогда Кротова за шею и приложил к стволу, отчего посыпались ветки, а Кротов, воя, принялся размазывать по лицу хлынувшую из носа кровь. Памятка была столь яркой, что Павел улыбнулся и посмотрел под потолок. Предательский маневр обманул желтоглазого, и Павел с силой ткнул его лицом в тарелку; тот вскочил, держась за разбитый нос, и в стороннем замешательстве раздались два возгласа: Гена, возвращаясь на место, завопил администратору: "Филя, что за дела?", а какая-то бабка заголосила: "Бандит, бандит!". Желтоглазый замахал рукой, заученно твердя во все стороны:

- Все в порядке!... Слава, ша! - Он показал кулак Славе, который с перекошенной рожей вылезал из-за перегородки. - Все хорошо, господа!

Прибежавший с кухни официант принес желтоглазому лед в салфетке. Неуемная бабка поцапалась с Геной. Тактичный Филипп уже спускал дело на тормозах, но тут явился вызванный анонимным активистом наряд милиции - три плечистых шкафа во главе с сержантом.

- Все в порядке, товарищи, - приветствовал их желтоглазый. - Мы тут... старые знакомые. Мы давние приятели с Павлом Вадимовичем...

Безошибочно произнесенные имя и отчество подействовали на Павла убийственно, загнав в тоскливую прострацию. Он молчал, а Гена захлопотал вокруг милиционеров, но оплошал, потому что представился не той фамилией.

- Как-как? - нахмурился сержант. Он задумчиво вертел Генин паспорт. - Говорите, Пузиков?

- Нет, нет! Рябинин! - в ужасе закричал Гена. - Извините, я фамилию сменил, не привыкну никак!..

Гена, угодив как-то в очередной переплет, изменил фамилию, - но забывал новую и вечно путался в показаниях. Люди, которые проверяли его документы, обычно не жаловали такое несоответствие, и в результате нарушители порядка переместились в отделение, несмотря на то что желтоглазый размахивал малиновой книжечкой. По документам он оказался Петром Николаевичем Жуковым; это ФИО Павел никогда ранее не слышал.

В отделении измаранный кровью Петр Николаевич, взяв командирский, хотя и гнусавый из-за заплывшего носа тон, убеждал флегматичного лейтенанта, что все они просто отдыхали и что он никого не винит.

- Посмотрите, - говорил он, показывая на Павла. - От этого представления Павлу Вадимовичу плохо.

Павлу действительно было плохо. Он так старательно гасил догадки по поводу жениных измен, что ему не приходила в голову конкретика.

Потом застучали быстрые шаги, и вбежала раскрасневшаяся Лида, которую Гена как-то тайком оповестил. Она ворвалась, замерла на пороге и после паузы шагнула к лейтенанту.

- Мужа отдайте, - сказала она, тяжело дыша. Потом обнаружила Петра Николаевича и закричала, позабыв, что в официальном учреждении надо вести себя пристойно:

- Я тебя ненавижу! Подонок, сволочь! Куда ты полез?

Петр Николаевич лишился дара речи, а Павел, наблюдая разъяренную женщину в плаще, с ярким платком и грубоватой помадой, тщетно пытался совместить в сознании ее чужую красоту и теплый мысленный образ жены, с которой он прожил много лет.

Он покачался на стуле. Явь была слишком мучительна, и он отвернулся и напомнил себе, что они с Геной прервали разговор о "Ту-204"; он рассудил, что самолет устарел, но с другой стороны - раз догадались привлечь "Роллс-Ройс", то уже неплохо. Все-таки интересно, какой он внутри; должен быть лучше, чем допотопные консервные банки типа "Ту-154"... или новые банки типа "Эрбаса-320", в котором колени прижаты к ушам и соседи лезут по твоей голове в сортир. Конечно, в девяностых неоткуда было взяться и нормальным материалам, и квалифицированной сборке... Павел чуть не спросил у Гены через голову лейтенанта: "А правда, что в салоне с потолка течет конденсат?" - но спохватился и вернулся в быль, где кипели страсти. Лейтенант заставил всех подписать протокол и выгнал амурный треугольник вон, чтобы заняться подозрительным Геной. Петр Николаевич исчез, а Павел и Лида прошли по коридору и спустились с крыльца на асфальт. Налетел ветер, и края шелкового Лидиного платка, взлетев, закрыли ей лицо.

- Домой? - выговорила она заржавелым голосом

Павел покачал головой.

- Надо Гену освобождать. Иди.

Она пошла к остановке автобуса, а Павел набрал номер Михаила Сапельникова; тот, выйдя на пенсию, работал в какой-то службе безопасности, растил во второй семье дочь, и все у Михаила было хорошо, причем Павел, давя призрак зависти, понимал, что это благополучие его однокурсник заслужил честно.

- Какое отделение? - спросил Михаил. - Знаю... сейчас подъеду.

Павел заходил взад-вперед мимо зарешеченных окон. Да, история "Ту-204" доходчиво иллюстрирует, что любой программе нужна государственная поддержка. Те же "Эрбасы" и "Боинги" насаждали, как картошку при Екатерине. И не было гигантов, которые железной рукой вели бы детища от схемы до серийного производства. Случись подобная везуха на пути того же "Ту-204", был бы отличный самолет и летал бы как миленький...

Открылась железная дверь, и появился Гена, зыркая глазами на белый свет.

- Все в порядке? - спросил Павел. - Твой спаситель подъедет, дождусь.

Гена уехал, а Павел продолжал ходить туда-сюда. Он уныло дивился личностному масштабу людей, которые создали потерянную авиацию, сожалея, что в юности не отдавал себе отчета, в обойме у каких титанов находился, - и, проникаясь запоздалым пиететом, вспомнил характерный случай с одним из титанов, который летел как-то с полигона с пьяной командой на кривом транспортнике, внезапно начавшем падать, и прославился в веках фразой: "Мужики, наливай, - может, больше не успеем". Представив себе мизансцену, Павел благоговейно вздохнул. Потом он обнаружил, что не спросил у Гены про конденсат, и ему сделалось смешно и тоскливо одновременно.

Через полчаса, когда в перечеркнутых металлическими прутьями окнах зажегся свет, приехал на бомбиле загорелый Михаил.

Выглядел он заурядным дачником - бодрым, спортивным, без вредных привычек, - но Павел, глядя на его хорошую улыбку, иногда чувствовал словно соринку в глазу, и перед ним вставала туманная от времени картина: столовая "Витязя" и светлый, очень молодой Никита, - и он понимал, что правильный путь не всегда вознаграждается успехом.

Михаил рассказывал, что вернулся из родового гнезда и что его сосед купил потрясающий трактор. Справился о жене и сыне - про Лиду Павел рассказывать не стал, а про Васю сообщил, что тот ждет осеннего призыва. Он опустил неловкие частности - с тем, что Васе не светил институт, он смирился, но его тревожило, что Вася никак не хотел работать. Но Михаила, который всю жизнь проносил погоны, больше интересовало, где Вася будет служить.

- Какие войска? Место известно?

Павел объяснил, что не видит смысла наводить справки, потому что армия сплошь и рядом преподносила удивительные сюрпризы, - и упомянул знакомого, который служил в московском военном округе, но на озере Балхаш.

- У нас ведь годовщина защиты! - спохватился Михаил. - Помнишь, как мы на дипломе - ты, Игорь... с Игорем общаешься? Я с ним говорил пару раз, он тоже вспоминал, как мы на "Витязе"... ей-богу, надо встретиться - всем троим.

Павел согласился для проформы. Было уже поздно, и сокурсники расстались - Михаил, взбодренный встречей, поймал частника, а Павлу проще было ехать на автобусе.

Когда он зашел в квартиру, навстречу выскочил удивленный Вася, который хотел получить сведения из первых рук.

- Ты в милиции был? - спросил он, комично поднимая атласные Ксюшины брови.

Павел стащил ботинки и устало вздохнул.

- Выручал дядю Гену. Он опять фамилию перепутал.

Он прошел на кухню, и возникла непроницаемая Лида, которая уже переоделась во флисовый костюм и смыла косметику.

- Будешь ужинать? Или вы поели? - проговорила она, словно ничего не произошло.

- Не успели, - сказал Павел. - Мы собирались... но господин Жуков выступил на упреждение.

Лида не ответила. Она подогрела мужу тарелку куриного плова, подошла к буфету, выпила таблетку, - у нее иногда скакало давление, - и исчезла. Павел пожевал плова и отправился спать. Он жил в одной комнате с Васей, поэтому был избавлен от неловкостей в супружеской постели.

- Пап, я тоже хочу в милиции отметиться, - поведал Вася, когда Павел выключил телевизор и приказал сыну стелить. - Чтобы было что вспомнить. Покуражиться... дебош устроить. Пап, дашь мне пятьдесят тысяч?

- У нас нет семейных традиций, - отозвался Павел. - Дед не дебоширил, и я, видишь, - на пятом десятке начал. Ты на выпускном отметился - отдыхай... - Он погасил свет и долго лежал в темноте. Анализируя скверный инцидент в ресторане, он чуял в повадке внезапного врага что-то неправильное, нетипичное - выпил Петр Николаевич не много, потому что, когда его отпускали из милиции, казался вовсе трезвым. Но будь он даже пьян в стельку, - что заставило фартового любовника лезть в семейное пекло? Так можно было паясничать, лишь мучаясь утробной ненавистью, - но ненавидеть Павла у Петра Николаевича, кажется, не было причин. Если кавалера обидела Лида, тем более непонятным было его смущение, когда она появилась: он скорее побаивался старой подруги, которая спутала ему карты. Может, кто-то хотел затащить Павла в участок? Но там даже не зафиксировали правонарушения. За проделкой Петра Николаевича стояла парадоксальная цель, и Павел, сбитый с толку, страдал еще сильнее.

Он заснул тяжелым сном - а очнувшись утром, силком внушил себе, что ему померещилось. Его больше занимала работа, где весь производственный процесс портил его заместитель с убойными родственными связями. Этот Тимофей был, в сущности, неплохим малым, но на него ни в чем абсолютно нельзя было положиться, и Павел диву давался, какие процессы протекают в голове злополучного заместителя: любую директиву Тимофеев мозг преображал в программу, отличную от первоначального замысла, и начальнику оставалось лишь изобретать противоядия. Приглядываясь к Тимофею, Павел скоро понял, что заместитель принимает какие-то препараты, - это было особенно очевидно по утрам, когда Тимофей с детским изумлением изучал рабочее место, и Павел, заметив, что в его отсутствие Тимофей тайком исследует его бумаги, восстановил навыки подделки документов. Пробный шар был запущен накануне новогоднего корпоратива, когда Павел изготовил правдоподобное письмо от их директора, желающего, чтобы Тимофей явился на празднество, потому что главная бухгалтерша якобы имела на него виды. Несколько раз Павел опаздывал на работу и быстро обнаружил, что огорошенный заместитель половину дня вздрагивает от каждого телефонного звонка. На корпоратив Тимофей не явился, а Павел, отправив подметное письмо в шредер, порадовался, что от Тимофея нашлось средство. Во второй раз он подделал приказ, будто в их комнате вот-вот установят скрытые камеры, - художник, который изготовлял предписание, как никогда был горд тем, что у него получилось. Последней Павловой шуткой, созданной из чисто эстетических соображений, была команда Сибирскому филиалу, чтобы тот предоставил цистерну спирта для личных нужд сотрудников, и Павел подмечал, что рука заместителя сама потягивается к телефонной книге. Наивному Тимофею было до слез любопытно, какие личные нужды вынудили скромных офисных клерков оприходовать шестьдесят тонн алкоголя. Потом с охраны сообщили, что к нему просятся посетители, и Павел на автомате спросил имена. Одного звали Яном Дмитриевичем, и это имя Павлу ни о чем не говорило; зато оказалось, что ему известно второе: Петр Николаевич Жуков.

Стороны разместились в переговорной вокруг стола, который Павел лично выписал из Испании. Ян Дмитриевич оказался профессиональным брехуном; из его гладкой, вызывающей зевоту речи следовало, что Петр Николаевич неправильно оценил дозу горячительного и теперь жалеет об инциденте, признавая, что его слова были выдумкой от первой до последней буквы, потому что Петр Николаевич когда-то всего лишь видел на рабочем столе у Лидии Анатольевны мужнину фотографию и теперь недоумевает, как в его голову пришел казарменный прикол. Что Петр Николаевич, который безмерно уважает Лидию Анатольевну и ее супруга, желает увериться, что на него не держат зла. Что при других обстоятельствах они с Павлом Вадимовичем могли бы приятельствовать, потому что они - люди с биографией, за которую никому не стыдно.

- Я в прошлом - летчик, - вставил подзащитный, и у Павла снова кольнуло сердце - на этот раз сильнее. Петр Николаевич, несомненно, знал, что Павел болезненно относится к авиации. - На всякий случай, если пригодится, - он достал из кармана визитку. Плотную бумажку украшало бессмысленное до издевательства название: "Международная консалтинговая группа".

В переговорную уже заглядывали, и Павел без сожаления распрощался с посетителями. Выйдя в коридор, он долго приходил в себя, а потом отправился к начальнику службы безопасности и одолжил у него коробку специальных средств. Поискал в интернете организацию: ничего, кроме ее телефона и адреса, не сообщалось. Потянулся было к телефону, но спохватился и одолжил у коллеги номер с заблокированным определителем; только с него набрал международную консалтинговую группу.

Он не знал, зачем он это сделал. Он мог напороться на автоответчик, на вахтера, на дежурного в погонах, но после двух гудков в трубке залепетал милый голос:

- Доблый день... междуналодная консалтинговая глуппа.

Павлу стало жутко, потому что он понял, что Петр Николаевич, таящий за пазухой не камень, а целую гору, просто так не уймется: полезет в жизнь, в семью, в работу, замучает Лиду - пока не добьется того, за чем пришел. Самое скверное, что Павел не знал, за чем он пришел, - лишь предположил, что у Толмачева когда-то хранились черновики или наброски, и теперь объявились прозревшие и поумневшие ценители давних работ.

Ближе к вечеру позвонил Михаил и весело выпалил:

- Мы только говорили, а я к Игорю еду. - И он пояснил: - Шеф иногда к нему обращается по экспертизе - разрешения, лицензии...

- Возьми меня, - попросил Павел неожиданно. - Сто лет его не видел, и так глупо...

Он не закончил фразу, понимая, что щепетильный Михаил уловит смысл. Случайная встреча не грозила позором даже в самом печальном варианте, если бы Игорь прикинулся беспамятным.

Скоро однокурсники ползли в толчее по Садовому кольцу, и Михаил, швырнув на сиденье представительского автомобиля портфель, рассказывал:

- По нашим законам, все запрещено. Например, замаскированные устройства нельзя. А нам, сам понимаешь...

Оказалось, что Игорь несколько часов назад прилетел в Москву и согласился встретиться с Михаилом у элитного комплекса в респектабельном районе, среди дородных сталинок. Что с ним живет двоюродный племянник, а для Екатерины Алексеевны и Николая Никитовича он выстроил дом на Новой Риге. Что есть что-то вроде гостевого брака - женщина из бывших русских, живущая то ли в Лондоне, то ли в Швейцарии. Однокурсники свернули на безмятежную улицу и уперлись в тупик; Павел задумчиво покивал, рассматривая двухметровый забор-решетку. Наконец из-за пригорка возник танкоподобный джип, и Павел, тосковавший, когда при нем демонстрировали вульгарную крутизну, невольно скривился.

- Узнаешь? - спросил Михаил, пожимая руку Игорю. Тот, прищуривая на Павла утомленные глаза, радостно ахнул:

- Батюшки! Недавно думал...

Из двери джипа встал на асфальт и разложился, подобно самонадувающейся игрушке, парень с черными усиками. Игорь махнул ему:

- Ростик, подожди.

- У нас ведь годовщина диплома! - засмеялся Михаил. - Я защищался, как во сне, - стою зеленый, а мне мой Яковлев говорит: на защите, говорит, диплома главная хитрость - напиться не до, а после, и не перепутать, а остальное само придет.

Игорь, приоткрыв сведенные усталостью губы, заулыбался, и Павел, который убедился, что ему рады, улыбнулся в ответ. Игорь с удовольствием вспоминал, как защищал диплом, - он чуть не захлопал в ладоши.

- Как я намучился с охраной труда - накропал что-то в предпоследний день. Меня предупредили: придешь на кафедру - ищи мужика с квадратной головой. Думал, прикололи: посмеялся. Явился - как же, думаю, его искать-то... посмотрел, а точно: сидит мужик за шкафом, и голова квадратная.

Павел решил, что повадки худого, подвижного до болезненности Игоря изменились к лучшему, - друг юности поднялся на столь недосягаемый уровень, что неприлично было надувать щеки. Он выглядел усталым: безупречный костюм, как на рекламном фото, плохо сочетался с красной полосой на дряблой шее, натертой жестким воротником.

Все-таки в его проницательных глазах подрагивал вопрос, что Михаил и Павел делают вместе, и опытный Михаил, учуяв это сомнение, объяснил:

- Мы с приключениями - я Пашу из ментовки вынимал, - дипломатичный Михаил умолчал, что это было вчера. - Паша дерется... а его друг фамилию забывает.

Тусклые глаза Игоря зажглись.

- Иной раз так хочется подраться! Втащить кому-нибудь - милое дело!.. - Он скосился на Ростика, пребывавшего в мертвенной каталепсии.

- Не хочется, а приходится... когда нападает международная консалтинговая группа, - проговорил Павел. Он хотел убедиться - наугад, - что Игорь не знает такую организацию.

Едва заметная тень, промелькнув в зыбких Игоревых глазах, сообщила, что тому эта компания крайне неприятна. Михаил хлопнул Павла по плечу.

- Сын тоже в консалтинге! Влип, паршивец: нашел богатую бабу, она ему звонит из Вены: котик, приезжай на выходные, привези фрак, в оперу сходим... - Его голос вибрировал от гордости за успешного сына.

- А мой осенью в армию идет, - поделился Павел.

Игорь переломил чуть поднятые брови и сделал неожиданный для Павла вывод:

- Он грезит государственной службой? Хотя...

Поскольку Игорь обращался именно к Павлу, тот рассказал, что с работой у него в порядке, с семьей - тоже... что они с Лидой купили квартиру - правда, не уточнил, что лишь однокомнатную. Игорь кивнул.

- Борьба с ремонтниками - один фиг жесть, что ни покупай. Я сам, - он задрал голову к последнему этажу высотки, - с ними намучился.

Резко кивнув, он покачнулся и с усилием сохранил равновесие.

- Устал. Где-то звенит?..

Он зябко поежился, хотя нагретый воздух был как парное молоко. Михаил, который принял реплику как намек, что нужно закругляться, вручил Игорю бумаги. Распрощались; задрав подбородок, Игорь полетел к калитке. Зная, что Михаил едет на дачу, Павел отказался, когда приятель предложил его подвезти. Михаилов автомобиль скрылся за поворотом. Павел пересек дремотную улицу и побрел к метро, но, пройдя несколько шагов, обернулся. Игорь, стоя у проходной комплекса, провожал Павла блуждающими глазами и счастливо улыбался. Павел застыл, боясь спугнуть волшебную минуту. Друзья стояли по сторонам дороги. Игорь что-то сказал.

- Что, что? - переспросил Павел.

Игорь вяло пошевелил рукой.

- Что-то звенит, - позвал он громко. - И запах... не чувствуешь?

Павел покачал головой.

- Приходи! - крикнул Игорь. - Возьми у Миши телефон! - Он опять качнулся и двинулся к решетчатой калитке. Ростик следовал за хозяином.

На другое утро Павел, здороваясь с постылым Тимофеем, решал, как нейтрализовать заместителя, чтобы заняться угрозой, которая возникла на горизонте. Прилипшее как банный лист существо действовало ему на нервы, и, подсознательно желая заместителю краха, дабы начальство убедилось, кто чего стоит, Павел подписал отгул на полдня и поехал домой. Лида и Ксюша были на работе, Вася где-то слонялся.

В прихожей путались под ногами тапочки. Построив обувь в армейский ряд, Павел захлопнул дверь и прошелся по комнатам. За стеклами книжных полок стояли фотографии. Навевающий смертную тоску портрет молодой Альбины Денисовны, чьи плачущие глаза словно предчувствовали непростую судьбу. Тщедушный Вася в аквамариновых волнах Средиземного моря. Ксюша с пряничной улыбкой, на фоне обсыпанной цветами яблони - и по ее пошловатому, как у примерной фройлейн, виду никто не догадывался, что фото сделано через неделю после аборта. Было даже изображение блудного Лидиного отца - молодой папа в военной форме обнимался с товарищем по институтским сборам. Была фотография Лидиного класса, где решительная Лида выглядела очень эффектно. Были понурые Анна Георгиевна и Вадим Викторович на потертом диване, с похожим на гномика Васей. Но Павловой фотографии не было. Не огорчаясь, он принял это открытие, защелкнул предохранитель на входном замке и занялся шпионской техникой, из которой его заинтересовали лишь диктофоны. От инструкции к приглянувшемуся гаджету его оторвал Михаилов звонок.

- Как себя чувствуешь? - спросил Михаил. - Есть что-нибудь профилактическое? Звоню Игорю - а трубку берет Кирилл, племянник. Говорит, Игорь, как пришел, свалился с температурой сорок... Я говорю: вызови "скорую" - может, он атипичную пневмонию привез. Нет, говорит: "Дядя Гоша нашей медицине не доверяет". Обормот. Экспертиза зависла, - добавил он уныло. - Если серьезный грипп... болезнь есть болезнь.

Пожав плечами - здоровые мужики не умирают от гриппа, - Павел вернулся к диктофонным хитростям.

На следующий день он опробовал технику. Лида, ненамеренно помогая мужниным усилиям, нацепила пиджак с полураспоротыми карманами, и засунуть диктофон в прореху было просто. За несколько дней Павел навострился управлять устройством; время тянулось мучительно, Лидина жизнь буксовала в монотонной колее, и Павел предположил, что недооценил Петра Николаевича. Пока он, напрягая фантазию, вычислял, откуда последуют козни, - приблизительно через неделю, - Лида как-то пришла с работы со странно блестящими глазами; Павел слишком хорошо знал жену, чтобы не обратить внимания, как бойко, словно в лихорадке, она хлопочет в квартире. Ее мысли витали далеко; перед сном, вымыв посуду, она сообщила, что завтра пройдется по магазинам. То, что предположение сбылось, одновременно привело Павла в ипохондрию - из-за неверности женской натуры - и обрадовало, потому что прогноз оказался точным.

Лида задержалась на час, пришла домой, посмотрелась в зеркало и проговорила:

- Какая я старая и страшная...

Потом долго умывалась в ванной, а Павел, равнодушный к огорчениям жены, гадал, на месте ли диктофон. С желтоглазого сталось бы припереться на свидание с глушилкой. Среди ночи он, ступая на цыпочках и замирая от каждого шороха, извлек механизм.

Утро началось с мучений. Он так гнушался включить запись, что едва не плюнул на разведывательные игры. Стены рабочего кабинета давили на него даже в отсутствие Тимофея; Павел накинул ветровку и вышел на улицу. Перебежал дорогу, нашел палисадник и примостился у детского городка, прижимая к уху устройство. Его интересовал один час записи - он наскоро промотал Лидин дневной шлак и замер под собственный пульс, выбивавший безумную дробь.

Что-то шипело, крякало, и потом злой Лидин голос произнес:

- Ну? Что тебе надо?

Задребезжал в ответ Петр Николаевич.

- Не удержался... вспомнил, как мы с тобой зажигали. Твой гусь тебя простил? Да он доволен должен быть, что такая женщина ему изредка улыбается...

- Что тебе надо? - повторила Лида уже мягче, и Павел вздрогнул, услышав, что жена поплыла от удовольствия.

- Веришь, нет? - пропел Петр Николаевич. - Я даже на работу к нему приезжал. Клялся самым святым, что у нас ничего не было...

- Ничего и не было. Подумаешь.

Оторопелая пауза заявила, что Петр Николаевич не ожидал шпильки, - а Павел убедился, что было, все было.

- Ты хоть счастлива? - спросил Петр Николаевич с обидой. - Он кто сейчас?

Лида присела, и диктофон стукнулся о скамейку.

- Офис-менеджер.

- Я думал, он по-прежнему в микробиологии.

Павел оцепенел, натыкаясь на кульминацию разговора. Ему захотелось предостерегающе прокричать Лиде из сегодня во вчера: вот оно, вот! молчи!

- Он авиационный инженер, - процедила Лида холодно. - С микробиологом у тебя другая баба была. Кстати... а у тебя нет завязок в армии? Сын пойдет осенью.

Павел заскрежетал зубами от стыда за то, что жена продлевает связь, которую Павел надеялся считать разорванной.

- Узнаю, - заверил Петр Николаевич. - Я еще пригожусь.

- Что за бред, - внезапно вспыхнув, проговорила разгневанная Лида. - Зачем ты приволок мне этот веник?

- С чего ты решила, что цветы тебе? - издевательски спросил Петр Николаевич.

И он, немного промедлив, расхохотался во все горло:

- Видела бы ты сейчас свое лицо! Да тебе - конечно, тебе...

Павел заметил, что с лавочки напротив за ним наблюдает дедушка в камуфляжной разгрузке, и смешался, представляя, насколько он со своими ужимками противен простому старику. Он вернулся на работу; дела, которыми он разгонял тоску от подслушанного разговора, валились из рук, - Павел вспомнил, что заболел Игорь, и, хотя он много лет не интересовался другом, счел невежливым не справиться о здоровье. Михаил продиктовал ему телефон, но Павел с трудом преодолел себя, прежде чем набрал номер. Трубку взял незнакомец, а потом отозвался Игорь, и Павел не заметил, как договорился, что навестит больного.

Гадая, что отнести человеку, у которого все есть, Павел решил восстановить школьную традицию, когда захворавшему дарили апельсин или яблоко. Дверь открыл Ростик - узнал Павла и ввел его в комнату, которая начиналась почти от дверей; коридоры уходили вбок по обе стороны, и Павел еле удержался, чтобы, подобно оробелому ходоку, не заглядываться на потолки. Он сразу увидел Игоря: тот, осунувшийся, с ехидными глазами, полулежал на кожаном диване, а за Игоревой спиной блестящей спиралью поднималась вверх винтовая лестница.

- Лежу, и никто не вспомнит, - сказал Игорь. - Когда бегаешь здоровый, кажется, всем нужен, - а стоит заболеть, выясняется, что не нужен никому... помрешь - не заметят.

Ростик вмешался и возразил:

- Много народу справлялось... Наталья Маратовна звонила. Лекарство выслала "DHL"-лем...вон, на полке лежит.

- Что ж не дали? - Игорь лукаво улыбнулся. Ростик, который явно недолюбливал Наталью Маратовну, буркнул:

- Там не по-нашему... инструкция на собачьем языке.

Игорь подмигнул Павлу.

- Пришел, лег на диван и чувствую, что встать не могу. Хоть расстреляйте... Главное, странное ощущение: понимаешь, что тебя эта зараза ест живьем... даже кайф, что она тебя жрет. Хреново и кайф - одновременно.

Он, напрягая глаза в сторону массивного шкафа, велел Ростику достать бутылку виски. Алкоголь предназначался гостю, а сам Игорь, который принимал антибиотики, пил воду. Павла стесняло угощение, и он едва пригубил рюмку.

- Пока лежал, дико маялся, - продолжал Игорь. - Запах... гниль, как цветы в вазе забыли. Измучился, наизнанку выворачивало. Вот, думаю, болезнь лихая... А начал вставать, - переложили подушки на диване и нашли под матрасом женские, пардон, трусы, - Кирюша, падла, приводил кого-то... судя по парфюму - из подворотни... Смерти моей хотят! - Он засмеялся, и Павел, глядя на него, видел дряблую кожу, уже засалившую белый воротник, странно мягкий взгляд с неподвижными зрачками и понимал, что Игорь, несмотря на бодрость, еще болен. Гость справился о здоровье родителей, и Игорь в ответ спросил про Анну Георгиевну и про Вадима Викторовича.

- Папа еще работает? Это правильно. Старикам нужны игрушки для тонуса... ради этого стоит поддерживать богадельни вроде "Витязя". Обломки былого величия.

Павел признавал, что "Витязь" походит на богадельню, но тем не менее обиделся.

- Обломки и то... - сказал он. - Как работают в умелых руках! Посмотри, как улетел наш "Ил-76" из Кандагара, - а он ведь год простоял у папуасов в грязи и пыли.

- Прошлый век, - Игорь пожал плечами. - Деградация необратимая... мы за двадцать лет не построили ни одного нового самолета. Берем у "Антонова" "Ан-148", который они сляпали на коленке, - ведро с крыльями, а не самолет. Вспомни, какие самолеты "Антонов" делал перед развалом Союза... и вообще это была фирма.

- Но "Суперджет", - возразил Павел, удивляясь, что Игорь держит руку на отраслевом пульсе.

- Где "Суперджет"? Вечно сырой самолет, который переделывают, доводят до ума - без конца. Я молчу, что обслуживать не умеют и запчастей нет. Но проблема в системных изменениях: поезд ушел... Спроси у Вадима Викторовича, где у нас наука. Военная - вообще убита напрочь. На заводах пенсионеры... молодежи нет, и через несколько лет это умрет. Часть потеряна - Украина и Ташкент. Кто готовит летчиков? Где Кача? Барнаул? - он начал по одному загибать неуклюжие пальцы. - Борисоглебск? Пермь? Где фронтовая авиация? Где транспортники - Балашов? Где бомбадрировщики - Тамбов? Слепили академию имени Жугарина... тьфу. А эта безумная морозовская авантюра с последним самолетом. Рыбаков, как пришел на "Витязь", сразу понял, чем пахнет...

- Умный он человек, - сказал Павел со вздохом. - Чем сейчас занимается?

Игорь, скривив рот, усмехнулся.

- Да, он очень умный человек. Сразу понял, что чушь, - вдохновенный, со взбитым клоком серых волос, Игорь говорил увлеченно. - Элементная база никуда. Датчики не годились. Когда снимали энцефалограмму, получили такой алгоритм, что волосы дыбом вставали... ты знаешь. - Павел кивнул, хотя ничего не знал, и ему оставалось дивиться Игоревой осведомленности. - Пригласили на тренажер летчика-испытателя и вестибулярный аппарат ему развалили. Навертели алгоритмов - ваш Лаврененко постарался, - Игорь упомянул Георгия. - А потом выяснилось, что бортовой вычислитель их в режиме реального времени не берет. Кандидат наук, который с вами работал, - Толмачев, - серьезный человек, все его соавторы за границей. Как его занесло на "Витязь"? Сейчас, мол, - сляпаем чудо-машину... вундервафлю на страх агрессорам, - Игорь вздохнул. - Морозова не зря хватил инфаркт, как только у него рабочие материалы потребовали, - не тем будь помянут. Там-то все сразу было ясно...

- Не знаю, мне не казалось, - нахмурился Павел.

Он помнил, что, штудируя материалы "Маятника", чувствовал что угодно, только не подозревал, что это обман и липа.

Воодушевленный Игорь заерзал на люксовом диване. Его вялые щеки разгорелись - Павел никогда, даже в детстве, не видел его таким расслабленным, - но потом, поддаваясь свербящему позыву, хозяин дома облизал тонкие губы.

- Я отчет вашего отделения просматривал... когда все, кому надо, его изучили и просмотрели, - поведал он подпольным голосом. - Ты его не писал?

- Окстись, - пробормотал Павел. На него повеяло опасностью куда более грозной и безжалостной, чем та, которую олицетворял Петр Николаевич. - Я был на подхвате.

- А Бородин любопытствующих к тебе отправлял. Ну, не суть. Там же дичь... ошибки одна на другой - элементарные, из школьного курса.

- Не находил, - проговорил Павел сухо. У него вертелось на языке, что убивали самолет всерьез, и те, кто убивал, не поленились прислать иноплеменный десант для контрольного выстрела в голову.

Раззадоренный Игорь откинулся на спинку дивана.

- Хочешь, я тебе ваш отчет покажу? Не сам - копию, конечно... Ростик! - Он вызвал Ростика, велел тому подняться в спальню и взять красный том с полки над столом. Пока он давал указания, в мозгу Павла, понимавшего, что не могла бездарная халтура занимать козырное место в Игоревой квартире, вспыхнул предупредительный сигнал: неизвестные силы пришли в движение, выманивая дурачка на откровенность.

- Оставил на память. Столько труда было затрачено - одни фальсифицировали прорывные технологии... другие, кто повелся, за этими технологиями гонялись...

- Кто гонялся? - небрежно уронил Павел. Игорь махнул рукой и ответил ему в тон:

- Дело прошлое.

Черно-белый Ростик, вращаясь на изгибах винтовой лестницы, потянулся вниз. Откинув корку еще пахнущего клеем и дерматином переплета, Павел пролистал страницы. Его глаза застил барабанящий в виски страх: наступила сопровождаемая неслышными фанфарами минута, которая грозила окончательной утратой иллюзий. Павел боялся убедиться, что усилия, воспоминания о которых лечили его душу, окажутся потраченными зря. Он пробежал начальную главу и остановился на страницах, над которыми, испепеляя бумагу зверским взглядом, корпел в библиотеке.

- Кирюша явился, - Игорь поднялся с дивана навстречу племяннику. Тем временем Павел с грустной улыбкой вспомнил, как он испортил страницу кремом от Машиного торта и как глупо сторонился девушки в цветастом платье из-за того, что его воспаленной фантазии померещились мнимые притязания; как не вымыл руки и какой ужас испытал, заметив, что на странице расплываются буквы. Он поискал эпохальный абзац, который приобщил его к истории, но забытые мудреные строчки были подобны китайской грамоте.

Игорь, стоя в коридоре, отчитывал племянника.

- Не найдешь - напялю тебе эти трусы на голову и пущу по ночным клубам - пока кто-нибудь пропажу не опознает. Водишь в дом стремных девок, - хотя бы помни, кого и где взял... вынесут квартиру - в бараний рог скручу.

- Ей-богу, не вожу, дядь Гош... - захныкал Кирилл. - День тогда не задался... вспомню, зуб даю.

Отвлекшемуся Павлу привиделся торт "Москва" с башенками из безе и с вареньем в кремовых розетках. Блудная мысль упустила первоначальную канву - Павел вернул ее к отчету и вспомнил число семьдесят восемь. Номер страницы. Он хорошо запомнил, что по ней, вылезая на правое поле, проходила длинная строчка со ссылкой на рисунок 3.1. Обнаружив то, что не требовало понимания, Павел отыскал маркировку и замер: на опрятной и свежей, как из типографии, странице не было жирных пятен. Исследователь нашел объяснение: кто-нибудь пожаловался на грязь, и страницу заменили. Получалось, что Павел не оставил следа в проекте; приуныв, он поискал ссылку на рисунок 3.1, и у него перехватило дыхание: ни ссылки, ни рисунка на странице не было. Это был незнакомый текст под смутно вспоминаемым заглавием.

Павел уставился на отчет, не понимая, что происходит с памятью. Раздел визировали те же маститые, прекрасно знакомые ему фамилии. Он еще перебирал страницы, когда до него доехало: страницу с пятном, как и соседние, составляющие довольно крупную главу, кто-то заменил.

От сделанного открытия он поначалу растерялся; потом, угадав, чьи руки состряпали подлог, он растворился в тихом восторге, и за счастливейшей улыбкой его застал Игорь, который вернулся к гостю от домашних забот.

- Ты чего? - спросил он ревниво.

Павел помотал головой, упиваясь верой, что материал не сгорел, не сгнил и не растворился в макулатуре. Он вызывал из памяти толмаческое лицо, мучаясь запоздалым вопросом, был ли тот посвящен в махинации. Решил, что наверняка нет, - тот был далек от беззаконий Морозова, не замечавшего никого на своем пути.

- Что озадачился? - спросил Игорь, и Павел заподозрил, что его пригласили в дом не просто так... и все вокруг не просто так. И что Игорь мало отличается от Лидиного приятеля, которому потребовался толмачевский архив. Их с Морозовым договор неожиданно стал непосильным бременем: это был запрет, через который нельзя было переступить ни при каких раскладах.

- Жалко, - Павел снова улыбнулся. - Хор-рошее было время...

Теперь он знал, что недосозданный самолет, в идею которого он влюбился без раздумий, где-то ждет своего часа. Нужно только подождать.

И он вкрадчиво внес вероломное дополнение:

- Но зря ты мелко покрошил Морозова - самолетом до сих пор интересуются.

Бывшие друзья посмотрели друг другу в глаза, установив телепатический канал, - Игорь понял, что Павел готов перечислить интересантов, а Павел увидел, что Игорь готов его слушать. После безмолвного контакта, интенсивного, как плазменная дуга, Игорь спросил:

- Кто?

Павел полез в нагрудный карман за карточкой Петра Николаевича.

- Этот.

Плазменная дуга исчезла, и Павел объяснил, перебарщивая с ролью неуклюжего простака:

- Пристал как репей... на работу приезжал, к Лиде даже пытался... странный.

Карточка исчезла в длинных Игоревых пальцах, как в реквизите иллюзиониста.

Возвращаясь домой по вечерним улицам, мимо пропахших сеном газонов, Павел смаковал наркотический хмель от смеси - спиртного напитка и радости. Праздник не портила ни бездна, из которой зловещий Петр Николаевич высовывал бесовские рожки, ни летопись Лидиных приключений, ни ненавистные коллеги на надоевшей как горькая редька работе. Растягивая дорогу, не глядя на часы, Павел явился домой, боясь расплескать торжественный настрой, а Лида, посмотрев на лицо мужа, истолковала его эйфорию по-своему, ревниво поджав губы, - но сжалилась и не стала портить настроение.

Некоторое время Павел летал как на крыльях, не принимая близко к сердцу ничего вокруг. Он забыл про Петра Николаевича, который не беспокоил их семейство. Тянулась обыкновенная жизнь, и как-то в выходной Лида договорилась с бригадой, что те сделают железную дверь в новой квартире. Накануне Ксюша устроила истерику, что ее хотят разлучить с Васей; произошла глупая сцена - одна из тех, которыми Ксюша в последнее время донимала домочадцев. Потом Лида сообщила мужу, что им необходимо присмотреть в магазине обои и плитку, потому что если отдать интерьеры на откуп бригаде, то получится сарай. Супруги поехали в торговый центр и долго бродили по нескончаемым рядам ангара, лавируя между такими же одержимыми покупателями. Павел, оставив Лиду изучать штабеля полуфабрикатов, оглядывал местность вокруг торгового центра. Когда-то на месте корпусов располагалось летное поле, и Павел прикинул, далеко ли погребены под фундаментами остатки взлетных полос. Потребительская суета раздражала его; кишащие публикой галереи из стекла, металла и бетона приводили в депрессию - в памяти был свеж монолог Игоря о деградации авиационной промышленности, которая передала жизненные соки самозабвенным торговцам. Раздражало, как продуманно организован центр: все было чисто, все красиво блестело, - Павел хотел отыскивать изъяны, но то, что он не находил ничего плохого, сердило его еще сильней.

Супруги купили обои для прихожей, но для комнаты ничего не годилось, и Лида была недовольна, потому что они практически зря съездили, а апатичный муж лишь затравленно оглядывался, не замечая жены.

- Что ты ищешь? - спросила она нетерпеливо.

Павел вздохнул.

- Здесь так изменилось...

Он не стал рассказывать, как приезжал сюда, когда здесь было заснеженное поле, и как с болью в сердце прощался с брошенными самолетами. Отзвуки боли ожили, и он разозлился, что Лида привезла его сюда, не подозревая, что в его представлении торговый центр был возведен на кладбищенских костях. Ничто не выдавало аэродрома, но, идя к автомобилю, Павел обнаружил, что напоминание все же есть - такое поганое, что лучше бы его не было. На углу у заправки стоял, плененный эффективными менеджерами, размалеванный дизайнерским безумием и безропотно терпящий надругательство над собой, "Ту-134". Павел хотел уйти от душераздирающей картины, но задержал глаза на несчастном самолете и замер, любуясь формами аппарата, над которыми оказались не властны идеи разгулявшихся риэлторов. Небесная машина отчего-то потрясла Павла, хотя он видел ее тысячу раз и мог бы точно изобразить с закрытыми глазами; он зачарованно рассматривал гладкий нос под навершием кабины, стремительный корпус и прямой хвост. Потрясение было неожиданным: он забыл, насколько грандиозен этот рядовой авиалайнер, и как вообще по гамбургскому счету красивы туполевские самолеты.

- Пойдем, мы не успеем, - позвала его Лида, взглянув на часы.

Пока ехали на квартиру, Лида связалась с бригадой, и те подтвердили, что приедут устанавливать дверь. Это было рубежом, после которого жилище окончательно можно было считать своим. Павлу самому нравилось небрежно ронять в разговорах: "Мы тут квартиру купили..." Лифт, который неделю назад не работал, ухарски гудел; вместе с супругами в кабину протиснулся приплюснутый мужчина с приплюснутым лицом. Знакомиться не стал, а кивнул и поехал дальше, когда Павел и Лида вылезли на шестом этаже.

Они вошли внутрь. Квартира была темной и гулкой; Павел не представлял, что этот погреб будет после ремонта выглядеть обитаемо, но Лиде нравилось мечтать. Она расхаживала от стены к стене, витая в эмпиреях. Пока она гуляла по квартире, Павел лишь уныло кивал: ему мешал осадок, который волочился за ним от руин Ходынского поля. Потом Лида приняла звонок, и Павел, поняв по ее обеспокоенному голосу, что где-то случилась неприятность, отвернулся, - прослушав Лидин tet-a-tet с Петром Николаевичем, он презирал роль соглядатая, дав слово не прикасаться к спецтехнике. Эпизод сильно бередил его душу, потому что Лида так и не рассказала мужу о призраке из прошлого.

Она закончила разговор и воскликнула:

- В коридоре с лампочки течет вода! Опять та алкоголичка. - Она подняла на Павла глаза, которые уже не видели мужа. - Когда приедут, проследи, чтобы было четыре набора ключей... справишься?

Хлопнула дверь с покоробленной пленкой, и Павел остался один. Несколько минут он прислушивался к гулу лифта, но потом по соседству включился перфоратор, и рев поглотил все звуки. Кроме хозяина в бетонном загоне был только кособокий стул; на Павла, оседлавшего эту убогую мебель, накатила такая тоска, что он закрыл руками голову и завыл - благо перфоратор глушил любые голоса. Перед ним, вырванным из замкнутого круга, предстало осмысление: цементная клетка - единственный итог его бездарной жизни. Сорок квадратных метров бетонной пустоты. Жена его не любит и откровенно обманывает. Вместо собственных детей он растит любимого, но не очень удачного Васю. Он отвернулся от родителей. Он предал то, для чего был предназначен. Он перешел к темным силам, которые погубили авиацию, закрыли летные училища, прекратили делать самолеты... тем, кто, превратив "Ту-134" в рекламный балаган, красит жертву в цвета издевательского умопомешательства. Самолет, который он чувствовал мозгом, душой, телом, улетел от него в неизвестность. Павла пронзил такой страх перед своей искалеченной судьбой, что он рвался прекратить его первым же доступным способом - мог бы броситься в окно с шестого этажа, но в перерывы перфораторной страсти встрял дверной звонок, и явилась бригада, а Павел отвлекся. Обнаружив, что ему некуда идти, он созвонился с гостиницей, в которую его фирма водворяла командировочных, и в ультимативной форме вынудил дежурного отдать ему резервный номер. Загнал близких и домашних в черный список. Дозвонился коллеге и договорился, чтобы тот оформил на Павла отпуск. Пересчитал деньги и проверил остаток на банковской карточке. Денег было мало, и безденежье на фоне вечной необходимости непонятных трат окончательно добило Павла.

Он быстро добрался до гостиницы. Его задачей было найти в центральном округе продуктовый магазин, купить в нем чего-нибудь поесть и водку - много водки. Громоздкого, брякающего бутылочным стеклом пакета, который он притащил на стойку регистрации, Павел не постеснялся и даже уловил в дежурном, встретившем клиента, понимание. Менеджер лично проводил гостя в номер, и не успел он скрыться, как Павел уже распаковывал бутылки. Потом он напластал ломтями колбасу, порезал огурцы и по-турецки уселся на диване. Засветил безмолвную телевизионную картинку и, механически следя за ее мельканиями, принялся пить, иногда обращаясь к кому-нибудь на экране.

- За упокой, - каждый раз бормотал Павел, поднимая стакан. - Умерла так умерла.

Поздним вечером новостная заставка, проехав по экрану, сменилась смрадом лесных пожаров. Мелькали рапортовавшие на камеру эмчезсовские чины, клубились облака чада, огненные языки пожирали стволы и испепеляли траву, и потом из тронутого смогом неба явился невозмутимый "Бе-200". Захваченный врасплох Павел не сводил глаз с экрана, следя, с какой ювелирной точностью пузатая машина распорола водную поверхность, вздымая шлейф брызг; как легко она оторвалась от речной глади и поднялась в воздух; как в полете над горящим лесом за недрогнувшим после сброса самолетом образовалось облако водяного пара, и как плавно "Бе-200" выскользнул из огненного шабаша, взмыв в высоту. Павел слез с дивана, приковылял к телевизору и чокнулся с экраном.

- За тебя, - проговорил он младшему брату "Альбатроса". Он даже не замечал, как по его щекам текут пьяные восторженные слезы.


Несколько дней он был занят. Иногда телефон оживал, но Павел не снисходил до разговоров: общение с собеседниками не стоило усилий на то, чтобы конструировать внятную речь. Потом, посмотрев нечаянно на экран, он обнаружил, что звонит Игорь - Павлу в голову не пришло помещать этот номер в черный список. В одурманенном адресате пробудилось любопытство, и он взял трубку.

- Чего делаешь? - спросил Игорь, будто привык набирать Павла по много раз на дню.

- Пью, - правдиво ответил Павел.

- Хорошее занятие... есть предложение: приезжай, здесь тоже можно пить, я помогу.

Адрес пристанища Павел озвучил без запинки. Через час приехал Ростик - проследил, чтобы Павел рассчитался с гостиницей, погрузил его в машину и повез через всю Москву. Павел попросил водителя приоткрыть окошко и всю дорогу жадно вдыхал влажный ветер. Воздушные процедуры привели его в сознание, но, когда машина замерла в подземном гараже, едва передвигающий ноги Павел обнаружил, что не может идти. Он кое-как, с помощью Ростика, добрел до лифта, не понимая, зачем понадобился. Хозяин дома был весел, а его худая фигура легко и стремительно передвигалась по комнате.

- Собираю знакомых с лицами... повседневными. Не приглашать же учредителей с гендиректорами.

Он потирал длинные руки. Павел уставился на него с таким укоризненным вопросом, что Игорь осекся.

- Девчонку нашли! Кирюша приводил... Она трусы в диване забыла, а я две недели промучился! - Он звонко хлопнул в сухие ладоши и заливисто рассмеялся, а Павел, решив, что сходит с ума, промолчал; нечистоплотная суета неприятно задела его, и он выговорил себе за лицемерие.

- Недалеко нашли, представляешь? - Игорь ходил по комнате, и Павла изрядно нервировали эти метания. - Кирюша, паршивец, ее в местном кафе склеил, - ну, какое кафе, столовка, одно название... шикуют с такими же сопливыми лимитчицами.

- Зачем? - вырвалось у Павла.

- Не понимаешь? Она меня своими трусами под подушкой и этим запахом за две недели измучила, измордовала, извела - душу вынула! Я должен понять, что за женщина, которая способна на такие вещи, когда ее нет. А если рядом будет? Третья мировая? Я, знаешь ли, в таком возрасте, что могу позволить все - любой каприз за свои деньги.

- По-моему, ты еще болен, - вырвалось у Павла, которому не понравилось Игорево лицо с непривычно горбатым носом и с беспорядочно скакавшими глазными яблоками.

- Молчи, жертва семейной жизни! Посмотрел бы на свою зеленую рожу со стороны... я здоров как лошадь.

Игорь застыл, встречая подошедшего с телефоном Ростика, - а потом, удаляясь в угол комнаты, заговорил, чеканя слова. И, хотя Павел напрягся, отторгая от понимания чужой разговор, именно это напряжение сводило все его попытки на нет.

- Если нет другого способа учить контингент, - рассуждал Игорь. - Я тоже не сторонник... но, если играют по бандитским понятиям, должны исчезать с горизонта навсегда, а куда именно - меня не касается. Или они понимают, что это не их тема, или им будет плохо. Да, и меня не устраивает, что они затевают цирк с людьми, которые так или иначе связаны со мной. Пусть обращаются к своей крыше, а та объясняет, почему разбазарила документы. - И по ходу этого полумонолога Павел изучал переплет подарочного тома, который лежал на столе, тренировал мысли предположением о заглавии, силясь ни в коем случае не гадать, что за крыша, что за документы... что за возня вокруг людей, связанных с Игорем, и кто эти люди - персонально.

На ночь Ростик отвел Павла в комнатку, где для гостя приготовили постельные принадлежности. Тот поворочался на плотном матрасе, подошел к окну, отодвинул тяжелую штору, но оказалось, что стекло затянуто антимоскитной сеткой. Все же он постоял у окна, созерцая коробки домов и сливовые облака, закрывающие желтый закат. У него закрутило желудок, захотелось есть, но Павел запретил себе соваться в кухню. Потом проснулась нестерпимая жажда, и Павел, считая, что напиться дают любому путнику, отправился к кулеру. Игорь еще долго говорил по телефону, и Павел, заглатывая стакан за стаканом, посочувствовал жизни с собачьим ритмом, которого он себе не желал. Потом Игорь поднялся наверх, и стало тихо.

На другой день за завтраком Игорь, с аппетитом поглощая пышный омлет, рассказывал Павлу, что требуется от бессловесного статиста.

- Эта кафешка типа столовки, она заходит туда вечером. Так вот: она должна зайти так, чтобы все места были заняты, все, кроме одного, - рядом со мной.

Павел удивился.

- Не понял, зачем эти финты. Девочка от тебя, блистательного, никуда не денется, - он позавидовал худощавому торсу. - Или опасаешься, что она тебя отвергнет?

- Нет, конечно, - беспечно ответил Игорь. - Но зачем сразу принимать обличье денежного мешка? Полюбите нас черненькими... а беленькими нас всякий полюбит. - Он скошенным веком подмигнул Павлу, который не разделил игривое настроение, а наоборот - затосковал. В шутовской фривольности рисовался посторонний незнакомец, чуждый Павлу, и это препятствовало ему, протрезвевшему, говорить с Игорем всерьез, хотя хотелось обсудить множество вещей. Например, что его давно уже тешила блажь - вернуться на "Витязь", и не терпелось узнать, как Игорь отнесется к мечте, которая все сильнее заполоняла мысли. Павел подозревал, что не хватит духу, но все-таки его тянуло огласить мечту и послушать, что ему скажут в ответ.

После завтрака Игорь занялся приготовлениями к спектаклю - было множество звонков, начали приходить незнакомые люди. Потом он позвал издалека:

- Паша, ты где? Супруга пришла - иди вниз, она на проходной.

Павел спустился, неприязненно обдумывая, сколько знакомых задействовано в его поисках. Войдя в комнату, он удивился, насколько отвык от жены. На Лиду, которая была частью его жизни, он как будто посмотрел со стороны. Перед ним была крепкая женщина с рыжеватыми крашеными волосами в короткой стрижке, которая Павлу не нравилась. С лицом, скупым на мимику, на котором время от времени возникало что-то пленительное, дьявольское, обжигающее агрессивной аурой и тут же пропадающее, после чего Лида опять становилась неотличимой от тысячи других женщин.

Сейчас Павел, избегая встречаться с Лидой взглядом, посмотрел на ее ноги, заметив, что жене маловаты старые туфельки.

- Как ты меня нашла? - спросил он, чтобы что-нибудь сказать.

- Звонила всем подряд, по цепочке, - проговорила Лида печально. - Но я догадывалась, где тебя искать, - она неловко сжала руки; Павел подумал, что она колеблется между образами грозной мегеры и все понимающей страдалицы, - и начала все же благосклонно: - Ты жутко выглядишь... Небритый... почему не звонил?

Павел провел рукой по заросшему подбородку. Должно быть, и вправду он напоминал помоечного упыря.

- Не могу так, - решительно выдохнув, заговорил он. - Ты врешь... семья должна быть, чтобы спина к спине у мачты, потому что мы иначе пропадем, а твой хмырь - враг нашей семье, и тебе - тоже...

Лида чуть раскрыла рот. Уход мужа она объясняла разными причинами, но все они категорически не совпали с тем, что оказалось на деле.

- Ты о ком... - она нахмурилась. - О чем?..

- О твоем хмыре! - Павел чуть не взвыл. - О Петре Николаевиче, к которому ты бегала!

Лида собралась с мыслями. Она заговорила, что Петр Николаевич всегда был для нее пустым местом, но она медлила отказываться от знакомства с влиятельным человеком. Она клялась, что сотрет его номер, но Павел - обновленным взглядом на жену, с расстояния многодневного пьянства - видел в Лидином объяснении лишь лукавство, с которым его крашено-рыжая жена пыталась вогнать предосудительное поведение в рамки нормы. Павел слушал ее твердый голос, который становился все увереннее, уже переливаясь диктаторскими нотками, - и его тошнило от ее лживых слов; он обнаруживал, насколько тягостна их семейная рутина. Гадливое чувство отразилось на его перекошенном лице, и Лида, вздрогнув, замолчала.

- Ты... придешь? - спросила она после паузы.

Павел захотел скрыться и не видеть ее больше.

- Не знаю, - ответил он.

- Но... что нам делать? - она развела руками. - Ах да - могла бы не спрашивать... поманил пальчиком? - Она дернула ручку зонтика из сумки, шагнула к двери и бросила через ссутуленное плечо: - Тебя Гена добивается. У него какие-то страсти... пьет вроде тебя. Допился до чертей, у него видения.

Лида ушла. Павел видел в облитое дождем окно, как она спустилась с крыльца, задрала к облакам медную голову, раскрыла зонтик и побрела по тротуару. Он не узнавал мешкотную походку всегда уверенной в себе жены. Но, когда он вернулся в квартиру, его уже больше занимал бестолковый Гена.

День прошел в скоморошьих забавах, и только к вечеру Игорь скомандовал всем поужинать, потому что в заведении, куда они все направлялись, не рекомендовалось притрагиваться к стряпне. Вышли на улицу - Игорь, Ростик, Павел и толпа незнакомого, с бору по сосенке, народа. Закончился дождь, и прояснилось небо над домами-утюгами, в одном из которых располагалось кафе. Павел, чьими соседями оказались молодая женщина и двое ее маленьких детей, помешивая жидкий кофе, осмыслял экспромт, который произнес Лиде. Все было сказано правильно, но когда Павел задумывался, что произойдет в семье, если они все перестанут врать, то приходил к выводу: ничего путного.

Он гадал, узнает ли девушку, которую они ждут. Здравый смысл говорил, что нет, но, стоило той переступить порог, у него пропали сомнения, и он даже вздрогнул от разочарования, ожидая от Игоря более затейливого вкуса. Капризно надув губы, толпу рассматривала круглолицая девушка с похожей на гитару фигурой, которую вызывающе обтягивали футболка и простенькие джинсы. Короткий носик придавал неразвитому лицу младенческий вид, но в темных горячих глазах таяло и плавилось очень взрослое - неустойчивое, вкрадчивое и липкое - свечение. Павел вздохнул, потому что если он представлял олицетворение всевозможных пороков, то именно оно сейчас выслушивало управляющего, который указывал девушке на свободное место.

...Он с трудом очнулся, когда вокруг загрохотали стулья. Игорь с девушкой ушли из кафе, и Павел видел их спины через стекло. Задерживаться не хотелось; он вышел на улицу и сел на лавочку, сознавая, что, когда он встанет, идти ему будет некуда. Перед приятелями, через которых Лида его разыскивала, он был готов провалиться сквозь землю. Даже к разговорам с прошедшим огонь и воду Геной, который жизнь учил не по учебнику, его не тянуло. Нестерпимо страдая, что он скажет родителям, Павел все же набрал Вадима Викторовича.

- Паша, ты где? - голос Вадима Викторовича звучал весело, и Павел даже подумал, что отец не знает об их с Лидой ссоре. - Дома? А на машине?

И он заговорил, что через три часа в Шереметьево прилетает уральский однокурсник Вадима Викторовича, которого некому встретить. Павел, помня, что Артемий Робертович знает Москву лучше коренных жителей, все же ухватился за развлечение. Его привлекла география: он не бывал почти двадцать лет в Шереметьевском аэропорту.

Он даже не проверил, рассеялись ли вечерние пробки, и его такси долго ползло по Ленинградке через сонные Химки. Когда такси свернуло с трассы, Павел забился на сиденье, разглядывая взлетавшие самолеты. Почти каждую минуту по небу проходили светлячки, отмеченные мерными импульсами бортовых фар, - аппараты, набирая высоту, уносились в сторону Сходни, которая белела вдалеке термитником новостроек. Вслед и навстречу летели автомобильные огни, конвульсивно мелькали указатели, и Павел оторопел, когда его такси закружилось на циклопических развязках. Выйдя из такси, он опешил, нащупывая взглядом предел здания, которое уходило к линии горизонта; зачарованный, он вошел внутрь. Сапфировые табло, ярмарочные витрины киосков, служащие в форме, васильковые ленты-загородки, стойки, банкоматы, информационные таблички - все было, как во многих виденных Павлом аэропортах, но сказочнее и призрачней, - в этом сочетании блеска и металла Павлу померещился переход в фантастический мир. Ему так понравилось ходить по зеркальному полу, что он чуть не пропустил рейс.

Пока ехали, Артемий Робертович рассказывал о погоде в отеческом городе. Когда-то родная квартира дохнула на Павла лекарственным запахом. Поняв, что сын намерен ночевать, Вадим Викторович предложил перебраться из маленькой комнаты в спальню к Анне Георгиевне, но Павел увидел, как отец собирает с прикроватного столика чашки, ложки, таблетки и журналы, и отказался наотрез.

- Хоть на коврике, - сказал он, чувствуя плющившую его усталость, при которой засыпают в любом месте. - Могу на балконе - тепло, дождь кончился.

После короткого спора Павлу определили раскладную тахту в большой комнате. Засыпая, Павел обнаружил, что из щуплого тела Артемия Робертовича вырывается чудовищный храп, - но он так намучился, что провалился в сон во время секундной паузы, пока Артемий Робертович вдыхал воздух. Утром Анна Георгиевна, кормя Павла сырниками, смущенно молчала. Только доставая сметану, она спросила:

- Ты надолго?

- Не знаю, - ответил Павел. Потом он уничтожал в ванной отросшую щетину. Почти сразу Анна Георгиевна нашла для него дело, и он целый день был занят, вынося с балкона мусор. Вадим Викторович пришел с работы рано, и Павлу не понравились пятна на отцовских брюках.

- Что так рано? - спросил он. В ответ Вадим Викторович отозвался из ванной:

- Да что там делать?

Он, шаркая по ободранному паркету, бродил между шкафами, искал вешалку, изучал магазинные чеки, комкал их, шел выбрасывать к мусорному ведру на кухню, опять возвращался в комнату, и у Павла сжималось сердце, когда он видел, как сильно сдал измученный Вадим Викторович. Потом отец все-таки добрался до ужина, а Павел, сидя напротив, прислонился к оконной раме.

- На "Витязе" совсем нечего делать? - спросил он.

Вадим Викторович страдальчески поморщился. Пересчитав разноцветные таблетки, выпил все - и рассказал, что на "Витязь" назначили очередного директора - образцовый экземпляр вида "преуспевающий паразит", который скоро станет таким же персонажем анекдотов, как "новый русский". Что "Витязь" из головного предприятия сделался провальным, но обязательным псевдоучастником идиотских аукционов на понижение, к которым вынуждали авиастроителей антикоррупционные законы и из которых "Витязь" каждый раз споро выбывал, оказывая услугу основному игроку.

- Туполев с Ильюшиным обходились, - говорил Вадим Викторович. - И Королев космическую программу без аукционов поднял. Успехи нашей авиации происходили от уникальной системы управления. Когда руководители были выдвиженцами с предприятий и знали все, что там делается, до последнего винтика. Пустое место ничего не сделает, он же, как самолет летает, - и то не понимает.

- Да... ро вэ квадрат пополам, - пробормотал Павел.

- Именно - основы... он несет такую чушь! Лабазов от него бегает - он старый, у него нет сил на борьбу с начальством... самое страшное, что на "Витязь" в отрасли стали смотреть как на дураков.

- Лабазов работает? - оживился Павел, услышав знакомую фамилию. - Он кто?

- Заместитель генерального. Выделил себе полянку - две лаборатории - и пасет их. Второй заместитель - Чубаров - попросту барбос, со всеми переругался... подай хлеба, пожалуйста.

Упоминание, что у Лабазова есть собственная полянка, заинтриговало Павла.

- Интересно, кто-нибудь остался... - проговорил он, имея в виду бывших коллег. Почему-то их имена застревали на губах. - Маша, Георгий...

- Мария Андреевна? Она главная, - Вадим Викторович заулыбался. - Воюет с подчиненными... с семьей воюет. У нее две девчонки. Близнецов даже в армии не разлучают, а эти друг друга ненавидят с колыбели. Драки, скандалы, интриги - вплоть до того, что одна с бабушкой отдельно. Которая с Марией Андреевной - побойчее, материнский глаз нужен. Которая у бабушки - поумнее, а с ней заниматься нужно, и отец мучается... он у них больной - там и диабет, и эпилепсия...

Остальных Вадим Викторович не знал. Знал только, что Георгий - в Америке.

- В конце девяностых уехал к однокурснику - у того еврейская квота была. Жена в первом отделе умоляла, на коленях стояла - отпустили, паспорт дали. Математическая школа. Весь класс - Америка, Канада, Германия... На годовщины выпуска приезжают - снимают ресторан, по Москве шляются, орут, как дикари. Полкурса института - та же история.

Павел покивал. Он знал множество подобных историй.

- "Маятник" - это, конечно, давно закрыто?

Они перебрались в маленькую комнату, где утомленный Вадим Викторович прилег на кровать, радуясь, что в кои веки разговаривает с сыном:

- Доводят понемногу. Концепция, которую Морозов отстаивал, признана ошибочной, считается, что человек в контуре управления - слабое звено.

- Дроны? - скривился Павел. - Это школьники лепят на уроках труда.

Он расхотел обсуждать дальше "Витязь": его пугало, как головокружительно легко ему, оказывается, сделать важный шаг.

- Артемий Робертович реже приезжает? - спросил он, от волнения хватаясь за первое, что пришло в голову. - Он, помню, даже в девяностых - каждый месяц...

- Он прилетал за мясом, - Вадим Викторович объяснил: - Им денег не платили, а тут, в институте, в девяностых поддерживали сотрудников, и в буфете бывало мясо, кусками. Они и сейчас нищие - а делают вещи, диву даешься... никто в мире не делает.

- Хоть кто-то, - пробормотал Павел, которому было странновато слышать, что тихий Артемий Робертович, получая в тысяче километров от Москвы копейки, упорно делает вещи, которые никто в мире не делает. Люди, подобные Павлу, переменяли занятия безболезненно, а гранды, которые умели что-либо делать лучше всех в мире, не понижали коэффициента полезного действия даже под угрозой нищеты. На этом у Павла испортилось настроение, и он возразил сам себе: Игорю таланты не помешали, наоборот, - но он сообразил, что вряд ли Игорь делал что-то по общемировой шкале... медальный зачет Артемия Робертовича выглядел убедительней. Потом Павел отправился к Анне Георгиевне за перечнем продуктов, но позвонили в дверь, и возник Гена, который привез картошку с исторической родины. Пока они ворочали мешок, Гена, гримасничая, поведал:

- С тебя слупить бы... за эвакуацию: Лида просила. Ей охрана звонила - хорошо, Леха случился... Он же профессионал... ему и замки, и сигналка - тьфу... по старой памяти. Подумаешь - угонял... дядя Федя вообще в бригаде был... такое время. А сейчас - менеджер по распространению, ничего: доволен. Неплохую тушенку делают, я на базаре видел.

Когда они заносили мешок в квартиру, Гена негромко проговорил:

- Звонил домой? Все-таки разберись, что там происходит. Я с Васей разговаривал, а на заднем плане был крик... как бы они не переубивали друг друга.

- Может быть... - пробормотал Павел, которого пугало, что у Ксюши временами прорывалась ненависть к когда-то обожаемой сестре.

- Хочешь, вместе пойдем? - предложил Гена. - Трезвые... не станет она тебя при мне скалкой лупить.

Прощаясь с родителями, Павел клялся держать Анну Георгиевну и Вадима Викторовича в поле зрения. Его машина стояла у дома, и Гена обвел Павла вокруг, дабы тот убедился, что на капоте нет ни царапины.

Дверь открыл растрепанный Вася.

- А... явился, - протянул он, и Павлу не понравился тон. - Где был?

- В запое, - коротко ответил Павел.

Из ванной вышла Лида с коробкой порошка.

- Если мыть руки, то на кухне, - сказала она, как ни в чем не бывало, и улыбнулась Гене. - Полотенце дам чистое...

Мужчин потчевали наскоро организованным чаем. Из еды в доме нашлась только ополовиненная коробка конфет, которую Ксюше подарила благодарная клиентка. Хозяйка включила маленький телевизор, и Гена, демпфируя колебания семейного механизма, живо комментировал новости. Павел молчал. Он заинтересовался только сообщением, что в Подмосковье разбился легкомоторный самолет и что катастрофа привела к гибели пилотировавшего машину пятидесятичетырехлетнего предпринимателя Петра Ж. При этой вести Павел проснулся, непроизвольно выронив замечание:

- Ну, самолет-то... зачем угробили? - произнося вопрос, он сам не понимал его нечаянного смысла.

- Покупают списанный хлам! - поддержал его Гена. - Хорошо, на земле не пострадали, а то зимой на дачный дом такое упало!

Лида держалась спокойно, и, наблюдая, как она возилась у буфета, Павел заметил, что Лидин бледный, словно выточенный из столовой кости носик заострился, напоминая черты Альбины Денисовны в последние годы.

Гена напился чаю и, охрипнув от миротворческих усилий, откланялся. Когда Павел полез в ящик за бельем, Вася, сидевший за компьютером, обернулся и спросил:

- Что, разводиться будете?

Павел пожал плечами. Ему представился бьющийся в истерическом припадке малыш, который, приняв когда-то сторону отца, надолго установил в семье статус-кво.

- Ты многого не знаешь, - пробормотал он. - Когда люди живут вместе, между ними много такого, что никто знать не должен

Он думал, что существовало между ними с Лидой. Например, что она в единственную беременность потеряла ребенка почти на седьмом месяце. Что несчастье так подействовало на стойкую женщину, что она, скорее всего, не оправилась от него до конца - и, оберегая незажившую рану, не заводила разговора о собственных детях.

- Шел бы хоть к деду, - посоветовал Павел, оформляя тайную мечту в конкретное предложение. Ему так и просилось на язык: "а потом я подтянусь". Вася хмыкнул.

- У них семидесятилетние одры гайки крутят... и получают десять тысяч. Ты же ушел оттуда.

- Это была ошибка, - сказал Павел, проникаясь справедливостью слов, которые он наконец произнес вслух: да, это была ошибка. Он стал зарабатывать деньги, но что ему это дало? Запасную бетонную клетку? Любовь жены? Благополучие родителей? Правильного сына - пусть и неродного? Своих детей? Есть престижная машина - жестянка с двигателем, - одежда, чуть дороже, чем у окружающих... возможность иногда покупать деликатесы и лечиться в относительно нормальных заведениях. Все.

Вася запыхтел как-то мнительно, недоверчиво - и потом повернулся и выговорил, преодолевая внутреннюю преграду:

- Пап... а кто на самом деле мой отец?

Похолодев, Павел замер - но подобрался и сказал себе, что это должно было произойти. Похмельная смелость придала ему сил - он посмотрел в карие глаза сына и сказал:

- Как кто - я.

- Не надо, - насупился Вася. - Тетя Ксеня рассказывала... еще в детстве, - он покраснел до кончиков ушей и опустил взгляд.

- Что она... - Павла тянуло припечатать свояченицу дурным словом, но он - в пафосную минуту - воздержался. - Что она тебе сказала?

Он надеялся, что Ксюша, в последнее время склонная к дамской сентиментальности, не назвала Васе своими именами события неромантичной юности.

- Что она... моя мама... - в несмелом лепетании прозвучали вопросительные нотки.

- Тетя Ксеня родной человек, и она тебя очень любит, - проговорил Павел тихо. - Но мама - это та, кто никогда не предавала... даже в мыслях

Вася еще помолчал и сухо спросил:

- Все-таки надо знать - кто мой отец.

Затаив дыхание, Павел почувствовал, что он пройдет точку невозврата, после которой не будет хода назад и любые взывания к добрым намерениям будут бесполезны. У него сдавило горло, как перед прыжком в прорубь.

- Я же сказал - я, - выдохнул он, встретившись со взглядом округленных Васиных глаз. - Ты взрослый человек, должен знать: в жизни всякое бывает.

Вася открыл рот. Закрыл. Снова залился краской - так, что Павлу сделалось нестерпимо жалко неуклюжего мальчишку, который только летом начал бриться и который был Павлу дорог, как никто, хотя никакие увещевания не излечивали в его сознании скрытую язву: что в этом юном теле нет ни кровинки от того, кто называл себя его отцом. Ничего, - подумал самозваный папаша, утверждаясь в правах, - подрастет, разбогатеет... сделает ДНК всего квартала и прилегающих окрестностей, если захочет.

Несколько дней Павел приходил в норму. Он проверил машину и связался кое с кем на работе, сообщив, что готов выходить. Он проинспектировал заказанный Лидой ламинат и изучил договор, который притащили строители. Съездил в квартиру и убедился, что внутри орудуют ханыги, которые встретили заказчика в штыки. Выполняя данное себе слово, навестил родителей. В числе висящих на нем долгов была обязанность отыскать ветровку, которую он по ходу мудреного анабазиса где-то забыл. В гостинице от пропажи открестились, и Павел махнул бы рукой, но выписанная с помпой из пижонского интернет-магазина ветровка была Лидиной гордостью. Прошла неделя, прежде чем он набрал Игорев номер, заранее страдая от перспективы объяснений с роботоподобным Ростиком, но трубку взял Игорь, который разрешил зайти и поискать барахло самому.

Дверь Игоревой квартиры открыла девушка из кафе. На ней было что-то плюшевое, открывавшее мягкую шею и крепкие руки. По налитому, как спелая виноградинка, лицу проходили умопомрачительные волны, то вздымаясь до сардонического презрения, то опускаясь до измывательской жалости. В изменчивых, с искристыми огоньками, глазах растекалась горячая смола. Она, слушая бормотания про ветровку, с прохладцей пожевала полными губами. Из квартиры послышался Игорев голос: - Люба, ты опять открыла? Кто там?

- Не знаю, - развязно бросила Люба. Подошел очень сосредоточенный Игорь и распорядился тоном, не принимающим возражений:

- Заходи.

Коротко велев "не снимай обувь", хозяин дома провел гостя через гостиную, где Павел обратил внимание на яркие пятна: разноцветные наряды, хрусткая бумага и упаковочные картонки. Он проследовал за Игорем на кухню, где Люба возникла следом, что-то молча и требовательно заявляя Игорю, - потом сморщила младенческое личико, развернулась и вышла. Подобрала с дивана шелковистую тряпку, полюбовалась розовым телефоном. Стала подниматься по винтовой лестнице; ее выразительный зад ходил ходуном. Игорь краем воспаленного глаза следил за девушкой.

- Ты за рулем? - спросил он. Услышав, что да, дернул уголком рта. - Все не удается выпить вместе - дурной знак.

- Глядишь королем, - Павел предположил, что Игорю понравится комплимент, но тот нахмурился, собрав на лбу рельеф из вялых морщинок.

- Забавная игра... правда, тупость раздражает уже. Понимаешь, ей все равно, что я не нищий бомж из подворотни. Ей, - в его голосе зазвучало потрясение основ, - плевать, что я кое-чего в жизни добился: современное поколение.

- Не брюзжи, как старик, - Павел догадывался, чем шокирован Игорь, - Люба явно пренебрегла доктриной, которую, сменив былую марксистско-ленинскую идеологему, повсюду вбивали в головы: что источник скудной милостыни требует холуйского почтения. Злорадство просилось Павлу на язык, но он смолчал, не желая бессмысленно пикироваться. В прошлый раз велеречивый, а теперь выбитый из колеи старый друг казался застигнутым врасплох. На фоне полированной мебели и мозаичного пола повисла пауза; Павел, который двадцать лет мечтал о разговоре с Игорем, понял, что не готов к нормальным словам. Он забормотал поздравления, принудив себя к легкомысленным намекам и ужасаясь пошлому тону, с которым ничего не мог поделать. Это было глупо: он не знал, о чем говорить.

Прервав гостя, который погряз в бессвязных тирадах, Игорь благосклонно улыбнулся и в свою очередь спросил, вернулся ли Павел в семью, все ли там хорошо и как протекает ремонт.

- А то давай по моему пути, - серые глаза по-молодому загорелись, контрастируя со старчески поджатым ртом. - В нашем возрасте надо жизнь пускать по второму кругу... еще лет через двадцать - по третьему. Опять же, нового поколения добавить... на сколько мужика хватает, если он в хорошей форме?

От реплики, которая ударила по больному месту, Павел смутился. Он избегал говорить с Игорем о детях, помня трагическую историю его семьи, но и сам не любил этой темы; Игорь свернул разговор, который принимал резонерское направление: даже гипотетически Павел, уверенный, что Игорь шутит, не представлял Любу в роли матери.

- Где Ростик? - спросил гость. Игорь флегматично махнул рукой. Его оживление исчезло, словно он исполнил церемониал, сбросив обязанность протокольно веселиться.

- А я выпью, - отрезал он, когда Павел отказался. Достал из шкафчика бутылку с сургучовым тавром. Павел чуть не сдался; его остановила только память о том, как он трудно выбирался из алкогольного хаоса к трезвому стандарту, - подозрительный Игорев настрой грозил сбросить пьянку в головокружительный штопор. Потом хозяин достал безупречный, как вся кухня, стакан, налил себе на палец напитка и абстрагировался.

- Послушай... - протянул Павел осторожно. - Она не стянет что-нибудь?

Игорь выпил, просветлел и вернулся к Павлу, снова поблескивая глазами.

- Разве что Кирюшины цацки, - сказал он. - В квартире ничего нет: клининговая компания убирает. Не люблю обрастать жеманным дерьмом. Картина в спальне - дорогая... но там крепеж антивандальный и стекло пуленепробиваемое. А красть у меня нечего. Она пыталась, - он помрачнел. - Шалишь: дохлый номер...

- А отчет, - возразил Павел, уводя разговор от гадкого откровения.

Игорь подмигнул другу перекошенным веком.

- Если кому-нибудь понадобится этот том, - проговорил он, снова наполняя стакан коричнево-золотым дистиллятом. - Будет заказ с другим ценником... Кто станет платить вороватому клинингу три рубля? У исполнителей отчет на сто тысяч не сойдется. Нет, если за томом придут - вынесут дверь, пробурят стены, взорвут потолок... чтобы заказчик знал, за что деньги платит.

Дрогнувшего Павла, которому вспомнилась недавняя авиакатастрофа и масляное, с гадким ртом лицо Петра Николаевича, отчего-то потянуло за язык.

- Кто-то, бывает, и интересуется, - возразил он. - Только они плохо кончают.

Фрондерский вызов в пространство не подразумевал, что Игорь поймет подтекст. Но Игорь, кажется, понял, потому что в упор швырнул в Павла репликой:

- Плохая кончина - не вопрос интереса. Дело в дурных манерах...

Пока Павел приходил в себя, успокаивая обожженные людоедским заявлением нервы, Игорь выпил третью порцию одним махом.

- Вот и хорошо, - проговорил он.

Страх перед человеком, который, дохнув жутким космосом, обернулся перед Павлом пришельцем с далекой планеты - с отечным лицом, с вяловатым телом, с клеймом бесчеловечной привилегированной среды, - улетучился, и Павел увидел, что перед ним все-таки Игорь: постаревший, потертый, изменивший привычки, но главное - безнадежно усталый, с больными глазами, в которых вибрировали лишенные фокуса зрачки.

- Ты что - болен? - спросил Павел с тревогой.

Игорь снова посмотрел на него и проговорил приглушенным голосом:

- Да, я болен, - но в тоскливом взгляде Павел уловил вопрос, словно Игорь пытал у наблюдателя: "точно я болен?". - Это не грипп... или такой грипп - я не знаю.

При звуках надрывного голоса у Павла мурашки пошли по коже. В Игоревой повадке, в уверенности среди антуража красивой квартиры он расслышал жалобный призыв, почему-то заклинавший о помощи пасынка фортуны, у которого не было ни сил, ни средств - ни, положа руку на сердце, даже стремления.

- Это лечится, - сказал Павел. - Если не у нас, поезжай за границу...

Он сознавался, что, сочувствуя Игоревой беде, сохраняет в ледяном спокойствии часть души, которая произносит с иронией, восстанавливая опыт прежних лет: "выкрутится". В самом деле, Павел был уверен, что все эти беды - обычная для Игоря придурь, и что Игорь, конечно же, выкрутится, как всегда выкручивался из любых передряг.

- За границей разве аппаратура... а человек везде одинаков, и чудес нет. Ну, а ты, - с преувеличенным вниманием сказал Игорь, словно пытал маленького ребенка. - Когда возвращаешься на работу?

Павел вспомнил, как мечтал об этом моменте, - потом посмотрел на бутылку и безбоязненно сказал:

- Я тоже, - под Игорево одобрение на столе появился второй стакан, и Павел, следя, как переливается янтарный алкоголь, выдохнул: - Я хочу поменять работу.

- Дело хорошее, - ответил невозмутимый Игорь. - Где, куда? Сколько?

Павел чокнулся с Игорем, опустошил стакан, ловя впечатление от сложного вкуса, и доложил, будто это разумелось само собой:

- На "Витязь".

Лицо Игоря застыло в насмешке. Нимало не удивляясь, он бросил:

- Хочешь быть святым? Только знаешь, - в стаканах заплескала очередная доза, которую Павел принял уже без колебаний. - У святых получаются плохие самолеты. Хорошие самолеты удаются подлецам, любящим деньги. Да-да-да: деньги, деньги, деньги.

Павел, произнеся трудные слова, был спокоен. Он смиренно возразил:

- Что ж у тебя с дружками нету эскадрильи? А то ведь подлецы, любящие деньги, за что ни возьмутся, не самолеты получаются, а хищение века.

- Забудь! - выкрикнул Игорь, моргнув тусклыми глазами. - Забодали юродивые с самолетами. На земле надо жить, а самолеты пускай делает, кто умеет, - у нас их больше не будет, успокойтесь уже.

- Будут, будут, - беззлобно возразил Павел. - Например, "Су-35"...

- Это старье. Еще "Ту-22М3" вспомни. Все эти балетные выкрутасы с "кобрами" и "блинчиками" - показуха. "МиГ" загнобили, хоть "Сухой" остался, ладно... неизвестно, как он воевать будет.

- Ты балетных мелко не кроши, - сказал Павел. - Они по двадцать четыре часа в сутки балерину таскают и толченое стекло из пуантов выковыривают. А переделка... надо проводить работу над ошибками, - он чуть не поперхнулся, роняя их ключевой оборот и напоминая об исконно его, Павла, обязанности. Игорь, обняв бутылку бледными пальцами, налил еще, а Павел поднял стакан.

- Как говорил наш Андрюша, - чтобы бараны не летали, а орлы не падали?

Друзья чокнулись, и Игорь предложил:

- Так иди на "Сухой". Вместо Рима и Барселоны будешь летать на Ахтубу.

Павел покачал головой.

- Не пугай меня родиной, я не боюсь. На "Витязе" все свое. Я все застал, все видел - как самолет убивали... американцев даже выписали - сами не справились.

Игорь поджал неестественно узкие губки. Его нос, в юности безукоризненно прямой, сейчас смотрелся крючковатым. Волосы, из которых всегда живописно торчал клок, прилизанно лежали на черепе.

- Опять двадцать пять. Нечего было убивать.

- Вот и нет, - на Павла накатил слепящий приступ жалости к больным и бесконечно родным глазам. - Мне говорил знакомый... что Морозов с Тагировым... скрыли часть работ...

Он перевел дыхание, выплюнув запретные слова и почувствовал, как сердце сперва оборвалось, а потом заколотилось изо всех сил, но Игорь только сморщился в ответ.

- Твой знакомый запойный или курит? Тагиров, конечно, при Морозове не высовывался, но без тагировской конторы в девяностые ни один чих не обходился... она все процессы организовала и возглавила. Конечно, приятно тешится сказками... но у тебя дурная карма - слушать придурков, - невидящие глаза сомнамбулически уставились на Павла. - Если бы ты слушал таких людей, как я, - рубленая фраза прозвучала из глубин души, где все было взвешено, измерено и расставлено по полочкам. - Был бы в шоколаде...

- Ну, да... - согласился Павел, снося оскорбительное определение.

- Давай на другую тему, - произнес Игорь, сложив губы трубочкой. - Не порть вечер... иногда из тебя, Паня, пролезает что-то подлое... черт с тобой, давай о самолетах.

Они заговорили о самолетах, как говорили много лет назад: перебивая друг друга и обрывая мысль на полуслове в уверенности, что собеседнику все понятно с невысказанного намека, - но на кухне появилась Люба и заявила:

- Я хочу есть.

Павел понял, что пора прощаться, - пока счастливый любовник звонил, вызывая водителя для Павла, тот уже натягивал ботинки в прихожей.

Выйдя на улицу, он свободным шагом спускался к машине, которую оставил у перекрестка. Был свежий вечер с резкими красками, предвещавшими похолодание. Навстречу молодая женщина вела девочку, которая еле справлялась с гимнастическим обручем; Павел посторонился. Наклон головы вызвал у него странный недуг - потемнело в глазах, запрыгало сердце, и Павел ждал, когда пройдет сердцебиение. Его, в приливе настроения, не волновала хвороба, которая в другое время напугала бы: возраст... все возможно... трое одноклассников умерли от сердечных болезней... родителей жалко - а так... Он стоял, перебирая недобрые знаки и стараясь не замутить переполнявшей его радости. Восторг от разговора с Игорем фильтровал скверные впечатления: от пугающего Игорева вида, от его болезни, от распутной Любы и от того, что он едва не проговорился, рассказав Игорю то, о чем не имел права рассказывать. Он, давно не заглядывая за нерушимые печати, позабыл, что там находится. Возможно, ему приснилась ночная сцена в предбаннике витязевского корпуса. Приснились удары пишущей машинки, косой луч света, который падал из двери морозовской приемной, взгляд налитых кровью морозовских глаз... Из-за иллюзорности всплывшего видения Павел уже не верил собственной памяти - пригрезилось с голодухи и от безысходности... бывает. Но тогда - сбитый с толку Павел потряс головой - откуда взялся подделанный отчет? Не могли же визионеру-технарю так затейливо присниться и Машин торт, и палец в масляном креме, и испачканная страница - семьдесят восьмая, - и рисунок три-один... Сердцебиение прекратилось, в глазах потемнело - Павла накрыло ощущение полета над ялтинской набережной, заливаемой штормом, и он обреченно, как в предсмертном вымысле, понял, что самолет - это он, и что самолет летит... Сразу все прошло; Павел очухался, посмотрел на автомобиль в конце переулка и широко раскрытыми глазами проводил по московскому небу самолет, которого никто, кроме тронутого фаната, не видел. Крылатое существо мерцало в переливах мягкого воздуха, в пульсации, резонировавшей в солнечном сплетении, в трепете березовых листьев, в пыли, взбитой ветром, и Павел понял, что мечта улетает прочь от глупца, который предал ее - навсегда. Порыв ветра утих, тонкий голосок позвал:

- Ой! Мужчина-мужчина-мужчина!..

Павел увидел худенькую девушку, которая, кажется, попадалась ему на глаза в проходной - среди толпы курьеров, выпрашивающих пропуска.

- Вы не из?... - она назвала знакомый квартирный номер. - Меня не пускают - жду, дозвониться не могу. Там вроде сестра... я беспокоюсь немножко.

Павел удивился ее эфемерной внешности - тонкие, как плети, руки, вытянутое лицо, крупный нос. Смышленые, близко посаженные глаза смотрели открыто. Павел, глядя в это некрасивое лицо, с трудом поверил, что девушка спрашивает о сестре, - но, кроме Любы, в Игоревой квартире никого не было.

- Знаю, не похожа, она троюродная. Тетя Галя мозги вынесет, если что... а с Любой все время что-то случается. Она при минус шестнадцати на речке под лед провалилась.

- По-моему, все нормально... я ее видел, - протянул изумленный Павел и улыбнулся. - На речке в минус шестнадцать одни полыньи под снегом.

Девушка засмеялась. Скоро Павел знал, что ее зовут Тоней, что она снимает комнату в ближнем Подмосковье и что работает в полуподпольном кондитерском цеху. Ее раскованность до такой степени не вязалась с Павловым представлением о провинциальных дурнушках, что он, не веря своим глазам, подобрался, втянул живот и уже уговаривал девушку подождать водителя, чтобы отвезти ее к дому.

- Хорошо, - согласилась Тоня без капли страха. - Как раз завтра вставать в пять утра.

Позвонил шофер, и Павел потянул за собой Тоню. Он доставил девушку в город-спутник за МКАДом, в район с заплесневелыми пятиэтажками, и промолчал всю дорогу до дома, чтобы не расплескать приятное впечатление. Он уже упивался интересной идей, которая закралась в нетрезвую голову: будто судьба показала ему, как выйти из семейного тупика. Ему представлялось, что он, разведясь с Лидой, приводит неизбалованную Тоню в родительский дом, и пустячная зарплата не оттолкнула бы девочку, которая за гроши лепит из прокисших корок разносолы для бедных.

Неделю он плавал в утопиях, строя один воздушный замок за другим. Его тянуло набрать Тонин номер и останавливало только одно: Тоня рисовалась ему среди таких счастливых телесных картин, что сознание автоматически относило девушку в сферы, где царила наглая Люба, где бодрящийся Игорь молил о помощи и где рдел красный сигнал, предупреждая, что самодеятельный Ромео собирается сделать мерзкую вещь. Он опасался, что из пустого разговора поднимется разрушительная волна, которая разметет на обломки все подряд, не оставив целым ничего из того, чем он серьезно дорожил.

Потом Павел вышел на работу, в один из выходных супруги поехали на дачу к приятелям. Владелец дачи Сева был образцовым предпринимателем - на его пути не торчали за километр скандальные уши, которые отличали прочих известных Павлу представителей этого ремесла. Севина вторая жена Люся была женщиной с сумасбродинкой, и супруги несколько раз в год летали то в Гоа, то в Непал, но выходные проводили на даче, где Павла с Лидой считали желанными гостями.

В этот раз была лишь своя семья - приехала Севина дочка от первого брака, сопровождаемая бывшей тещей. Кроме жареного мяса и зелени стол украшало блюдо с клубникой, которую соседи пожаловали бездельникам от избытков урожая. В разгар пира к забору подъехал на мотоцикле парень, выкрикнул из-под шлема: "Принимай!" - и переправил на участок бадью с мороженым. Гости отдыхали и обсуждали ремонт, который Сева оценивал с точки зрения специалиста.

- Ребята, одно из двух! - смеялся он, размахивая шампуром. - Или вы будете висеть над душой, либо вам сделают, как нашему Марку: полы на разном уровне.

Он перебирал строительные тонкости, а Павел, слушая их, обдумывал, как он скажет Лиде о своем решении, и почему-то ему было безразлично, что ответит Лида. В момент приятного кайфа она, конечно же, не затеет ссору, но Павел ждал ее угрюмых глаз с ненавистью, аккумулированной за годы брака. Закончив трапезу, осоловелая компания разбредалась по делам, сходилась и снова расходилась - один Павел не трогался с места; ему, сосредоточенному на судьбоносном вопросе, не хотелось даже двигаться. Потом к столу вернулась Лида, наковыряла мороженого и принялась есть.

- Плохо себя чувствуешь? - спросила она, настороженная его оцепенением.

- Нет, я думаю, - ответил Павел и бессознательно пожалел, что сейчас испортит жене аппетит. Он немного помолчал и продолжил: - Я должен помогать родителям.

- Хорошо, - согласилась Лида. - Когда Вася уйдет, время освободится...

Павел долго молчал.

- И еще я поменяю работу, - выговорил он. - Я хочу вернуться на "Витязь". - Он поправился: - Я вернусь на "Витязь".

Лида выпустила ложку, которая брякнула по дощатой столешнице.

- Ничего не понимаю... тебя увольняют?

- Я вернусь на "Витязь"! - повторил Павел. - Это мое!..

Лида положила руки на колени и сидела полминуты. Потом мучительно, громко застонала. Встряхнулась, вскочила и ушла к забору. Павел наблюдал, как жена нетерпеливо дергала планки штакетника, - говорила что-то самой себе, и Павел, приуныв, угадывал содержание ее монолога. Она сетовала, что у нее нет сил: к дурной сестре и дурному сыну присоединяется дурной муж с идиотскими капризами. Что ей привиделось, будто наконец они вздохнули свободно, - а теперь на нее взваливают обязанности сиделки, у которой не будет ни гроша. Что с ней поступают подло, мерзко и что ей надоело быть рабочей лошадью. Что она когда-то наступила на горло собственной песне, и никого не волновало, что она думает по этому поводу. Движения ее плотного тела были резкими; потом, отдышавшись, она успокоилась. Постояла, схватившись за перекладину забора, и побрела обратно. Павел предчувствовал жестокие слова, которые она сейчас ему скажет. Она опустилась на скамейку рядом с ним, вздохнула и проговорила:

- Бедный ты мой... дурной. Что с тобой делать? - Она ладонью, печально, стала гладить его по лбу и волосам. - Знаешь, когда я тебя в первый раз увидела?

- На свадьбе? - спросил Павел, оторопев от ее неожиданной милости.

- Нет, раньше. Ты перед подъездом с Иркой стоял... она - такая правильная, противная... а ты - такой дурной.... Господи... вот попала, - она махнула свободной рукой. - Что делать. Хорошо не жили - нечего и привыкать...

И она заговорила, что от судьбы не уйдешь: через десять лет на копеечную пенсию, и если ей на роду написано - быть неудачницей, - куда деваться... Ее потное лицо волновалось, и Павел сейчас только заметил, что у нее теперь несимметричный рот: один уголок дрожащих губ оставался неподвижным, словно его закрепили клеем. Ему передалось Лидино волнение; глядя в ее перекошенное лицо и во влажные глаза, он поразился открытию, что если Лида исчезнет, то все рухнет, и у него ничего не останется.

В снопе благородных мыслей мелькнула и подлая мыслишка, что ремонт удобнее делать в согласии, - но Павел, морщась, прогнал эту нечаянно затесавшуюся гадость прочь.

- Прости, - пробормотал он, обнимая Лиду и прижимая к плечу ее теплую, пропахшую шашлычным дымом голову. Они сидели, пока не явился Сева с восклицанием:

- Ребята, я извиняюсь, что нарушаю ваше романтическое свидание... мороженое заберу?

Он ловко ухватил со стола бадью и кинулся с нею к дому, будто за ним гнались.

Павел с Лидой сидели долго; все остальные ушли в дом и засветили лампы, - только тогда Люся, хрустя дорожным гравием, подошла к беседке. Она собрала посуду, и это было сигналом, что гостям пора спать, а хозяевам - запирать дверь на ночь.

Все же Павел согласился, что, пока они делают ремонт, он не будет делать резких движений. Так что жизнь двигалась своим чередом, но он был доволен собой, - поэтому, увидев как-то вызов от Михаила, приготовился веселить товарища анекдотом и слегка испугался, когда его резанул по ушам серьезный тон приятеля.

- Про Игоря вчера... знаешь? - спросил Михаил. - Ну, что... его нет. - И до Павлова сознания не дошел смысл фразы, которая в первую секунду его немного насмешила. Только осмыслив странноватую формулировку вместо слов, которые Михаил не смог выговорить, Павел понял, что провалился в вакуум, где нечем дышать и не за что ухватиться.

- Не понимаю... глупость. Вроде криминала нет, - Михаил словно досадовал, что, будь там криминал, все было бы просто. - Женщина... ну, его последняя... кажется, никого, кроме нее, не было.

Его, разъявшего на детали множество разнокалиберных кончин, раздражала то ли нехватка криминала, то ли очевидность, что криминал есть, а ему приходится говорить обратное. Павел проглотил просящуюся на язык историю с гибелью Никиты, когда по всем статьям выходило, что криминала нет, но все были уверены, что он есть.

- Когда похороны? - спросил он.

- Не знаю, - вроде будут закрытые, родители захотели.

- Так нельзя, - возразил Павел. - Это не по-человечески - надо проститься.

Он еще договаривал фразу, а внутри разливалась надежда, что Игорь, объявив себя по какой-то причине умершим, на самом деле жив.

Повесив трубку, он еще верил, что провозглашенная смерть - очередной спектакль, как в кафе, и что сменившему колею, стезю, страну, галактику и судьбу Игорю еще суждена удивительная жизнь. Он утаил от окружающих беду, не сомневаясь, что в конце дня позвонит Михаил, скажет, что прощания не будет, и вывод, который последует из невероятного финта, станет очевидным. Но он ошибся - Михаил назначил точные ориентиры: адрес, дата, время.

Весь вечер, придя домой, Павел вызванивал дальних, случайных и мнимых знакомых - доставал телефоны, раскапывал контакты, писал сообщения, натыкался на пустые места, на чужие квартиры и на возмущенных родственников, но не ощущал неловкости: он был уверен, что все люди, которые хотя бы мимолетно знали Игоря, придут к нему проститься. Подавленной выглядела даже Лида, которая нашла достойные Павловой потери слова.

- Талантливый был человек... во всем, - она вздохнула и замолчала.

На следующий день Павел с Михаилом, втянув головы в плечи, стояли в назначенный час у морга. Сомнений не было, и оглушенный Павел, бессознательно кивая, внимал Михайловым объяснениям, которые тот раздобыл у коллег, и теперь морочил ими голову приятелю.

- Хорошая кончина в нашем возрасте - дай бог. Молодая баба... так и надо.

- Лучше нет, - буркнул разборчивый Павел, вспоминая Любу. Он бы не хотел ассоциировать такую ответственную и разовую вещь, как смерть, со скабрезным персонажем. - Мутное все: история мутная, баба мутная... вся его жизнь - мутная.

Он рефлекторно искал среди траурной толпы кого-нибудь с "Витязя", но скоро понял, что за предприятие отдувались только они с Михаилом. Он знал, что Валера Кожин умер в конце девяностых, что Смоляницкий уехал к сыну в Австралию; ему хотелось выследить кого-нибудь из рыбаковского подразделения, но гнездо, из которого вылетел воспитанник, осталось глухо к питомцу. В публике сновала темная физиономия Ростика, который, натыкаясь глазами на Павла, упорно отворачивался, - и после, вытащив из-под мышки пакет, передал его девушке, в которой Павел узнал затравленную Тоню. Когда Павел подошел, она уставилась в знакомое лицо с таким же вопросительным ужасом, как и в Ростикову свирепую ряху. Павел приветливо улыбнулся, и только тогда она несмело улыбнулась в ответ.

- Вещи отдали, - пролепетала она, показывая Павлу сверток. - Не знаю, что делать. Мама зовет, чтобы ехала домой.

На Павла обратился спокойный свет ее чистых, близко поставленных глаз.

- Главное, решить, - ответил ей Павел. - Такая игра: не думая. Делай и никому не говори, - он отступил от девушки, охватил глазами манкую фигурку и махнул рукой: - И мне не говори!

Время морга было расписано, как на конвейере, и гражданское прощание продолжалось недолго. Панихиды не было - то ли обряд был назначен в кладбищенском храме, то ли далекий от религии Игорь не воцерковился за двадцать лет, что прошли после краха научного атеизма. Михаил поехал на работу, а Павел, которому претила служебная суета, решив посвятить день прочувствованному прощанию с Игорем, воздержался от занятий, которые оскверняли его торжественный настрой. Машину он с утра не взял, предполагая, что у морга может быть поминание. Прогулочной походкой он шел к метро по улице, и на ум явилась глупая мысль, что Игорю в очередной раз повезло - умереть летом, когда новопреставленного провожает природа с листвой, травой, цветами и голубым небом и когда не надо долбить смерзшуюся землю, в которую отмучившееся тело кладут, словно мороженую курицу в холодильник. Эту мысль он отогнал, но осталась вина - он не прощал себе, что, подмечая Игоревы проблемы, легкомысленно решил: "выкрутится", - хотя не мог не знать, что любое везение кончается, когда его безрассудно испытывают на прочность. Хотелось прикоснуться к их общему прошлому, но он не знал, куда идти. К кварталу с детским садом, по крышам которого они гоняли, придерживая на груди веревки с ключами от квартир? К школе? К закрытому кинотеатру? К институту, к "Витязю", к улицам, где они глотали липкое, отдающее в зубные нервы мороженое?

Но к вечеру, рассказывая биографии знакомых, которых он встретил на похоронах, он понял, что успокоился - не зря предусмотрительная Лида накачала его таблетками. А на другой день на Павла свалилось множество дел, и, хотя рвался к родителям, ему почти неделю не удавалось освободиться. Потом он все же выделил вечер субботы и принял список всякой всячины, которую надо было сделать, купить и принести. Приехав, он запарковался у родительского дома и вытащил из багажника тяжелый рюкзак. Дверь не открывали, потом щелкнул замок, и Анна Георгиевна быстро проговорила из-за двери:

- У нас "скорая" - иди на кухню, я сейчас...

Павел прошел в коридор, пробормотав: "однако - ничего страшного..." Скинув ботинки, тихо, в носках, подкрался к комнате, где лежал обездвиженный Вадим Викторович, а бородатый врач, наклоняясь к пациенту, говорил:

- Может, все-таки поедем? Подлечат... прокапают... нет? Тогда подпишите - здесь.

Он прошествовал на лестничную клетку; Павел не успел даже подойти к двери Вадима Викторовича, когда Анна Георгиевна вышла навстречу.

- Подожди, всю ночь не спал - отдохнет. Чаю хочешь?..

У нее был усталый вид, и она заискивающе посмотрела Павлу в глаза. - Послушай... - выдавила она. - Я понимаю, у вас и траты, и ремонт... но я хочу попросить у тебя денег.

Ей было стыдно произносить мольбу, и изумленный Павел тоже застыдился, что довел отношения с родителями до состояния, когда матери неловко обращаться к сыну. Он кивнул - а Анна Георгиевна заговорила, что Вадиму Викторовичу, который почему-то не рассказал сыну о болезни, становится все хуже. Что ему нужна операция, а они затянули со сроками, и теперь придется оперироваться в пожарном порядке, то есть не получится бесплатного лечения. Что восстановление тоже требует средств.

- Конечно, мам, - Павел прервал ее, показывая, что извинительный тон неуместен.

Анна Георгиевна еще рассказала, что операция, кажется, не особенно опасна, а в душе у Павла словно проворачивали бур. Он с тоской думал, что проморгал отцовские недуги и что его долг - зарабатывать деньги. Что о самореализации надо было думать раньше: в его возрасте непозволительно предаваться мечтам о чудо-самолете - и что ему, возможно, придется искать более щедрое и еще более ненавистное место.

В дверь позвонили, Анна Георгиевна пошла открывать, а раздраженный Павел забился в угол комнаты.

- С бооольшим скандалом!.. - загремел в коридоре Генин голос. - В тоталитарном государстве никогда не требовали паспорт, а в свободной России - без бумажки ни шагу!..

Довольный Гена зашел в комнату.

- Ломает? - спросил он, натыкаясь на Павлову безрадостную физиономию. - Я звонил пару раз - шифруешься?

Его выпученные глаза снова вспыхнули, точно осененные открытием.

- Подожди, ты тоже там работал? Расскажешь, что к чему. Я, знаешь ли, решил к дяде Вадиму податься - сальто-мортале такое.

У Павла вырвалось протяжное:

- Чтоооо? - Он решил, что слишком долго обмусоливал "Витязь" и в результате помешался. - С судимостью и под чужой фамилией?

- Да, проблема, - согласился Гена. - Но меня же не за измену родине судили, а судимость сняли уже.

Павел вдохнул в легкие побольше воздуха и завел речь, призванную убедить Гену, что его в поисках собственного "я" занесло не туда. Он говорил вдохновенно, легко выявляя все подводные камни, - потому что аргументы, которые высказывал Гене, он многократно предъявлял самому себе.

- Подумаешь, мне не в падлу, - бросил Гена, легко отметая все доводы. - Задрало все до полного очешуения. Зачем мне ваши зарплаты? Квартирку я сделал... машина есть, - да тоже достало: я ее о столб разобью. Нет, продам: гараж куплю. Вот у бати был гараж!.. Какие люди!.. Какие разговоры!.. Пойду к дяде Вадиму.... договорились уже - поступлю к этой... Марии Андреевне... ну, к любовнице твоей. У нее, знаешь, - планы наполеоновские... и хватка железная.

- Что ты брешешь, какая любовница - пробормотал Павел, уже не понимая, чему удивляться.

- Да ладно - все знают! Такая баба - что ты... своим бойцам как матушка родная.

Глаза горели на бледном лице - глаза страстного жулика.

- Лида пугала, что у тебя видения, - засмеялся Павел, нащупывая, какие карты прячет в рукаве полоумный шулер. Он заподозрил, что в Гениных прожектах было двойное дно, как в шкатулке с секретом.

Тень прошла по непроницаемому Гениному лицу.

- Э, не надо мешать мескаль с самогоном, - фыркнул Гена. - Вставило не по-детски: летал в космос, голубую землю обнимал... Анжелка меня клюквенным морсом отпаивала, глюкозу даже привозила.

Он сжал плечи, словно закрывал что-то от посторонних глаз, - а потом с усмешкой заговорил об алкогольных приключениях. Павел знал, что этот героический эпос может не кончаться никогда. Он, наблюдая за Гениным спектаклем, решил, что именно так он сам прятал бы мистический опыт симбиоза с летучим фантомом. Глядя на Генины ужимки, он верил, что призрак, выбирая очередного поборника, принимает непредсказуемые обличия - одному является в порывах ялтинского шторма, перед другим рассыпает ковер из пьяных галлюцинаций... и никто из самых зорких интеллектуалов не разглядит в неудачнике или в доморощенном прохиндее пастыря странных, на грани мании, миражей.

Гена был доволен, что усыпил Павлову мнительность. Он ушел на кухню, а Павел, сидя в кресле, расставался с планами, которые лелеял еще вчера. Он подумал, что возьмет паузу, но тут же прогнал нечистую мысль - выходило, будто он ждет смерти Вадима Викторовича или Анны Георгиевны, - но все же он сказал себе, что вернется на "Витязь", и неизвестно, когда он закончит дело, которое задумал, но все-таки он обязательно вернется.