# Шоумэнъ

Саша Сотник

Роман о шоу-бизнесе, жизни, любви...

Александр Сотник


ШОУМЭНЪ

(роман)


ПОСЛЕДНЕЕ КУХОННОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

(вместо пролога)


Маша меня жалела. Ласково звала "козюлей".

- Сволочь ты, - говорила она. - Хочешь всех всего лишить! Для тебя важен только ты сам! Кому ты что докажешь?..

- Неважно, - отвечал я. - Достаточно возвысить голос.

- Какой голос? Кто тебя услышит? Тебе все переломают, выбьют и измудохают! На какие шиши тебя лечить? Ты даже на больницу не заработал, не говоря о похоронах!

- Можно подумать, лазарет дешевле морга.

- Тоже мне, Юлиус Фучик! Ну, вякнешь ты пару слов на Лобном месте, ну, загребут тебя в обезьянник... Что, думаешь, на Лубянку? Даже не мечтай! Думаешь, газеты напишут, ящик покажет? Да хрен тебе! А в "мусарне" тебя так оприходуют, что мать родная не узнает. Дадут по чану - ты и сдохнешь. А смысл?

- Тебя послушать, так смысла вообще нет, - сопротивлялся я.

- Конечно! Ты думаешь, что таким образом раскрутишься как артист или писатель? Пойми: это не тот скандальный ход! Вспомни, как бросали в унитаз книги Сорокина!

- Я бы тоже подтирался и бросал. Чрезвычайно мягкая бумага. Но при чем тут раскрутка?! - Я уже почти кричал.

- Только не надо врать. Я все-таки твоя жена.

- Вот именно. Могла бы узнать меня получше.

- Тебя выставят демшизой и упрячут в психушку! - Маша была возбуждена как уголовное дело. - Ты не Ходорковский, чтобы с тобой носились. В твоем случае гораздо честнее прыгнуть с крыши.

- Ненавижу суицидников!

- А то, что ты собираешься сделать - это, по-твоему, не суицид?

- Это позиция.

- В последний раз предупреждаю: плевать им на твою позицию! Хочешь сделать меня несчастной?..

Разговор явно шел по кругу. Признаюсь: границы между упорством и упрямством были стерты для меня всегда. Но люди настолько привыкли уповать на провидение, что почти забыли о собственной воле. Нам выгоднее дробить историю в угоду мнимому сиюминутному спокойствию, трусливо предавая забвению завтрашний день.

В детстве я слышал обрывки отцовских разговоров о мятежном капитане Саблине, что учился с ним на одном курсе в военно-политической Академии, о диссидентах, вышедших на Красную площадь в знак протеста, о Солженицыне, Ростроповиче и Щаранском, и никак не мог понять: чего им не хватает в нашей светящейся счастьем стране? Теперь понимаю: свобода - такая же часть человеческого организма, как и душа.

- Убери кухонный пафос, - посоветовала Маша. - Я это знаю не хуже тебя. Хочешь протестовать - иди к Лимонову.

- Не пойду. Меня смущают его флаги.

- А он и не звал тебя в ЗАГС! Допустим, он тебе противен. Тогда, пожалуйста, Гарри Каспаров!

- Мне кажется, с ним тоже что-то не так...

- Это с тобой не так! У тебя нет работы, вот ты и бесишься! Сядь лучше, книжку напиши, а то тебе читать нечего!..

- И, кстати, почему я - "козюля"?

- Потому что чихаешь по утрам и сморкаешься.

- У меня утренняя аллергия на... жизнь!

Маша еще поворчала, стоя у плиты, а через час принесла обед в комнату: кухонные разговоры не способствуют пищеварению.

С этого момента пошел обратный отсчет дней моей свободы...


Часть первая

ТРЯСКА СТАРИНОЙ


ДЕБЮТНЫЙ МАНДРАЖ


Все артисты волнуются перед выходом на сцену, ведь они выходят на суд зрителя. И не верьте тому, кто утверждает обратное: он либо лжет, дабы вызвать восторг собственной отвагой, либо - вовсе не артист. Для преодоления естественного волнения один выпивает чай с коньяком, второй предпочитает водку, третий банально трясется за кулисами, проклиная однажды избранную профессию.

Певец Саша Белов страдал диареей. Он знал, что от его образа звереют девушки, готовые в порыве страсти порвать в клочья его кожаную куртку; понимал, что обречен на успех посредством многочисленных телевизионных эфиров; осознавал красоту своего голоса, но все равно - страдал.

Перед концертом подходил ко мне с перекошенным лицом:

- Будешь меня объявлять - знай: я в сортире.

- То есть, как?

- У меня тремор. Потяни время.

Я травил анекдоты минут десять. Зрители возмущались: кричали "кончай базарить", "даешь Белова" и "ведущего на мыло". Особенно свирепствовали девушки, скандирующие неприличности в мой адрес. Наконец, на сцене появлялся Белов в неизменной черной кожаной куртке, с саксофоном и туалетной бумагой в руках. Швырял рулон в толпу, подобно серпантину, где его тут же разрывали на части. Концерт был спасен...

...Моя карьера конферансье случилась в восемьдесят девятом: буднично, и как-то сразу. В то время я снял комнату в пятиэтажной "хрущевке" на Кастанаевской улице, в квартире тихого полуслепого алкоголика Валечки. Арендодатель пил не беспричинно, а по случаю обиды. Он ненавидел государство и Людмилу Зыкину. В принципе, сама певица ничего плохого ему не сделала, зато музыкант из ее оркестра посадил Валечку в тюрьму.

Когда-то Валя работал на заводе огранщиком бриллиантов. Его зрение ухудшалось с каждым годом, и однажды упало настолько, что не позволило разглядеть в новом случайном знакомом опасного контрабандиста. Свежий приятель, представившись домристом, предложил огранщику выгодный бизнес: таскать бриллианты с работы и передавать ему, чтобы тот мог их выгодно реализовывать во время многочисленных заграничных турне. Сначала Валечка испугался, но виртуоз медиатора так живо зацепил струны его души, что мастер огранки решился. Первая поездка гастролера увенчалась головокружительным успехом, зато вторая не заладилась уже в аэропорту "Шереметьево - 2". Контрабандист выложил кагэбэшникам все, что знал о происхождении злополучных бриллиантов, и Валечку благополучно накрыли в момент планового выноса очередной партии драгоценных камней. В течение следующих двенадцати лет он тихо ненавидел государство и народные коллективы, неумолимо теряя остатки своего зрения. Вернувшись на свободу, Валентин оформил инвалидность и скромно затаился, предпочитая материть Зыкину и презрительно обходить вниманием последние постановления правительства. Его эскапады в адрес "золотого голоса России" были убийственны:

- Опять что-то сперла и толкнула, - утверждал Валя, видя певицу на экране. - Видишь, какая довольная?

- Откуда такая информация? - робко спрашивал я.

- Дык это... дык, видно же!.. - И метал молнии сквозь толстые линзы очков.

Внезапно в телевизоре нарисовался мой приятель Дима Чумак. Спел что-то про несчастную любовь, и тут же позвонил:

- Ты видел? Как тебе?

- Никак, - говорю. - Плохая песня.

- Напиши лучше, - ничуть не обиделся он. - И вообще, ведь ты актер по образованию?

- Я уж и забыл, что это такое.

- А ты поройся в памяти, тряхни стариной! У меня сольник во дворце АЗЛК, нужен конферансье.

- Их и без меня хватает, - упирался я.

- Они, гады, дорогие, - вздохнул Дима. - Выручишь? Полсотни баксов за концерт. Идет?

Дима был симпатичным двадцатитрехлетним парнем, удачно "зацепившим" сорокалетнюю спонсоршу. Дама была в восторге от его русых кудрей и голубых глаз, в которых отражалась ее ненависть к одиночеству. Даму звали Марина, она торговала морепродуктами. Закармливала Диму черной икрой и свежей осетриной. Ревновала, подозревая в изменах, но неизбежно прощала.

Сначала Дима ей врал о том, что он - родственник экстрасенса Алана Чумака, заряжающего воду и кремы по телевизору. Когда сознался во лжи, Марина раскричалась:

- Не смей никому об этом говорить! Пусть думают, что это так, и все твои песни заряжены.

- Их у меня всего две, - закапризничал Дима.

- Запишем альбом! - Постановила Марина.

Дебютный альбом Чумака попахивал "Ласковым маем", свирепствовавшим на эстрадных подмостках того времени. В нем пелось о тяжелой доле подростка, безуспешно влюблявщегося в нимф-одноклассниц. Одна из песен, носящая пронзительное название "Убитая любовь", доказывала бесперспективность чувств перед буйством страстей мифической девчонки:


Из раны льется кровь,

И я кричу сквозь силу:

"Верни мою любовь,

Ведь ты ее убила!.."


Смертность в его произведениях превышала все мыслимые нормы естественного выживания. Герои песен влюблялись только для того, чтобы после расставания застрелиться, повеситься, утопиться или вскрыть вены. Когда я спросил Диму "тебе их не жалко?", он снисходительно ответил:

- А что? Их у меня полно...

Полсотни долларов могли поправить мое плачевное положение на целую неделю, и я согласился. Нашел в гардеробе приличный костюм цвета гробовой доски, и в назначенный день приехал во Дворец культуры. До начала концерта оставалось два часа, но встретившая меня у служебного входа пышногрудая блондинка возмутилась:

- Почему так поздно? Ведете себя как "звезда"!

- Падшая, - уточнил я.

- Вы что, трезвый?

- Это, - говорю, - легко поправимо.

- Не вздумайте. Почему вы такой молодой?..

- Лет через пятьдесят состарюсь, - пообещал я.

- Безобразие, - заключила она. - Как Марина это терпит?

- Кстати, - спрашиваю, - где она?

- Здесь. Это я. Детский сад, штаны на лямках!..

- Очень приятно! - Я пытался ее успокоить: - Не волнуйтесь, мы знакомы с Димой еще по музыкальному училищу, где я учился на актерском, а он - на струнном отделении. Он знает, кого приглашать, так что - не подведу.

- Еще бы! Только попробуйте! - Заявила она таким тоном, что мне почти захотелось подвести.

Дима ждал меня в гримерке. Он был бледен. Признался:

- Боюсь от стыда провалиться.

- Раньше надо было думать, - резюмировал я.

- Все билеты проданы! - Ужасался он. - Это катастрофа!

Марина строго меня наставляла:

- Димочка - гений, а все гении - трусы. Его надо продать на уровне Шатунова! Сможешь?

- Все так серьезно? - спрашиваю.

- А как же! Ты видел афиши?

- Не посчастливилось.

- Его песни оздоровляют, они заряжены положительной энергией, - тараторила Марина.

- А вас не смущает тема подросткового суицида, превалирующая в творчестве гения? - осторожно спрашиваю.

- Вот именно! - Обрадовалась спонсорша. - Через вербализацию подсознания мы избавляемся от дурных мыслей и возвращаемся к полноценной жизнедеятельности.

- Весьма спорно, - изрек я, чем навлек на себя искренний гнев:

- Вы кто: критик или конферансье? За что вам платят?

Пришлось ретироваться. Оставшиеся полтора часа я был вынужден наблюдать за страданиями солиста. Лицо Димы раз в пять минут регулярно меняло цвет с красного на зеленый и обратно. Иногда ему удавалось окраситься в эти цвета одновременно. Руки его дрожали, из носа текли сопли. Он сморкался и, тряся непутевой головой, повторял:

- Аншлаг - это безумие...

Марина принесла ему валерьянки. Дима выпил и посинел. Поклялся, что умрет на сцене как Мольер. Марина витала над ним подобно фее:

- Димочка, умоляю: любой каприз после концерта!..

Скажу сразу: полуторачасовое выступление - это сложно. Тем более, если у тебя нет ни музыкантов, ни подтанцовки. Ни на то, ни на другое Марина денег не дала. Я вышел на сцену и, стоя в ярком луче прожектора, торжественно объявил:

- Лечение души от суетливой каждодневной муки - вот предназначение автора и исполнителя песен, который сейчас явится вашему взыскательному взору...

Эту абракадабру, написанную на бумажке неразборчивым почерком, заставила меня произнести Марина. Она стояла за кулисами и вслушивалась в каждое сказанное мною слово. Лишь однажды я сбился, назвав красивую любовь "сивой". И вообще: что у Марины было в школе по русскому?

Она встретила меня за кулисами, показывая кулак:

- Ты что, читать не умеешь? Что ты молол?

- Что было, то и молол, - отвечаю.

- Зачем ты назвал Диму каплей свежей волны?

- Ты же сама так хотела! - Я тоже перешел на "ты" без предупреждения.

- Да, но почему - капля? - возмутилась она.

- Это образ, импровизация.

- Больше никаких капель, - приказала Марина. - Все пошлости согласовывай со мной.

Мне было все равно. Правда, спустя минуту мое равнодушие уступило место волнению за артиста. От страха Дима напрочь забыл слова. На сцене он был подобен Тесею, узревшему голову Горгоны. Певец невпопад открывал рот и выкатывал глаза, силясь попасть в фонограмму, звучащую в колонках. Помимо этого, у него развилось общее окоченение. В принципе, трагическая тема композиции соответствовала поведению исполнителя, и поначалу зритель решил, что подобная пластика вполне органична. Но уже на следующей песне первые ряды охватило беспокойство: болезнь Дмитрия Чумака явно прогрессировала, стремясь угробить вокалиста прямо у них на глазах. При этом энергичная мелодия только усугубляла подозрения. Партер сочувственно зашептал, а неблагодарная галерка выкрикнула несколько издевательских реплик. Марина скомандовала:

- Срочно спасай положение.

- Как? - спрашиваю.

- Не знаю. Сделай что-нибудь. Солги или спошли.

По окончании второй композиции я вылетел на авансцену и, отобрав микрофон у полуживого дебютанта, включил магию вранья:

- Да, дорогие зрители, - вещал я, - именно так действует энергетика толпы на подлинного экстрасенса. Не удивляйтесь такому состоянию, ибо оно отражает натиск ваших флюидов!

Зрительный зал недоверчиво загудел. Я продолжил:

- Лечение от стресса несет некий побочный эффект, но не станем рассматривать кухню под микроскопом. В конце концов, таинство ценно тем, что сокрыто под его покровом!

Первые ряды вежливо зааплодировали. Галерка, устыдившись, заткнулась. Я вернул микрофон Диме, шепнув ему "только молчи". Снова заиграла музыка, и певец, обретя второе дыхание, сумел довести концерт до финала. Какая-то хромая девочка преподнесла Чумаку чахлые гвоздики. Заявила, что ей стало легче. Дебютант, заикаясь, ответил:

- Спас! Ибо большое!

Оваций не было, но ощущение катастрофы улетучилось. Марина протянула мне пятьдесят долларов:

- Держи, может, еще пригодишься.

Дима поблагодарил:

- Ты меня спас...

- Ибо не за что, - ответил я.

По крайней мере, неделю можно было жить, перебиваясь с хлеба на консервы. Я тут же метнулся в гастроном. Купил яйца и колбасу. В винном отделе уговорил пожилую девушку продать мне водку из-под полы.

- Не положено: поздно, - сказала она.

- Помогите начинающему алкоголику, - взмолился я. - Вообще-то, я водку не пью: я ею запиваю.

- Смотри, сынок, не скатись по наклонной, - строго улыбаясь, предупредила продавщица, забирая рубль сверху.

Валечка, увидев бутылку, зашептал:

- Не верю, что ты не угостишь!

- Отчего же? - спрашиваю. - Я жмот от природы. Но сегодня присоединяйся.

- Опять я за свое, - вздохнул он, садясь за стол. - Печенка меня не простит. Ну, чтоб не колом, и не проснуться голым!.. - И с вожделением выпил. Поморщившись, сообщил: - Вот мы тут пьянствуем, а французы, между прочим, мучаются, изобретая напиток от бодуна.

- У нас это называется рассол, - говорю. - Его изобрели тысячу лет назад.

- Отстают французы, - расстроился Валечка и загрустил.

...Когда-то шоу-бизнес был экзотическим порождением заграницы. В Советском Союзе активно презирали стиляг, осуждая по партийным разнарядкам. Они подпольно слушали джаз, мечтая выгодно продать Родину. Потом появились битломаны и хиппи. Их мечты оставались прежними и столь же несбыточными. Фарцовщики, неистово пугаясь Уголовного кодекса, бесстыдно наживались на тамошнем "виниле" и джинсах "Ле Купер". Советские же люди упрямо продолжали любить Кобзона и Магомаева, Ротару и Пугачеву. И вдруг все рухнуло. Шоу-бизнес ворвался в "совок" подобно разрушительному торнадо, пронесся по городам и весям страны, собрав, словно опавшие листья прошлой эпохи, шальные купюры, и растворился в атмосфере всеобщего недоумения.

Ваш покорный слуга - обычный конферансье, вышедший из закулисья советской эстрады. А значит, как любому автору и артисту, ему не чужд дебютный мандраж. Совмещение реальности и вымысла - свойство моей профессии, поэтому не обижайтесь. В конце концов, сей роман - не реверанс завтрашнему дню и уж, тем более, - не поклон в адрес прошлого. Скорее, легкий пробег по знакомой клавиатуре...


ГАСТРОЛИ-МАСТРОЛИ


Терпеть не могу, когда артисты обманывают зрителей. Но иногда они все-таки лгут: и чем мельче исполнитель, тем масштабнее ложь.

Дима Чумак любой риск считал авантюрой, а тут еще пригласили в Армению, от чего он пришел в громкий ужас:

- Ну ладно еще Ереван! - Жаловался Дима. - Но Ленинакан - это самоубийство!

- Тебе не привыкать умирать на сцене, - съязвил я. - И потом, им тоже нужен праздник!

После разрушительного Спитакского землетрясения прошло два года, и Дима доказывал, что тамошний народ совершенно одичал:

- Это же семь километров до границы с Азербайджаном! У них там Карабах! Война, трупы и руины! Если ты такой смелый - поехали с нами! И только попробуй откажись - я на всю жизнь покрою тебя пятном презрения!

В минуты испуга Дима становился возвышенным. Позже признался:

- Никто из ведущих не хотел ехать, а ты безбашенный.

За сутки до отъезда спонсорша Марина предупредила:

- Не вздумай строить армянам глазки.

- Договорились: только рожи. Все равно мужики меня не интересуют.

- А кто? - Ужаснулась она. - Только попробуй! - И сообщила, что с нами на гастроли едет группа "Мираж".

В то время по стране гастролировала как минимум дюжина липовых "Миражей", изображающих игру на гитарах и маленьких клавишных инструментах, именуемых в народе "расческами". Неискушенный зритель рыдал от счастья, слыша знакомые аккорды, а эстрадные ловкачи щедро набивали карманы шальными деньгами. В августе девяностого эти бумажки еще кое-что стоили...

Во "Внуково" было много народу. Назойливая суета усугублялась нервозностью Марины.

- Где "Мираж"? - Злилась она.

- Вышел в тираж, - пошутил я.

- Дима, ты глянь: ему еще смешно!

Ох уж мой длинный язык! Именно из-за него я вечно терял в деньгах и перспективе заработка. Люди, что поумнее, еще могли меня простить, но Марина сделала окончательный вывод, что я - принципиальный алкаш.

- Ты - русский лапоть, - пригвоздила она, - и интересы у тебя соответствующие!

- Ты по поводу щей? - спрашиваю.

"Миражисты" явились за пятнадцать минут до окончания регистрации. Марина расцвела. Особенно ее влекло к высоченному парню, затянутому в черную кожу по самое горло. Его невзрачное лицо пересекал длинный глубокий шрам. В принципе, он мог бы без грима сыграть Франкенштейна.

- Володенька! - Заверещала Марина. - Я вся испсиховалась!

- Расслабься, - небрежно отозвался Володенька, изображая широкую улыбку, от чего его лицо едва не раскололось надвое. - Я Натаху в "Интуристе" выловил. Она там с америкосами зависла: напрочь забыла про гастроли.

Франкенштейн вывел из-за спины полупьяную блондинку:

- Вот, полюбуйся...

- Ерунда! - Марина махнула рукой. - За полтора часа протрезвеет. У меня кофе в термосе.

И тут я вновь неудачно встрял в разговор:

- Простите, - говорю, - а где же Гулькина, солистка группы?

- Что это за клоун? - спросил у Марины Франкенштейн.

- Ведущий, - презрительно ответила она.

- Вот и веди нас к самолету, - нагло заключил Володя.

Существует тип людей, убежденных в собственной безнаказанности. До определенного момента им неумолимо везет: их не ловят на мошенничестве, не осуждают и даже не бьют, что внушает им веру в свою исключительность. Но внезапно наступает миг, когда критическая масса сотворенных ими гадостей обрушивается на их головы, обнажив абсолютную беспомощность перед лицом развязки. Тогда они призывают мир к состраданию и благородству, но тщетно: глухое всеобщее безразличие оставляет их один на один с безжалостной судьбой. Года через три я услышал, что Володя обманул люберецких бандитов; некоторое время скрывался, переезжая с одной квартиры на другую, но в итоге его нашли и "замочили по полной программе". Я и процесс убийства-то плохо себе представляю, а уж насчет "полной программы" даже думать не хочу!..

Но в те дни, что я описываю, Володя был полон сил, хамства и преступной энергии. Ко мне он прицепился еще на подходе к трапу:

- Посмеши меня в дороге, а то настроение хреновое.

- Соперничать с твоим зеркалом? - Спрашиваю. - Ни за что!

Как только взлетели, Дима затрясся:

- Мы точно грохнемся. Наши останки разметает у подножья Арарата.

- Ты что, впервые в воздухе? - Поинтересовался я.

- Мне уши мешают летать. У меня же абсолютный слух! Слышишь, как скрипит крыло?

- По-моему, тебе кажется...

- Ты глухой, тебе легче. Оно скрипит в "ми-миноре".

Марина на меня шипела:

- Зачем ты его заводишь? Не видишь, артист в депрессии! Димочка, успокойся: крылья крепкие...

- Ненавижу миноры, - закатывал глаза гастролер.

Посадка была мягкой. Чумак порозовел и отвесил пару неуклюжих шуток. Нас встретили у трапа трое армян. Один из них был весел и разговорчив, двое других оказались бородатыми молчунами.

- Гагик, - представился весельчак. - Ми любим артистов-мартистов, гастроли-мастроли. У вас все будэт: гостиница-мастиница, коньяк-маньяк, все! Идем за мной!

- Маньяка нам еще не хватало, - заворчала Марина, а Гагику невпопад польстила: - Мы знаем, что у вас красивый город.

Гагик грустно опустил глаза:

- Был красивый, э! Сейчас разруха. Горбачев обэщал восстановить, но - э-э! - он хлопнул себя по ляжкам. - Поедем, сама увидишь!..

Из окна автобуса мы наблюдали то, что осталось от когда-то современного города. Половина домов лежала в руинах. Это были страшные и одновременно странные разрушения: если в первом подъезде пятиэтажного дома жили люди, то второго подъезда могло не быть вовсе, либо он пребывал в полуразрушенном состоянии.

- Что тут творилось, э! - подавляя горькие эмоции, рассказывал Гагик. - Земля смэшалась с кровью. Столько молодых погибло! Школьники на уроках, студэнты в институтах!.. Мой сын... - Он едва сдержал слезы.

- Я же говорил: одичали, - шепнул мне Чумак.

- Заткни свой цивильный фонтан! - Разозлился я.

Мы подъехали к старому каменному двухэтажному зданию. Гагик пояснил:

- Это гостиница. Единственная, что осталась в Гюмри.

- Где, где? - переспросил я.

- В Гюмри, - повторил он. - Нэ называйтэ наш город Лэнинакан: у нас нэ любят...

Внутри гостиницы стены были обшарпаны настолько, что я ощутил себя туристом, попавшим в средневековье. Запах лепешек и жареных макарон, приправленных кинзой, проникал в помещение через распахнутые окна: на улице в десятке метров от входа располагалось открытое кафе.

Мы получили ключи от номеров и поднялись на второй этаж. Мне предстояло поселиться с "Миражистами".

Володя был мрачен.

- Стремно, - сказал он. - Надо выпить. - И достал из дорожной сумки бутылку портвейна. Залпом заглотил половину, даже не поморщившись.

В комнату влетела Марина. Затараторила:

- Надо составить программу: кто за кем. Все билеты до единого проданы.

- Когда гонорар? - спросил Володя, меланхолически зевая.

- После концерта.

- Не пойдет. Мы, вообще-то, жопами рискуем. Надо бы вперед.

- Ладно, посмотрим. - Она обратилась ко мне: - Знаешь какое-нибудь приветствие по-армянски?

- Понятия не имею, - говорю.

- Я по-грузински матерюсь, - сообщил один из "Миражистов", невзрачный волосатик. - Прохиляет?

- Боюсь, что нет, - отвечаю. - Вдруг они поймут?

- Зарежут на хрен, - расстроилась Марина.

- Гагик еще здесь? - спрашиваю.

- Кажется...

- У него спрошу.

Теперь я умею красиво сказать "барэв дзэз танкагин барэкамнэр". Это что-то вроде "добрый день, дорогие друзья". Если, конечно, я не ошибаюсь. Ну, а что такое "цаваттанэм" - полагаю, знают все...

Первые два дня концерты проходили на стадионе. Десятитысячная толпа заполнила трибуны и рычала как многоглавый дракон. Среди публики большинство состояло из бородатых мужиков с автоматами. Меня прошиб озноб.

- Зачэм боишься? - Отреагировал Гагик. - Это фэдаины, наши солдаты. Они воюют за Армэнию. Тэбя не убьют, потому что уважают.

- Я для них артист-мартист? - спрашиваю.

- Правильно! - Обрадовался он.

После моего приветствия толпа подняла вверх автоматы и пустила в небо длинную очередь. Странно, но на сцене я никогда не испытывал страха: он полностью оставался за кулисами. Именно поэтому меня не охватила паника - напротив: я помахал рукой автоматчикам и предупредил:

- Если будем так шуметь, не услышим музыки!

И толпа притихла. Дима Чумак, дрожа всем телом, вышел на сцену под бурные аплодисменты. Публика с достоинством вытерпела его песни и проводила, благодарно постреливая вверх. Я объявил "Мираж". После моих слов толпа истошно взвыла и ринулась к сцене, чуть не сметя на своем пути пост звукорежиссера вместе с пультом и кассетником, тщательно спрятанным под столом. У меня за спиной взорвалась граната. Услышав свист осколков, рассекающих воздух, я постарался как можно быстрее покинуть сцену. Музыканты во главе с Володей вышли на площадку под оглушительный рев. Сделав вид, что подключили гитары и электронные барабаны, встали с видом триумфаторов. Клавишник с "расческой" наперевес даже не стал изображать процесс подключения к электричеству. Грянули первые аккорды, и на сцене, пританцовывая, появилась Наташа - вся в черном: короткой юбчонке и жакете. Большие черные очки почти скрывали ее лицо: Марина решила, что так будет лучше во избежание неприятностей.

Наташа пела о том, как узами общих тайн ее связала музыка с каким-то мифическим парнем. Из песни было непонятно, кто он: ее кавалер, поэт или композитор. Но народ бушевал, кричал и подпевал. Бородатые федаины меняли автоматные рожки один за другим. Говорят, канонада была слышна в соседних селах. Эта вакханалия продолжалась сорок минут, пока Наташа не раскланялась, и музыканты не устремились вслед за ней прочь со сцены. Публика выла "давай еще", заглушая саму себя автоматными очередями.

Я должен был выйти в последний раз и объявить об окончании концерта. Уже на подходе к сцене к моему белому пиджаку прильнул мальчик с окровавленным лицом.

- Дядэнька! - Кричал он, расплываясь в счастливой улыбке. - А завтра Наташа будэт?

- Будет, будет, - пообещал я. - Кто это тебя так?

- Это нэчаянно, прикладом, - махнул рукой он и, подпрыгнув от восторга, побежал к ватаге сверстников, стоявших неподалеку: - Ара, ара, она будэт!..

Толпа встретила мое появление с воодушевлением. Однако пришлось ее огорчить. Неодобрительный свист пронесся по трибунам после моих прощальных слов, но я упредил их недовольство - собрал остатки природного оптимизма, бодро сообщив:

- Но мы с вами не прощаемся. Мы говорим "до завтра"! - И рванул со сцены, бегом преодолев расстояние до помещения администрации, где меня ждала Марина, и уже оттуда вместе с ней помчался к выходу. На улице стоял красный туристический "Икарус". Мы влетели в салон, закрыли за собой дверь, и Марина напряженно скомандовала водителю:

- В гостиницу! Быстро!..

В номере нам не позволили расслабиться многочисленные поклонники. Они стучали каждые десять-пятнадцать минут и, краснея от смущения, интересовались:

- А гдэ увидеть Наташу?

- Не знаю, - отвечал Володя. - Этой информацией обладает только администратор.

- А гдэ администратор?

- Где-то здесь... - Он неопределенно пожимал плечами.

- Вы пэрэдадите ей цвэты?

- Если увижу.

- А коньяк?

- Коньяк - обязательно!..

К полуночи мы осушили не менее пяти бутылок "наташиного" коньяка. Собственной выпивки у нас не было: Марина категорически запретила покидать номер после одиннадцати вечера.

На следующий день концерт повторился с предельной точностью - словно кто-то перемотал пленку фильма назад: те же стрельба, рев толпы и даже мальчик, - только лицо его на сей раз было не окровавленным, а банально грязным. До гостиницы нас довез уже знакомый красный "Икарус".

В номере Володя куда-то засобирался: нервно посматривал на часы и что-то бубнил себе под нос.

- Нам же запрещено выходить, - робко начал я.

- Провел концерт - заткнись, - грубо оборвал меня он.

В половине двенадцатого он вышел из номера и не появлялся до утра. Явился часов в семь абсолютно пьяный. Повалился на кровать, заржал:

- Ну, башлевые мудилы!.. - И тут же отрубился.

Где-то в восемь прискакала Марина. Ее глаза остекленели от ужаса:

- Это звездец, - шепотом кричала она. - Это полный звездец!

- Что случилось? - Спрашиваю.

- Ты должен что-то сделать, иначе первым зарежут тебя!

- Да что произошло?!

- Сегодня последний концерт в здании драмтеатра.

- Спасибо, я в курсе.

- Мы специально это сделали, чтобы пресечь ажиотаж. Но теперь ничто не поможет.

С трудом я добился от нее дельной информации. Наш концерт был запланирован на пять часов вечера, а двумя часами позже в Ереване начинался концерт настоящего "Миража". Короче, авантюра приобретала очертания плачевного финала. И, какой бы глупой ни была Марина, она говорила правду: первым за обман всегда достается тому, кто объявляет артистов. Главным лжецом оказывался я - а, стало быть, и львиная доля праведного гнева должна была неизбежно обрушиться на мою голову. Мне взгрустнулось. Марина потрясла меня за плечи:

- Что ты встал как чурка? Шевели мозгами, пока они еще есть!

Я сел за стол, налил воды из графина. Выпил. Обуздал надвигающийся страх. Постарался взять нейтральный тон:

- Значит, в Ереване? В семь часов? Это точно?

- Я же тебе говорю!.. Ну, ты дубина!

- Давай без оскорблений. Предлагаю сообщить об этом публике.

- Ты что, психически рожденный? Они же тебя гранатами забросают! - Вопила Марина.

- Насколько мне известно, до Еревана полчаса лету, - втолковывал я. - Исходя из этого, предлагаю: группа "Мираж" работает первым номером, раскланивается и как бы едет в аэропорт, а на самом деле прячется в гостинице и сидит тихо. Мы спокойно заканчиваем концерт и так же, шурша, возвращаемся. А утром свинчиваем, пока нас не прибили.

Марина помолчала, потом кивнула:

- А ты не идиот. Рискнем. А Володю я лично пришибу. Он Наташку федаинам продал.

- В смысле?

- Вывез ночью в горы. Уж что они там с ней делали - не знаю, но в городе уже говорят...

- Что именно?

- Вплоть до суммы. Жадная сволочь. Мы с ней об этом не договаривались! Когда проспится, пусть ко мне зайдет.

- Наташа?

- Да ну тебя!..

За час до начала представления мы уже сидели в гримерках. Заглянула Наташа. Ее левый глаз был тщательно загримирован от следов ночного ущерба. Спросила:

- Где Марина?

- Не знаю, - говорю. - Глядя на тебя, подумал, что вы с ней уже виделись...

- Хохмач хренов, - фыркнула она, поспешно надевая черные очки.

Дима Чумак, как всегда, страдал. Поклялся, что ноги его не будет на Кавказе.

- Не торопи события, - мрачно отозвался Володя. - Для этого их еще нужно унести.

Как я и предполагал, мое объявление о концерте "Миража" в Ереване не вызвало никаких подозрений - напротив: публика воодушевилась и потребовала немедленного появления своих любимцев, что те и сделали. Солистка выглядела слегка утомленной, но лошадиные взбрыкивания гитаристов удачно переключали внимание зрителей. По окончании их выступления, я еще раз напомнил, что артисты торопятся на самолет. Наташа послала в зал воздушный поцелуй и скрылась за кулисами. Чтобы как-то остудить толпу, я рассказал пару политических анекдотов, после чего ввернул неуместный пассаж о философии жизни и призрачности бытия. Таким образом, я подвел публику к неизбежности появления на сцене Димы Чумака. Вручив солисту микрофон, я удалился за кулисы. Посмотрел на часы. Было ровно шесть вечера. У меня оставалось полчаса до окончания концерта, и я мог вполне позволить себе попить чай.

Войдя в гримерку, я взял в руку электрический чайник и налил в чашку кипяток. Поставил чайник на стол. Тот отъехал в левую сторону. Удивившись такой самостоятельности неодушевленного предмета, я вернул его на прежнее место. Чайник упрямо отъехал туда же. Я услышал надвигающийся гул, сопровождаемый звоном хрусталя. Звон исходил от люстры, что свисала с потолка, а вот гул... На стене треснула штукатурка, и тонкой острой змейкой поползла вверх к потолку...

Дверь в гримерку распахнулась, и в проеме показалось бледное лицо Чумака:

- Саня! Землетрясение! Валим отсюда!..

Солист исчез так же молниеносно, как и появился. Я бросил чашку с кипятком на пол и метнулся к выходу. Между тем, справа и слева от меня зашатались стены; раздался жуткий треск, словно кто-то прошибал их танковой броней. Со стороны фойе послышался звон бьющихся витринных стекол. Я бежал по длинному коридору, который двигался и стонал как в комнате ужасов. Следом за мной вереницей бежали люди. Наконец, я оказался на лестничной площадке, и уже хотел двинуться вниз, на первый этаж, но слева на меня навалился двухметровый мужик. Его лицо белело как свежевыстиранная простыня, глаза были закрыты. Я схватил его под мышки и потащил вниз. Мимо пробегали люди, и у меня от ужаса не хватило сил позвать на помощь. Уже спустившись на первый этаж, я увидел, что по фойе навстречу мне бежит Гагик. Что он кричал, я не понял, но, подбежав, ловко подхватил бесчувственного мужика за ноги и потащил вместе со мной к выходу. Витрины фойе были разбиты, и мы выбрались на улицу в считанные секунды...

Спустя пару минут гул прекратился. Гагик хлестал мужика по щекам:

- Ара, э... Вставай, ара, э... - И добавлял что-то по-армянски.

Наконец, тот очнулся. Повращал глазами и, слегка приподнявшись, что-то сказал. Гагик указал на меня. Мужик вскочил на ноги и сгреб меня в охапку, приговаривая:

- Шура-джан, брат!.. Цаваттанэм, Шура-джан!..

- Пусть будет цаваттанэм, - тупо соглашался я.

- Не уходи! Стой здесь, я сейчас вернусь! - Он кричал мне в ухо, рискуя оглушить.

- Не уйду, - говорю, - даже если все провалится!..

Я и сам плохо соображал. Понимал только, что нам крупно повезло: ведь могли бы и накрыться медным тазом. Или театром, что, впрочем, не легче...

- Люди телами витрины разбивали, э... - Рассказывал Гагик. - Я сам видел. Как никого нэ разрубило?

К нам подбежал Дима Чумак. Его лицо было перекошено от пережитого страха. Мое, наверное, выглядело не лучше.

- Я думал, что завел публику! - Сообщил он. - Они сперва были веселые, а потом точно озверели. Поперли всей толпой на сцену, и погнали меня за кулисы. Думал, затопчут.

Уже потом Гагик объяснил, что зрители обратили внимание на бешено раскачивающийся над сценой зеркальный шар. В зале мгновенно возникла паника, породившая животный страх толпы...

К нам подъехала черная "Волга". Из передней двери выскочил уже знакомый мне двухметровый и закричал:

- Шура-джан, Гагик-джан, поехали! Будэм пить, кушать, все что хотите!..

- Неудобно как-то, - говорю, - я без администратора ничего не решаю.

- Гдэ администратор? Всэ поедут! Всэ будут пить и кушать!

- Нэ обижай человэка, - шепнул мне Гагик, а вслух сказал: - Ара, сейчас поедем! Артистов забэрем и поедем, да?

"Миражистов" пришлось оставить в гостинице, а мы с Чумаком, Мариной и Гагиком сели в предоставленный нам микроавтобус. Двухметровый, усевшись напротив меня, говорил без умолку:

- Я ничего нэ помню. Наверное, упал. Как ты мэня тащил? Ты малэнький, слабый. Тэбэ кюшать надо! Ничего, Шура-джан, сэйчас приэдем, будет шашлык-машлык, вино-мино, водка-модка, все будэт. Мэня Вазген зовут! Мой отэц - дирэктор спиртзавода! Его все знают! Гагик-джан, знаэшь мой отец?

- Ара, ну? - воздел руки Гагик, исключая всякие сомнения.

- А коньяк-маньяк будет? - уточнил я.

- Э, как не будэт, слюшай? - подтвердил Вазген.

Мы подъехали к каменному забору. Водитель посигналил, и открылись железные ворота. Оказавшись во дворе внушительного двухэтажного дома, мы вышли из машины. Вазген не унимался:

- Ужэ все готово, дарагиэ! Проходитэ в дом, будьте моими гостями!..

На первом этаже в большом зале был накрыт огромный стол. Никогда в жизни я не видел такого количества выпивки и фруктов одновременно. Хозяин рассадил нас вдоль стола, знакомя с друзьями и родственниками.

- Это мой брат Армен, - представлял он. - Он мастер по шашлыку, у нэго свой бизнес. Садись, Ара, да?.. А вот мой дядя Гамлет Вазгенович. Большой человек, слюшай! Начальник милиции, понимаешь. Отэц в Ереване сейчас, но как приэдет - познакомлю. Я хочу сказать тост про моего русского брата. Шура-джан, мы теперь - братья!..

Гагик наполнил вином большой бокал: настолько большой, что я даже испугался.

- Пей, дарагой, - улыбнулся Гагик.

Тост в свою честь я не запомнил - тем более что повторять его бессмысленно. Далее последовали речи гостей. Брат Вазгена Армен выпил за новых друзей, Марина не придумала ничего лучше, чем брякнуть про нерушимые культурные связи. В принципе, я - только "за", но к чему так официально? Следом за ней слово взял Гамлет Вазгенович. Начальник милиции был фундаментален. Его объемный живот навевал мысль о мощи сумиста.

- Друзья, - начал он. - Вэсь мир трясет. Но ни одно потрясэние нэ страшно, если рядом дарагой человэк. Сэгодня русский, не могу сказать богатырь, но настоящий сударь-мударь вынэс моего плэмянника из самого ада. - Он обратился ко мне: - Как смог, слюшай?

- Мне, - говорю, - Гагик помог.

- В знак моего к тэбэ глубокого уважения, - продолжил дядя Гамлет, - хочу подарить тебе пистолэт. Чтобы никто в Москвэ не смог тебя обидэть!

И начальник милиции протянул мне "Макарова", шепнув на ухо:

- Осторожно, заряжэн, слюшай...

- Спасибо, - смутился я, - но на досмотре его все равно отберут.

- Шура-джан, какой досмотр? - искренне удивился дядя Гамлет. - Я уже тэбя досмотрэл!..

В ответном слове я попытался раскрыть тему великого армянского народа, что вызвало бурный интерес у его представителей. По их словам выходило, что все гении - армяне. По крайней мере, Гагик поручился за Пушкина, а Гамлет - за Наполеона. Кандидатуру Гитлера с презрением отмели.

Мы пировали до утра, и мне стоило немалых дипломатических усилий, чтобы вернуть Гамлету его "Макарова". Странно, но никто не обсуждал последствия минувшей стихии: либо не оказалось пострадавших, либо сыграла странная привычка. Даже Гагик не захотел об этом говорить:

- Баллов сэмь, - вяло констатировал он. - Ерунда...

А на рейс мы действительно попали без досмотра: нас довезли до самого трапа. Дима Чумак сокрушался:

- Зря ты пистолет не взял!

- И что бы я с ним делал? - спрашиваю.

- Не знаю. Мне бы подарил: от Маринки отстреливаться...

- Поэтому, - говорю, - и не взял.

До Москвы летели как в трамвае: в салон набились многочисленные родственники пилотов. Они стояли, держась за спинки кресел, и время от времени предлагали в пластмассовых стаканчиках алкогольный "Тархун":

- Дима-джан, дарагой, ты так поешь, э! Выпей, да?.. Твое здоровье!..

Во "Внуково" веселая армянская толпа мгновенно рассеялась, и я вновь ощутил привычное тоскливое одиночество. Москва смотрела на меня подозрительно и вприщур. Иногда осекала словами "куда прешь?". Впрочем, спустя полчаса я уже не обращал на это внимания: природная способность к ассимиляции взяла свое.

Прощаясь, Чумак не упустил шанса пожаловаться:

- Тебе хорошо: завтра отоспишься, а у меня съемка в восемь утра. Как бы не проспать...

- А ты, - говорю, - заведи будильник-мудильник!

На память от Вазгена у меня долгое время хранилась бутылка "Наири". Правда, лет пять назад ее пришлось выпить в связи с каким-то жизненно важным событием. С каким именно и с кем - уже и не помню.


ЛЕПОТА НА ПАРУ ЛЕТ


Народ травил политические анекдоты. В принципе, это нормально: во всем мире вассалы рефлексируют своих сюзеренов. Однако в России носитель властных полномочий свят и неприкасаем, и проклят тот, кто плюнул в его позолоченный нимб!

Мои родители жили в Вязьме. Это в двухстах километрах от Москвы. Разумеется, в шестидесятитысячном городе меня знали многие. Знали, к примеру, что я не чужд шоу-бизнесу; сочиняю злободневные песенки под гитару, веду концерты и гастролирую. Знал об этом и директор местного клуба Витя Малиновский. Он позвонил мне как земляк:

- Саня, что ты делаешь двадцать третьего февраля?

- Вроде бы, ничего, - говорю.

- Приезжай к нам, у нас тут банкет намечается. Поздравишь ветеранов, что-нибудь споешь. Извини, но заплатить мы не сможем. Ты ведь наш земляк!..

Институт землячества, насколько я понял, исключает финансовые отношения. А в связи с отцом-военнослужащим, ведшим кочевую жизнь по разным гарнизонам страны, мне с легкой душой могут звонить земляки из Магнитогорска, Новосибирска, Челябинска, Уфы, и еще полдюжины городов. Так что милости прошу! Но в тот момент я подумал, что торчать в Москве без дела бессмысленно, и согласился.

- Будут ветераны, - обещал Малиновский. - Будет секретарь горкома!

Последнюю фразу он произнес так, словно речь шла о мэре Парижа. Взволнованно поинтересовался:

- У тебя есть в репертуаре что-нибудь патриотическое?

- Да! Кантата о крушении статуи Свободы.

- Это не нужно: ветераны не поймут. А, скажем, о героизме солдат и матросов?

- Ну конечно: "Злые трезвые матросы затащили в винный погреб экстремистку Коллонтай"...

- Черт с ним, на месте разберемся...

И я поехал в Вязьму. Через четыре часа зашел в родительскую квартиру. Отец удивился:

- С чего это вдруг?

- Тебя поздравить приехал, - говорю. - С днем советской армии.

- Не издевайся над геморроем моего прошлого, - нахмурился папа. - Лучше расскажи, как дела.

А дела обстояли кисло: уже месяц как я сидел без работы, проедая последние гастрольные деньги. Разумеется, Валечка мне в этом активно помогал. В том смысле, что - пропить. Сообщил отцу про Малиновского.

- Я слышал, что готовится ветеранский шабаш. - Батюшка был категоричен. - Там будет ветеран НКВД Лепота. Стукач с большой буквы. Так что выступай без политических деклараций, а то я тебя знаю.

Я пообещал. В назначенное время пришел в клуб. Малиновский встретил меня широкой улыбкой трезвого неврастеника. Он напоминал проснувшегося от страха суслика. Но при этом пытался изобразить светского льва. Его густая грива была выкрашена в черный цвет. Вообще-то, от природы он был рыжим, но свое естество предал давным-давно. На лацкане его синего пиджака алела гвоздика - спутница тревог. А причина для беспокойства была очевидной: секретарь горкома отказался от увеселительных мероприятий.

- Он какую-то древнюю бабку обнял в доме престарелых, - объяснил директор клуба. - И вот теперь запаршивел. Подцепил чесотку или что-то вроде этого. Я считаю: это - осознанная диверсия.

- Несомненно, - отвечаю. - Чесоточный секретарь - враг народа по определению.

- Ты меня не понял: я про бабку говорю! - И тут же предупредил: - Только не надо антисоветщины. Я понимаю, семидесятую статью отменили, но мало ли. Слышал стишок: "не до оргазма крановщице - на стройке может все случиться"? Мудро замечено.

В клубном фойе кучковались пенсионеры. Многие из них надели ради такого случая юбилейные и фронтовые награды. Ветераны активно говорили о политике. Иногда робко хихикали над анекдотами. Я подошел к ним, поздравил.

- Что нам ваши поздравления и цацки? - Сердито сказал один из них, седой старик с деревянной палкой вместо ноги. - За что воевали?

- Вы меня с кем-то путаете, - говорю. - Я в бункере Гитлера не был.

- Нынче все сами по себе, - проворчал он и отвернулся. Похоже, он был ярым оппозиционером.

Малиновский всех пригласил в зрительный зал. Объявил начало праздничной программы. Пионеры плохо поставленными голосами прочитали "поэтический монтаж". Всегда ненавидел этот рифмованный коллаж, склеенный из умерщвленных цитат в угоду случаю. Местный балалаечник задорно исполнил "Яблочко", а сам Малиновский взял в руки баян и спел "Темную ночь". В его интерпретации поющий так радовался свистящим пулям и гудящему в провода ветру, что создавалось впечатление, будто песня поется от имени биатлониста-олимпийца. Наконец, он пригласил на сцену меня. Всучил в руки клубную гитару.

Я вышел из-за кулис, встал напротив микрофонов. Поинтересовался у зрителей, "как ваше здоровье".

- Хреново, - ответил с первого ряда хриплый голос, и все присутствующие захохотали.

- Надо себя беречь. - Я пытался нейтрализовать хмурое настроение зала.

- Ты президенту об этом скажи! - отозвался все тот же голос, вызвав повторный взрыв смеха.

И я спел им песню о президенте. Вообще-то, она была о простом русском мужике, вернувшемся с работы и узревшем в "ящике" президента. На фоне державной речи главы государства жена работяги начинает его бранить за то, что он, пялясь в экран, ни черта не делает по дому. Мужик не выдерживает и смело заявляет:


"Вот уже пять с лишним лет

Длится эта мука!

Выключай: мне президент

Надоел как..."


Прерву цитату. Короче, все завершалось тем, что жена "настучала" на мужа, и его, бедолагу, "замели" по статье за оскорбление чести и достоинства президента. Поводом для написания этой однодневной, в общем-то, безделушки, явился процесс против арбатских матрешечников, посмевших запечатлеть на своих изделиях светлый лик Михаила Горбачева. "Ну, фельетон как фельетон. Что здесь такого?" - думалось мне.

Закончив выступление, я зашел за кулисы. Малиновский встретил меня кислой миной:

- Зря ты это. Я и сам предпочитаю вольные позиции, но публично избегаю.

На банкет меня не пригласили, и я поспешил домой. Уже и забыл об этом инциденте, но спустя пару дней в дверь позвонили. На пороге стоял участковый лейтенант Савельев. Сдержанно поздоровался. Я его впустил, проводил на кухню. Предложил чаю. Савельев был старым "ментом" - тем, кого еще уважали за то, что не брал взяток. Любил выпить, но однажды дал обещание жене бросать пить и курить раз в году на целый месяц. Этим месяцем он определил себе февраль, мотивируя тем, что в феврале единственный праздник, который он, хотя и с трудом, но может проигнорировать. Жители Вязьмы с наступлением Савельевской трезвости прятались по подъездам: вспыльчивый участковый мог и побить. Я и сам видел, как лейтенант наказал местного алкаша, справляющего малую нужду у трансформаторной будки. Савельев незаметно подошел, вежливо снял с него кроличью шапку, подставил под струю и, немного подождав, надел нарушителю на голову, назидательно погрозив пальцем: "Ай-яй-яй".

Мне повезло: близился финал Савельевской трезвости, и участковый пребывал в торжественном предвкушении встречи весны.

Я поставил перед ним чашку с чаем.

- Ты вот что, - сдержанно начал Савельев. - Отличился, так сказать...

- Чем? - спрашиваю.

- Я, конечно, тебя понимаю, но Лепота стучит только по принципиальным вопросам. Ты на торжественном мероприятии президента оскорбил. - И он достал из внутреннего кармана шинели вчетверо сложенный лист бумаги. - Вот, полюбуйся.

Это был классический донос в стиле тридцатых годов. Бенефис энкавэдэшника и увертюра "Эгмонт".

"Молодой и тем более опасный враг, затесавшийся среди поздравляющих, а именно (далее следовало мое имя) публично совершил подлую по своему замыслу акцию, оскорбив Президента СССР Михаила Сергеевича Горбачева. В своем, с позволения сказать, выступлении, сопровождаемом шестиструнной гитарой, являющейся, как известно, западным порождением, вышеназванный гражданин назвал Президента нашей страны собакой женского пола, презрительно именуемой в народе "сукой". Эта политическая провокация вызвала суровое возмущение в моей душе, и причинила моральные страдания моей же партийности. Обращаю Ваше внимание на то, что данный субъект гастролирует по всей территории СССР, сея недоверие к партии и преступно возбуждая". Ниже стояли число и подпись.

- Глупо, конечно, - вздохнул участковый, - я и сам в антиалкогольную кампанию пострадал. Но отреагировать обязан.

- Чепуха какая-то, - говорю. - Это же частушки, литературные комиксы.

- Вот и пошутил на два года, - ответил Савельев со знанием дела. - Есть постановление прокурора о твоем задержании. Так что я тебя не видел и к тебе не приходил. Советую немедленно смыться из города.

- А нельзя ли изъять сей подметный листок? - глупо спросил я.

- Это копия. Оригиналы в горкоме, Смоленском КГБ и в Политбюро.

Мне стало не по себе. Савельев пожал мне руку и полушепотом повторил:

- Смывайся, сынок, и лучше - сегодня.

Отец с матерью меня не одобрили.

- Вечно ты лезешь, куда не надо, - сказала мама.

- Я тебя предупреждал: там будет Лепота, - с горечью добавил отец. - Ты же опять все сделал по-своему...

Оправдываться было ни к чему. Бдительность древнего партийца напрочь вытесняла меня из родительского дома. И я отправился к друзьям в Ленинград. Тем же вечером сел в поезд, а утром прибыл на Московский вокзал.

Моя давняя подружка Люба Волкова уже много лет работала на ленинградском радио. В свое время она окончила журфак ЛГУ, вышла замуж за молодого радиожурналиста Славу Немчинова, и включилась в семейный медийный подряд. Я заявился к ним домой без предупреждения - благо, жили они неподалеку: на Марата. Люба как раз пекла блины.

- Что же ты не предупредил? - Воскликнула она, вытирая руки о цветастый кухонный фартук. - Я бы встретила.

- Это не телефонный разговор. А где Славик?

- За сахаром ушел. Уже часа два как его нету. Наверное, в очереди стоит. Да ты раздевайся!..

Мы прошли на кухню. Люба распахнула окно, и принялась выпытывать у меня новости. Пришлось рассказать и покаяться.

- Да ты что?! - Воскликнула она. - Правда, что ли?

- Вспомни, когда я врал?

- Возможно, у меня амнезия. Надо непременно сделать с тобой интервью!

- С ума сошла? Его же в эфир никто не пропустит.

- Еще как: у нас демократия покруче европейской!

Через час явился Слава. Увидев меня, огорчился:

- Это ты? А я думал, любовник... Как раз вина купил...

- Это он ревнует, - объяснила Люба. - Втирает очки цивилизации: я, мол, современный шовинист. Славик, поздравь нашего Саньку: его скоро посадят.

Славик невозмутимо выставил на стол две бутылки "Каберне":

- Давно пора. А за что?

Пришлось повториться. Славик посерьезнел:

- Завтра как раз понедельник, и мы пишем интервью, во вторник монтируем, а в среду они идут в эфир. У нас рейтинговая утренняя программа, ее пол-Питера слушает. Так что подготовься, чтобы внятно сформулировать. Сможешь?

- Оскорбить же смог! - Ответила за меня Люба.

Вечером Славик заставил меня написать об этом статью для какой-то демократической газеты. Сказал, что завтра же отправит с работы по факсу. Резюмировал:

- Будешь молчать - точно загремишь. А так, может, и не тронут.

- Тебе не кажется, что мы раздуваем? - спрашиваю.

- Не кажется. Уверен. - Твердо ответил он. - А по другому они не поймут...

- Кто "они"?

- Те, кому заняться больше нечем, кроме как начальству жопу вылизывать. То-то Горбачев ночами не спит, переживает: "Давно Санька меня не обкладывал!" Завтра же во "Взгляд" позвоню: пусть о тебе сюжет сделают.

Люба предупредила:

- Не переусердствуй, а то внимание ООН привлечешь.

- Надо подумать...

Славик был деятельным всегда. Его энергичность импонировала друзьям и пугала начальство. Последнее предпочитало с ним не связываться: тем более что он поступил в ЛГУ на юридический, мечтая стать правозащитником. Он постоянно с кем-то носился, что-то доказывал и проявлял бурную политическую активность. Познакомился с Собчаком, но тут же разочаровался: "у него только деньги на уме". Детей Славик не хотел, мотивируя это ограничением свободы творчества и "меня-то кто от них защитит?".

В понедельник мы записали интервью. В среду оно прозвучало в эфире. В четверг вышла статья в газете "Голос". В пятницу Славику позвонили "взглядовцы" из Останкино. В субботу я уже был в Москве и давал пространное интервью перед камерой на фоне останкинской телебашни. Словом, маховик, запущенный Славиком, раскрутился на полную мощь. В воскресенье в квартире на Кастанаевской раздался телефонный звонок. Отец был взволнован:

- Слава Богу, ты в порядке...

- Что случилось? - спрашиваю.

- Вчера по радио "Свобода" передали, что ты арестован.

- Вражьи голоса опять клевещут. - Я еще пытался шутить.

- Час назад приходил майор КГБ, хотел с тобой поговорить. Короче, он просил, чтобы ты все это прекратил.

- А то - что?

- Ничего. Он даже не угрожал. Сказал, что вышло недоразумение: они же не знали, что ты такой вонючий...

- А что они хотели? Чтобы я, облившись одеколоном, прибежал к тюремным воротам? Надеюсь, ты ничего ему не обещал?

- Абсолютно.

- Берегите себя...

Чумак, увидев сюжет во "Взгляде", восхитился:

- Отличный ход! И главное - бесплатно!

Марина высказала свое презрение:

- Идиотская идея. Из области глубокого похмелья. Ты становишься одиозным.

Через пару лет на одном из светских приемов меня подвели к экс-президенту СССР Михаилу Горбачеву. Человек как человек, ничего особенного. Только грусть в глазах создавала ощущение земной усталости. И еще знаменитое родимое пятно: оно мне показалось таким исторически значимым, что захотелось к нему прикоснуться и проверить - не нарисовано ли...

Горбачев пожал мне руку, и какой-то неприметный человек в сером костюме негромко сказал ему из-за спины:

- Михал Сергеич, этот человек когда-то публично вас обозвал.

- Как? - заулыбался Горбачев, и мне стало совестно.

- Не вас, - ответил я. - Систему. Я бы все равно уже вышел на свободу...

- Это другое дело, - кивнул Михаил Сергеевич. - Желаю успехов.

Теперь народ почти не травит политических анекдотов. То ли политики утратили индивидуальность, то ли нам отказало чувство юмора.


СТРАСТИ ПО КАЦАПЕТОВКЕ


Провинциалы стеснительны. Они опускают глаза, боясь оказаться не в курсе. Лично мне это импонирует, и раздражает, когда "столичные штучки" намеренно вводят провинциалов в краску. Презрение к провинции сродни предательству собственной природы, своеобразная форма ханжества.

Тем не менее, гастролеры, подобно кочевникам, пренебрегают местами временного обитания. Так на свет появился Урюпинск. Я бы дал этому городу звание героя за нарицательность. Хороший, кстати, город - тихий; живут в нем милые люди, вяжут изделия из козьей шерсти, и - ничего такого.

Давно заметил: выдуманная нарицательность, подобно пресловутому Васе Пупкину, приклеивается по нескольким признакам. Например, по принципу забугорья как зоны отчуждения. Вспоминаются столкновения "стенка на стенку" и междоусобицы с "задунайскими". Отсюда берут историческое начало мифические Зажопинск, Запердянск и Задрищенск. Иногда в стремлении особенно унизить, добавляется приставка "Верхне-"...

Отдельное место занимает отношение к нечистоплотности аборигенов, и на виртуальной карте смело отмечаются Тьмутаракань и Мухосранск.

Гордым особняком стоят уже давно признанные Шепетовка, Сплюйск, Усть-Пердюйск и Пырловка. О Крыжопле не буду: реально я там не был...

Марина бесчинствовала по телефону:

- Народу не угодишь: раскапризничался! Ездили тут с "Ласковым маем" - едва ноги унесли. Зритель нынче нервный: им, видите ли, настоящего Шатунова подавай! А где я его возьму за такие деньги? В итоге облепили наш автобус и принялись раскачивать. Чуть не убили. Ты бы точно в штаны наложил. Поэтому на сей раз берем тебя с собой.

- Ладно, - говорю, - поеду на пустой желудок. Куда именно?

- В какой-то Задроченск Неурожайного района.

- Ты случайно с Кацапетовкой не путаешь?

- Какая разница? У них повсюду одинаковые сараи под названием ДК! Кстати, ты еще не сменил сексуальную ориентацию?

- Нет. А что, надо? - Спрашиваю с ужасом.

- Мы везем эротическое шоу "Коррозии металла". Голые девки, восемь штук. Справишься?

- Пожалуй, воздержусь.

- На фиг ты им нужен! Концерт провести сможешь?

- Лосось икру метал-л! - Отвечаю.

- Там бесспорно будет опасно. Все билеты проданы, тысячный зал, народ дикий, никогда стриптиза не видел. А тут наши девки: они их заведут - бесспорно!

- Бес с чем? - уточнил я.

- Умник! - Разозлилась Марина. - Не делай вид, что оглох!

Это был небольшой городок в Тверской области. Не помню, как он назывался, да и к лучшему: по крайней мере, никого не обижу. Весь город был обклеен кричащими афишами: "Металлический стриптиз". Я представил себе голых мускулистых сталеваров и ужаснулся. Но рядом со мной в автобусе ехали ничем не примечательные девчонки, и их глупое щебетанье никак не вписывалось в заявленную "жесть". Правда, их сопровождали четыре бритоголовых типа. Раздеваться они явно не собирались. Двое сидели на задних сиденьях и угрюмо помалкивали, еще двое расположились впереди меня и постоянно спорили между собой. Один говорил:

- Тридцать два и тридцать два - это сколько будет?

- Два, - отвечал второй.

- А два по шестнадцать и два по шестнадцать?

- Четыре.

- Так что проще? - Допытывался первый.

- Да нет разницы! - Упрямился второй.

- Две сложнее, чем одна, - утверждал первый.

Наконец, я понял, что они говорили о гирях.

Гостиница под названием "Мечта туриста" не навеяла ощущений торжества. Тем более что на дверях местной столовой синим по белому было написано: "Есть нет". Вообще, с объявлениями в городе царила беда: помимо "ворца культуры" в городе процветал дворец "ракосочетаний", а в магазине "Ритм", торгующем музыкальными инструментами рядом с виолончелью выделялась надпись: "вело-анчель" (вероятно, здесь также наличествовали "мото-" и "авто-анчели"). Я уж не говорю о прилавке в гастрономе. На нем кто-то давным-давно забыл ценник, гласивший: "мастурба". В принципе, гастрономические оговорки по Фрейду не возбраняются... Бастурмы в магазине не было, как впрочем, и старой доброй "Докторской". Зато процветал ресторан: здесь продавали слегка подкрашенный чай и абсолютно не сладкий кисель.

Меня поселили в отдельный номер, пышно именуемый "люксом". Ночью я почувствовал, что живу не один: клопы искусали меня с ног до головы. Наутро встретил в коридоре вялого Чумака с опухшей физиономией: ему посчастливилось еще меньше.

- У тебя та же беда? - Спрашиваю.

- Хуже. Мне чуть мошонку не отъели!

Первое представление начиналось в три часа. К двум нас привезли во дворец культуры. Стандартное сталинское здание с колоннами, зал на шестьсот мест, глубокая сцена, красный бархатный занавес - словом, все как везде. Я инстинктивно поискал глазами транспарант "Народ и партия едины".

Марина собрала всех за кулисами. Предупредила:

- Будет много местной пьяни, так что сохраняйте трезвость ума.

- Мы без выпивки не работаем, - заявила одна из стриптизерш: пухлая девица с ярко накрашенными синими губами.

- Девчонок это не касается, - уточнила Марина. - Охрана, будьте на стреме!

Бритоголовые, меланхолично жуя, переглянулись между собой. "Стрем" был им чужд...

Чумак надоел публике уже после первого куплета. Зритель посвистывал, срочно требуя "голых баб". Дима же упорно не покидал сцену. Его громко обкладывали матом обитатели галерки, им вторил партер, но исполнитель упрямо твердил о неразделенной любви. Он буквально врос в сцену как гигантский гриб-паразит. Наконец, отзвучал последний аккорд, и солист, снисходительно поклонившись, удалился за кулисы под оживленные аплодисменты.

Ко мне подскочила та, что с синими губами и сообщила:

- Первая композиция "Рашен водка". Иди, объявляй.

Первые ряды, увидев меня, заерзали. Я поднял правую руку, успокаивая толпу:

- Друзья! Будучи уверенным в вашем патриотизме, я предлагаю послушать и посмотреть композицию о любимом национальном напитке. - И объявил.

Колонки брызнули гитарным пассажем; по ушам прошлась барабанная дробь. На сцену, едва не сбив меня с ног, вывалились три полуголые девки с бутылками водки в руках. Они матерились и пили из горлышка. Время от времени снимали с себя то, что на них было. Партер вжался в кресла; галерка притихла. Пары сотен глаз вылезли из орбит, зрительские рты распахнулись, обнаружив полнейшую беззубость перед лицом публичного разврата. Девицы принимали откровенные позы и показывали языки, целовались друг с другом, изображая лесбийскую любовь - словом, разрушали моральные устои граждан, как только могли. Музыка стихла. Танцовщицы показали залу средний палец и ускакали, сверкая толстыми ляжками. В зале послышались первые робкие хлопки.

- Не давай им опомниться, - рявкнула мне в ухо все та же синегубая. - Следующая композиция "Факел милиции".

- Факел чего? - переспросил я.

- Милиции, чего же еще!

В принципе, мне было все равно: факел или фонарь. Я произнес, как было сказано:

- Господа, - говорю, - вы видели когда-нибудь факел милиции? Я - тоже нет. Но сейчас у нас с вами появился шанс его лицезреть.

- Какой факел, глухомань?! - Донеслось из-за кулис. - Фак ин! Трахать! Вот село!..

Лучше бы я не вносил поправок, ибо зал сошел с ума: он принялся дружно скандировать полюбившееся слово "фак", словно речь шла о чемпионстве "Локомотива". На сцене воцарилась разнузданная оргия. Голые стриптизерши трясли грудями, напоминавшими обвисшие уши спаниеля, вытаскивали с первых рядов мужиков, раздевали их до трусов и сталкивали в партер. В Америке подобным представлением наверняка бы заинтересовалась полиция нравов...

На обратном пути в Москву я ехал в автобусе абсолютно пьяный. Сзади меня полураздетая девица лобызалась с охранником. Я попросил приглушить звук.

- А тебе что, завидно? - заржали они.

- Нет, - говорю, - просто из-за ваших поцелуев мне Брежнев приснился.

- Рассуждаешь как Пырловчанин, - пристыдили меня, а я решил не связываться.

Играя "на понижение", бессмысленно рассуждать о потере каких-то там ориентиров. Низводя жизнь до уровня комиксов, мы убиваем в себе лучшую часть природы. Меня больше не шокирует призывная надпись "Рождественский стриптиз", что висит у ресторана напротив. Вальпургиеву ночь никто не отменял. Сегодняшний день - лишь плод вчерашних зерен, рукотворный итог всеобщего инфантилизма. И причем здесь Урюпинск?


СОБАЧИЙ ВАЛЬС


Рихтера просили сыграть "Дорожную песню". Он сел за рояль, неторопливо поднял пальцы над клавиатурой, и - грянул собачий вальс...

Стук колес не успокаивает меня. Зачем я здесь, в этом темном вагонном пространстве? Что заставляет меня высматривать в грязном окне холодные огни пробегающих мимо станций, чужих домов, силуэты случайных людей?

Когда-то я любил поезда; мне нравилось залезть на верхнюю полку и смотреть оттуда на разбегающиеся стрелки дорог; обожал грузинский чай в подстаканниках и рафинад в хрустящей упаковке. Но жизнь текла; точнее, она рассыпалась, как соль из спичечного коробка. И я поссорился с дорогой, навсегда возненавидев ее романтику...

Мы ехали в Севастополь. Марик - друг и учитель всех начинающих, остепенившийся остряк-конферансье, вытащил меня на гастрольную презентацию. С нами ехали актер Лев Прыгунов, театралка Лена и Инга, юная актриса с одною ролью в кино. У нее были жгуче-черные волосы, крыжовниковые глаза, очерченные резкими стрелками казачьих бровей, пухленькие капризные губки, и что-то мальчишеское в сдержанных намеком движениях. Я тайком разглядывал ее, покуда Марик любезничал со свирепой проводницей. Это была утомленная дорогой женщина. Марик знал как дважды два: все женщины, неудовлетворенные жизнью, страдают бессонницей. Его благородная седина располагала к доверию. Он понизил голос до интимного полушепота:

- Я открою вам один секрет. - Мифический секрет он открывал часто, и всем подряд. Внутри него зияла загадочная пустота. - Я экстрасенс. Вы плохо спите...

Под его искренним, как бескорыстная ложь, взглядом, женщины смущались и краснели. Он обволакивал их речью, как удав цыпленка.

Душа проводницы по-весеннему потекла:

- Вы - правда экстрасенс?

- Конечно. Я вам помогу. Сегодня вы будете хорошо спать.

Счастливая, она отплыла к другому купе. Вскоре принесла чай:

- Только для вас. - И зарделась, как солнце, опоздавшее к закату.

Взгляд Марика излучал свет небесной благодарности:

- Спасибо. Спите спокойно, гражданка...

Едва она ушла, Прыгунов назидательно произнес:

- Учитесь, господа. Перед вами катастрофический усыпитель проводниц и машинистов.

- Как ты умело наносишь мне раны! - возмутился Марик. - Но я подстерегу тебя и ударю так, что ты даже не заметишь!

Театралка Леночка весь вечер цитировала Надежду Хазину, вдову поэта Мандельштама. Она знала ее мемуары наизусть. Про Мандельштама говорила:

- Осип Эмильевич был беззащитный человек. Его пинали. Особенно Горький. Он штаны Мандельштаму не выдал. Мандельштам просил, а тот не выдал. А Маяковский - исполнитель приказов. Правда, писать он умел. Моча у него была в норме. Так говорила Ахматова...

Время тянулось медленно. Мы с Ингой вышли в тамбур, закурили.

- Ты, - говорю, - что-нибудь понимаешь? Горький, Маяковский. Не купе, а пен-клуб.

- Марик просил присматривать за тобой, - виновато призналась она. - Говорит, презентация ответственная, а ты пьешь.

- Я еще и ем. Кстати, тут рядом вагон-ресторан...

- Нет, спасибо. Имей в виду.

- Ты меня не выдашь?

- Нет. Ты хорошо поешь. Ты пел в театре на презентации. Мне понравилось.

Помню, как Марик привел меня в театр Киноактера на репетицию, предупредив:

- Там будет Лидочка Лагутенко. Не бойся ее.

- Почему я должен ее бояться?

- Потому что она тебя ненавидит.

- За что? - удивился я.

- Это нормально. Она ненавидит всех талантливых людей. Но ты ее все равно не бойся. Бойся ту, которая напротив нее.

- Это театр, - спрашиваю, - или комната ужасов?

- Театр, театр. А театр - это пауки в банке. В общем, бойся ту, другую. Она пытается протолкнуть своего мужа.

- Естественно, - говорю, - она же его любит.

- Да, но мы его не любим. Мы за тебя.

Ох уж эти детские интриги!

Когда я вошел в зал, "та, что напротив" воспитывала несчастного Прыгунова:

- Как вы смеете утверждать, что в нас живет палач и жертва? - кричала она. - Это чудовищно цинично!

"Да, - думаю, - если Прыгунов - циник, кто тогда я?.."

Лева со щедростью жертвы помалкивал. Ее уничтожающий монолог был прерван Мариком:

- А вот и Санечка. Ирочка, давайте послушаем его песню.

Ирочка ощупала меня презрительным взглядом:

- С меня хватит. Я уже слышала эту пошлость на магнитофоне. Все ларьки верещат его голосом!

Мне стало не по себе. Марик знал, что еще одной такой же реплики я не скощу. За меня вступился Лева:

- Зато он талантливый...

- Сколько вам лет, молодой человек? - с нетерпением спросила Ирочка.

- Двадцать четыре.

- Закончили консерваторию? Нет? О чем мне с вами говорить?

Она отвернулась. Я перестал для нее существовать. И все же мне позволили спеть на презентации. Но вначале по настоянию Ирочки солировал батюшка. Внешне он напоминал Герасима, скорбящего по Муму. У него дрожала рука; его внутренний мир извергал плотное амбре. Побеждая похмелье, он освящал черный символический деревянный камень с кровавой надписью "жертвам ГУЛАГа". Хотелось вызвать психиатра.

Я спросил у Лидочки Лагутенко:

- Не этим ли орудием убили Кука?

Она дико посмотрела на меня и отшатнулась. Спустя минуту, она уже выводила на сцену своих малолетних внуков. Активно жуя, мальчики преподносили камню гвоздики...

...Севастополь встретил нас уютным апрельским солнцем. Повсюду зеленели тополя, и я подумал, что природа - единственная в мире вещь, не изменяющая самой себе. Ей незачем лгать и притворяться.

Презентация прошла по-будничному просто. Полупустой зал населяли курсанты и пара гражданских лиц. Дамам подарили цветы, мужики довольствовались комплиментами.

Настроение уплывало за горизонт вместе с закатом. Трезвая ярость философским камнем давила душу.

- По "Голосу Америки" передали, что ты собираешься напиться, - мрачно сообщил Марик.

- Да, мои замыслы масштабны.

- Я открою тебе секрет. У Левы сегодня день рождения. И у него есть подружка Тереза.

- Какая прелесть!

- В некотором смысле - да. Она миллионерша. Содержит приют для собак чиновников.

- Чиновники, действительно, - собаки, - соглашаюсь.

- Не остри. Тереза приглашает нас в пансионат, и все. Поедем на ее "Мерседесах". Так что соответствуй...

Чресла и душа - две вещи несовместные. Душа противится комфорту, в то время как задницу неудержимо влечет в "Мерседес". По этому поводу Марик сказал: "Где гуляют доги, там дворняжкам делать нечего". Я, бесспорно, был дворняжкой: мой безродный рыжий хвост презрительно отмахивался от предметов роскоши.

Пансионат "Южный" был построен по приказу Брежнева в сорока километрах от Севастополя, чуть дальше знаменитого "Фороса", где когда-то томился президент Горбачев.

Солнце уже село за горизонт, и он наплывал на небо темными сумеречными сводами. За окнами машины беззаботно пробегали высокие кипарисы. Внезапно из хаоса деревьев выросло тяжелое больничного цвета здание. Лязгнули железные ворота.

- Приехали, - сказал водитель, - прошу-с.

Он щедро благоухал фальшивым аристократизмом. Давно замечено: лакей всегда высокомернее хозяина.

Мы вышли из машины. Нас встретила моложавая женщина. На вид ей было от двадцати до семидесяти. Это была Тереза. Широким жестом она пригласила нас войти.

Заведение напоминало экологически чистый террариум. Судя по рассказу Терезы, Брежнев любил нырнуть в теплый бассейн или подремать у психологического фонтана. В тропических кущах повсюду подстерегал свежий воздух.

- Отчего вы такой робкий? - спросила Тереза.

- Это неправда, - отвечаю. - Я умею хорошо хамить.

Марик шептал:

- Ты ей понравился. Смелее!..

На стенах висели картины Рериха и Айвазовского. Каким-то чудом в их компанию затесался Налбандян.

- Вы любите живопись? - спросила Тереза.

- Абстракционизм, и все связанное с экскаваторами.

Она ввела нас в просторный зал. В центре стоял широкий стол с выпивкой и закусками; под потолком в тысячу свеч горела хрустальная люстра. Играла легкая музыка. Мы расселись. Торжественный голос Терезы разливался затрапезной арией. Марик отодвинул от меня бутылку:

- Ты нам нужен живым. Улыбайся Терезе. Инга, проследи...

Я изобразил оскал сытого паразита.

Лева Прыгунов славился своей добротой. Он обладал широкой, как проспект, душой, и мягким, как у коалы, характером. Однажды спас Василия Шукшина от мордобоя. Они жили по соседству. Возвращаясь домой, Лева встретил у подъезда субъекта с повадками невольника магаданских просторов. Тот узнал Леву:

- Вы, - спрашивает, - Бонивур?

- Покойный, - уточнил Лева. Он очень гордился этой комсомольской ролью, сыгранной в советском сериале.

- Я к Шукшину, - продолжал невольник. - Морду ему хочу набить. Будь другом, проводи. Ты "Калину красную" видел? Он же все наврал!..

Лева дал ему трешку. Тот успокоился:

- Если бы, - говорит, - не ты, я бы его покоцал. Я человек нервный, восемь лет мышку гладил.

Из-за своей доброты Лева долгое время считался не выездным. Но после роли комсомольца Бонивура власти обнаружили в актере лояльность, и осторожно стали выпускать: поначалу в Польшу и ГДР, потом - в капиталистические дебри Франции. В Париже он послушно избегал красных фонарей и идентичного цвета флагов. Словом, он жил в согласии с судьбой, что позволяло ему утверждать:

- Я просуществую сто двадцать шесть лет: сто двадцать полноценно, и последние шесть - в маразме...

После третьей рюмки Терезе захотелось танцевать вальс. Ее взгляд жадно поглощал мою скромность. Она подвалила ко мне, раскрепощенно виляя бедрами:

- Потанцуйте со мной.

Я смущенно встал, она властно меня подхватила и повела в танце. Начала светский треп:

- Что же вы не пьете?

- Предпочитаю сок, - соврал я.

- Играете в блэк-джек?

- Да. А что это такое?

- Вы действительно не знаете? Я вас научу. Кстати, меня зовут Тереза.

- Ничего, - говорю, - не расстраивайтесь.

- Вы зажаты, поэтому все время шутите. Я вас расслаблю. Давайте перейдем на "ты"?

Я покосился на Марика. Он показывал мне "о'кей".

- Попробуем, - согласился я.

- Ты поселился в гостинице? Там нет горячей воды, - ужаснулась она.

- У меня кипятильник. Мощный. Воду в ванной кипятит за минуту...

- Можешь остаться здесь, если хочешь.

- Музыка, - говорю, - кончилась.

Она кокетливо улыбнулась и, как ни в чем не бывало, повернулась к Леве:

- Хочешь выиграть состояние?

- В валюте? - уточнил он.

На втором этаже располагалось казино. Тереза раздала нам жетоны. Мне никогда не везло в азартные игры, и я быстро все спустил. Инге везло больше. Дилер трижды менял колоду. Я сказал ей:

- Имей совесть, ты оставишь парня без штанов.

- Наденет другие, - сердито сказала она. - И вообще: иди к своей Терезе.

В следующем зале был уютный бар. Я заказал виски со льдом. Потом еще. Приятно пел Армстронг. Его треснутый голос плавал в голубых разводах табачного дыма. Я захмелел быстро и неожиданно. Все, что грозило безысходностью и катастрофой, казалось теперь смешным и беспомощно-жалким. Окружающее приобретало черты заурядности. Сквозь дым я слышал тревожный голос Марика:

- Куда он подевался? Только что был здесь...

Тереза вела меня под руку. Ее речь закрадывалась мягкой щекоткой:

- Ты ничуть не азартный. И слабый. Зачем ты напился?

- Я пил за здоровье Левы. Пусть он доживет до маразма. Он обеспечил себе счастливое детство. Инга выиграла?

- Ей повезло.

- Я за нее тоже выпил. Где Марик?

- Они уже пошли к машине.

Я резко протрезвел:

- Мне надо ехать.

- Ты уверен?

- Простите...

Она отпустила мою руку:

- Я провожу. Там сторож спускает на ночь собак. Меня они не тронут.

Мы вернулись в гостиницу.

- Леночка в одноместном номере спит с Мандельштамом, - объявил Марик, - мы с Левой. Ваш номер двести третий. Алкоголиков прошу не причащаться.

Пьянея от легкости мыслей, я решил залезть под душ. В ответ на это гостиничный сервис оскалился навязчивым сервисом: из холодного крана пошел кипяток. Горячий же, напротив, бурлил пустым весенним мотивом. Я вышел из душа, лег в постель. Инга лежала напротив.

- Почему ты не остался? - спросила она.

- Я с теми, кому везет.

- Не подлизывайся, хамелеон. Ты хотел, просто не решился. Ты не решился взять даже то, что само идет в твои руки. - Ее голос в темноте звучал резко, как расстроенный рояль.

- Что ж, - согласился я, - лень спасает меня как художника: я не делаю лишнего.

- Ты просто трус, - заявила она, - а искусство для тебя - одеяло, которым удобнее всего прикрыться.

Странная вещь: первые сутки знакомства дают повод для решительных суждений, вторые приносят глубокое разочарование, а уже на третьи мы совершенно не знаем друг друга...

В Москве я расстался с Ингой на станции "Комсомольская".

- Спешишь? - спросила она.

- Куда? Ах, да, очень...

Я ужасно устал от правды. Мои губы скользнули по ее капризным губам, но лишь в один миг; и, краснея ото лжи, я перевел поцелуй на ее бледную щечку:

- Я был счастлив...

- Никаких телефонов. Извини. - И уже совсем свободно: - Ой, моя электричка. Бай!..

Двери электрички с грохотом закрылись...

...Голос Марика неестественно метался между пустыми стенами. За последние дни здесь перебывало много народу, и он даже радовался этой грустной опустошенности.

- Я дам знать, как меня найти, - говорил он. - Не сомневаюсь, что это будет Бруклин.

- Когда самолет? - спросил я.

- Завтра в семь. Моя семья там уже больше суток. Теперь, наконец, и я...

Марик бестолково суетился, переставлял чемоданы, бегал взад-вперед по комнате. Это спасало его от никчемной ностальгии.

- Никто не посмеет меня осудить! Кому здесь нужны мои репризы? - оправдывался он. - Кстати, почему ты до сих пор не освоил английский?

- Боюсь, когда приеду, Америку поглотит Китай, а мне будет лень переучиваться.

- Ты всегда был легкомыслен. Мне Инга звонила. Какой-то твой однофамилец пьяный попал под поезд. Она думала, что ты.

- Не стоило ее разочаровывать.

- А Лева Терезу видел. Недавно, в Париже... Слушали на магнитофоне твои смешные песни. Она даже расплакалась... Тебе нужна собака? У моего соседа пудель сдох. А щенки остались.

Он вернулся с маленьким трепетным черным комочком:

- Вот, держи. У тебя молоко есть?

- Попробую нацедить, - говорю.

Марик сел на чемодан. Внезапно преобразился: с лица исчезли морщинки, в глазах блеснуло торжество позднего прозрения:

- Послушай, босяк... Хочешь, я открою тебе один секрет?..


ИЩИТЕ СПОНСОРА


Газеты пестрели объявлениями: "Ищу девушку для отношений. Не спонсор"...

Друзья говорили: "Ты талантлив. Найди спонсора и раскрутись". Как будто речь шла о червонце у порога винного магазина.

Я и сам понимал, что деньги нужны. Они необходимы для эфиров, записей, рекламы...

Дима Чумак пожимал плечами:

- Какие вопросы? Существует масса дамочек с кучей валюты и сексуальных проблем. Как ты смотришь на Маринкину подругу Изольду?

- Искоса и с состраданием, - говорил я.

- У нее же бесконечно длинные ноги!

- Вот именно, а это уже - патология.

- Твои принципы - предлог для оправдания привычной нищеты, - заключал он. - Могу подогнать Ксюху из "Внешторгбанка". У нее необъятная, как Родина, "жэ"!..

Словом, ничего не получалось. И как-то раз меня пригласили выступить в недавно открывшемся ночном клубе. Он назывался "Экспресс". Менеджер, молодой рослый парень с прилизанными черными волосами и снисходительной улыбкой мудрого швейцара, многозначительно пообещал:

- Будет много богатых людей. Главное - понравиться.

Чумак оживился:

- Возьми меня с собой!

- А где Марина?

- В печенке!

- Пожалуйста, - говорю. - Начало в семь.

- А контрамарка?

- Извини, нету...

- За чей счет выпивка?

- Не наглей!..

Он явился в половине седьмого. На нем была яркая гавайская рубашка и полосатые брюки, как у начинающего сутенера. Дима нашел меня у барной стойки, хлопнул по плечу:

- Хай. Что будем дринчать?

- Лично я - воду без газа: мне же еще работать.

- Ах, да, - спохватился он. - Ну, и где обещанные львицы и акулы?

- В зверинце и аквапарке.

К нам подсела высоченная девица с черным каре и ярким макияжем. Ее губы блестели от красной помады, зеленые глаза призывно щурились. Дама достала из сумочки длинную сигарету и потянулась к Чумаку:

- Я тебя узнала. Ты такой секси, а я - Джулия.

- Простите, - говорю, - мне на сцену пора.

Пока я пел свои "гламурные частушки", Джулия охаживала Диму, как Багира - Маугли. Она положила голову на его плечо и лениво хихикала, томно прикрыв глаза. Ее грациозность граничила с развратом.

Спев последнюю песню о неизбывной любви и сорвав аплодисменты, я спустился со сцены в зал, где меня тут же подхватил под руку мужчина лет сорока. Он был невысок ростом, в синем бархатном костюме; его раскрасневшееся лицо напоминало маску конферансье из знаменитого кукольного спектакля.

- Аркадий, - мягким баритоном представился он, пожав мне руку. Рукопожатие оказалось мягким и теплым, как свежее кошачье дерьмо.

Я ощутил неловкость, но Аркадий удержал меня обеими руками:

- Не стесняйтесь, составьте мне компанию! Люблю талантливых мальчиков.

Это прозвучало двусмысленно, но не настолько, чтобы сразу нагрубить, поэтому я лишь пожал плечами:

- В принципе, есть пять минут...

Аркадий увлек меня за столик слева от сцены, усадил за него и принялся мурлыкать:

- Вы пробуждаете чувства, в вас что-то бурлит...

- Это живот, - говорю. - Я не ел перед выступлением.

- Голодный художник - это плохо, - заключил Аркадий. - Но я вас накормлю. Желаете филе ягненка? Официант!..

Мой новый знакомый оказался владельцем нескольких закрытых клубов. Когда речь зашла о бизнесе, признался:

- Все сугубо специфично, как у Фрейда. Вы признаете его правоту?

- Не совсем...

- А я - да. Все сугубо. - И тут же сделал вывод: - Вы не должны быть одиноки. Вам необходимо развернуться во всю ширину.

Я невольно оценил свои габариты: масштабы, которых требовал собеседник, явно им не соответствовали.

- Не скромничайте, - убеждал Аркадий. - Я узрел вашу искру. Ее надо раздуть воздухом моих финансовых возможностей.

- Когда, - спрашиваю, - начнем раздувать?

- Сейчас же, немедленно! После ужина поедем ко мне. Это мой шанс послужить искусству! - И мягко погладил меня по спине.

Что-то неприятное поднялось из глубины моего подсознания: настолько мерзкое, что я вскочил из-за стола и сдавленно шепнул:

- Мне необходимо в туалет.

- Пойдемте вместе! - Обрадовался он и привстал со стула. - Познаем естество друг друга!

- Ни в коем случае! Я бурлю и раздуваюсь!

- В таком случае я вас подожду, - улыбнулся Аркадий.

Я выскочил из клуба через служебный вход (слово "задний" кажется здесь неуместным)...

На следующий день Чумак набросился на меня с проклятиями:

- Ты куда меня привел, извращенец? Меня там чуть не трахнули!

- Ты же сам этого хотел, - удивился я. - И Джулия тебе понравилась...

- Никакая это не Джулия, а переодетый в бабу пидор!

- Странно, - говорю, - с виду не подумаешь.

- А тебя весь вечер какой-то хмырь искал. Тоже не лучше. Ты что, сменил ориентацию?..

Поиски спонсора - дело не столько трудное, сколько опасное. Все зависит от комплекса желаний, совместимых с запретами, и готовности далеко зайти. Ищущий должен обладать определенным набором способностей, не противоречащих притязаниям бизнес-партнера: мягкость фекальной массы в сочетании с твердостью засохших испражнений - вот эталон спонсируемого индивидуума. В противном случае, крах и фиаско будут преследовать повсюду...

После описанных выше событий прошла неделя. Мне удалось провести какой-то концерт и даже бесплатно поучаствовать в радиопередаче. И, пока я был в эфире, Валечку напугали. В квартиру явился звероподобный "шкаф" и с порога потребовал меня.

- Нету, - промямлил Валечка. - Его по радио показывают.

- Ты что, дебил? - Спросил "шкаф".

- Инвалид я, - уточнил Валечка. - После ходки...

- Тем лучше, - смягчился посетитель. - Я его на кухне подожду, а тебя уважу. - И достал из кармана бутылку водки.

Вернувшись домой, я обнаружил, что Валечка сидит за кухонным столом, обхватив голову руками, и жалуется:

- Кругом сплошная чернота: и в магазинах, и на рынках!

- Мы - русские, - внушал "шкаф", - и будем действовать. Ты опускаешь руки, а надо поднять голову.

Валечка поднял:

- Дык... Я действовал, - зашептал он. - Напился армянского коньяка и заблевал дверь квартиры азербайджанца! И это только начало!

- Правильно, - похвалил его собутыльник. - И не останавливайся.

Они явно уважали друг друга.

Наконец, "шкаф" заметил мое присутствие. Неуклюже встал со стула и протянул мне широкую, как ласта, ладонь:

- Рома, Платон. Собирайся, брателло, поехали.

- Куда? - Спрашиваю.

- В Смоленск, к Сократу. Уважь его, и он тебя уважит.

- А Плутарх уже там? - Не выдержал я.

- Какой? Солнцевский?

- Неважно, - говорю.

- Не томи, тачка ждет...

...По дороге в Смоленск Рома поведал мне о широкой душе вора в законе Сократова по кличке "Сократ". Выяснилось, что бандит заинтересовался моей скромной персоной, услышав песни на магнитофоне. Сегодня же у Сократа семидесятилетие, и юбиляр изъявил желание видеть меня на своем празднике жизни.

- Не обидим, - пояснил Рома. - Сократ ценит таланты: картины там, песни, девочек... Тыщи баксов хватит? Только не наглей.

- Хватит, - вздохнул я.

- Молодец, что не жадный, - улыбнулся "шкаф" и возмечтал: - У нас там красота. Природа, и все такое. Очень удобно: чуть что - лес рядом.

- Как же вы меня нашли? - Я начинал трепетать.

- Это "менты" ищут, а мы - находим, - ответил он со снисходительным величием.

До Смоленска домчались часа за четыре: Платон обогнал всех водителей страны, приговаривая "говно ваш Шумахер". Мы остановились у высокого бетонного забора с железными воротами. Впрочем, ничего иного я и не ожидал. Рома предупредил:

- Ты - братишка культурный, поэтому по "фене" не пи...и. Сократ дешевых фраеров не любит.

Въехали во двор. Здесь не было ни души, и только густые деревья шумели зелеными кронами. Мы вышли из машины, прошли по длинной узкой дорожке, выложенной розовой фигурной плиткой. По бокам дорожки цвел аккуратно подстриженный кустарник. Вероятно, Сократ был большим ценителем природы. Наконец, мы подошли к длинному двухэтажному особняку, построенному в стиле усадьбы XIX века. Перед центральным входом стояли белые колонны, сам особняк был выкрашен в желтый цвет.

Смеркалось. В аллее зажглись "Петербургские" фонари.

Платон ввел меня в холл, где тут же сам и обыскал.

- Так положено, - извинился он. - А вдруг ты успел ссучиться?

- Естественно, - согласился я. - Четыре часа - огромный срок.

Мы поднялись по мраморным ступенькам на второй этаж. По стенам были развешаны портреты. Сначала я подумал, что это - знатные предки "Сократа": сплошь князья да графы. Но Рома с видом экскурсовода объяснил:

- Это - Витька-халява. Его в прошлом году "айзеры" на разборке замочили. А это - Димон-белочка. Он сейчас в психушке: от белой горячки лечится. Даже там в авторитете...

Словом, иконописные лица изображенных, выставленные в классическом интерьере, совершенно не соответствовали роду их занятий.

Мы поднялись на второй этаж. Здесь было шумно. За большой белой, с позолотой, дверью слышались полупьяные голоса и громкая музыка.

- Это местные музыканты, - сообщил Платон и остановился. Дал последнее наставление: - Не ссы, все будет пучком. Ведь для тебя что главное по жизни?

- Доказать теорему Ферма, - смело предположил я.

- Не обосраться, - уточнил он.

Я понял, что естественные отправления в этой компании не приветствуются.

Рома распахнул передо мной двери. Стоя на пороге, я увидел длинный широкий стол, накрытый более чем на сто персон, и, собственно, самих приглашенных. К моему удивлению, среди них я не обнаружил ни одной бандитской физиономии: сплошь интеллигентные лица. Хоть сейчас пиши портреты, и - в Эрмитаж. Надо ли говорить, что обстановка здесь царила почти аристократическая?

Платон ввел меня в зал и усадил за стол напротив благообразного вида седовласого дедушки в пенсне. Дедушка при этом внимательно посмотрел на меня и слегка наклонил голову. Я тоже не удержался от поклона.

Музыканты перестали играть. Рома преобразился. Стоя за моей спиной, изрек:

- Господа, прошу любить и жаловать: наш земляк Александр. Он покорнейше согласился принять приглашение, и прибыл из Москвы.

Сидящие за столом зааплодировали. Дедушка еще раз наклонил голову и, пристально глядя мне в глаза, спросил:

- Так это ваши произведения я давеча имел честь слышать?

- Вероятно, - ответил я, начиная сходить с ума.

- Премило, - улыбнулся он. - Кстати, весьма рекомендую: изумительное французское вино урожая шестьдесят восьмого года. Это напоминает мне о семи годах, проведенных... впрочем, неважно. Не откажите юбиляру в любезности, попробуйте!

- Покорнейше благодарю, - сказал я, подозревая себя в галлюцинациях.

Мне наполнили бокал, и я тут же залпом его осушил, обнаружив собственное невежество: кто же так жрет вино черт знает какого урожая?..

Дедушка кивнул кому-то в сторону, и мне принесли гитару.

- Потешьте старика, - попросил он.

- Просим! Просим! - Закричали присутствующие.

Рома тихо шепнул мне на ухо:

- Пой, блинах, не кобенься...

Я лихорадочно перебирал в памяти свои старые песни, пытаясь вспомнить слова той, давней, единственной блатной, коей согрешил много лет назад, и что теоретически могла бы понравиться юбиляру. Наконец, в голове всплыли первые строчки. Дальнейшее было делом техники, ведь главное - начать. И я взял первые аккорды:


Снова вдоль берега снег белый стелется

Снова над пропастью воет метель:

Это решеткою в жизнь мою целятся,

Это тюремная плачет постель...


Дедушка снял пенсне и прикрыл глаза, скрывая за ними видеоряд воспоминаний. Я перешел на припев:


Ах, эти древние окна тюремные,

Двери Бутырские, стены острожные!

Где ты, азартная жизнь доэтапная,

Жизнь позапрошлая, неосторожная?!


Эти суровые вопросы едва не добили деда. Он достал носовой платок и уткнулся в него, как голодный младенец - в пышную грудь матери. Возвышенные лица гостей напоминали портреты декабристов, отсидевших "от звонка до звонка". По моей щеке катилось что-то мокрое и теплое: это Рома Платон обронил скупую слезу "откинувшегося" политкаторжанина.

На последнем аккорде я подергал гриф гитары, имитируя абсолютную тоску. Эффект превзошел ожидания: крики "браво" заглушили аплодисменты. Сократ мгновенно высушил слезы и лично налил мне вина:

- Вы, юноша, образно отразили наши честь и достоинство. Выпьем за талант!

Все чокнулись, и я вместе с ними...

Юбиляр, между тем, и не собирался уходить от проблем искусства. Он вещал:

- Милостивые государи и государыни! Я рекомендую нашему юному другу... - Он указал перстом на меня. - ...принять мое предложение и выпустить цикл романсов на мои стихи. Будьте так любезны, послушайте...

Дедушка снова надел на нос пенсне, неторопливо достал из внутреннего кармана пиджака вчетверо сложенный лист бумаги, развернул его и, глубоко вздохнув, прочел:


У медведя глаза человечьи,

И пупырчатый кожаный нос.

Человек в этом мире не вечен,

И тебя завалить - не вопрос!


Будь я автором данных строк - немедленно завершил бы произведение, однако дедушке было чем продолжить:


Из медвежиных глаз не по-детски

На подушку скатилась слеза.

Он висит на стене, как советский

Неизвестный герой-партизан!


Его успех среди слушателей превзошел мой. Полагаю, что сам Пушкин проиграл бы Сократу в рейтинге популярности.

Автор устало опустился на стул и пристально посмотрел мне в глаза:

- Вам понравилось?

Что мне оставалось делать? Тем более, что лес - рядом...

Сократ откинулся на спинку стула и утомленно изрек:

- Я беру на себя обязательство по выпуску своего альбома. Напишите музыку и спойте. Этот клад не должен пропасть. Через месяц Платон оплатит студию...

Я понял, что пора смываться.

На обратном пути Рома не закрывал рта. Интересовался:

- Как думаешь, кто победит на ринге: Тайсон или Льюис?

- Чарли Чаплин, - говорю.

- Это кто? Клоун?

- Почему "клоун"? Он в кино боксировал.

- Так то - кино...

Жаль, что маленькие люди побеждают лишь на экране, да и то все реже...

Дней десять я страдал сомнениями: ввязываться ли в эту авантюру? Кому нужен бандитский альбом, и как выкрутиться? Я даже подумывал о том, чтобы съехать на другую квартиру, так ведь все равно найдут...

Но Рома больше не появился. Позже я узнал, что через неделю после своего юбилея Сократ объелся возбуждающих средств и умер, не успев доползти до любовницы. По Смоленску ходили упорные слухи, что вора "в законе" отравили грибным жульеном, но это никому не интересно.

А красавицы и артисты все продолжали искать спонсоров. И кое-кто весьма преуспел.


ПРАПОР НА СЕВЕРЕ


- Разябай ты, разябай! - орал прапор Величко, - Цани носочек, шибче цани!..

Величко был лингвист по призванию и прапор по рождению. Всю мощь русского языка он сводил к производным от слова из трех букв. Например, к нему обращались:

- Товарищ прапорщик...

- ...уяпорщик! - отвечал он игриво и жестко.

- Тряпочка...

- ...уяпочка!

- Тумба...

- ...уюмба!

- Клумба...

- ...уюмба!

- Румба!

Тут Величко погружался в глубокие мысли о досадной бедности доступного ему лексикона. Однажды в запале вербальной перепалки ему издевательски крикнули: "...уй!". Лицо его исказилось в мучительном интеллектуальном труде, после чего мозг выдал единственно верное: "...уюй!"

Вообще, Величкино лицо напоминало прапора с детства: круглое и красное, оно не дотягивало до майорского в силу узости глаз и глупости улыбки; голова же идеально подходила к фуражке и носила ее с офицерским задором. Величко служил в военном оркестре, и обожал похороны: за траурный марш ему доплачивали пять рублей. Утром, приходя на службу, он докладывал:

- Саводня башлевый жмур. Поздравляю! - И его глазенки излучали жизнелюбие. Правда, иной раз было иначе, и тогда прапор пребывал в скорби.

- Зажмурился вяцаран, - сообщал он, - жмур дубовый.

Это означало, что проводы в последний путь будут бесплатными, как и положено по Уставу. В такие дни Величко был суров и не музыкален, а игра его лишалась вдохновенной чистоты.

Надо ли говорить, что я служил в том самом оркестре?..

И тут появился Вовка Котов, его прислали к нам из интерната. Двенадцатилетний лопоухий пацан сразу прапору не понравился. Мало того, что Величко грустил по вышеизложенному поводу, так Вовка еще задал ему глупый вопрос:

- Дядя, а где моя кровать?

- У Лос-Анжелосе! - зарычал дядя. - Не хрен спац, саводня жмур. Шопена знаешь?

- Сонаты? - сглупил Вовка.

- ...уяты. Марши "Из-за угла" и "Лучша нету таво свету".

Вовка достал из футляра беспомощную флейту. Величко с пренебрежением оценил ее размеры, и вдруг лицо его озарила нежная улыбка молодого подонка. Прапор решил оптимизировать настроение.

- Слушай, - похабно щурясь, сказал он, - а ты жмуров ня боишься?

- Никак нет. А кто это?

- Запомни, Кот: жмур - это покойник. Сыний, холодный и вонючый. Страшно?

Вовка обалдел, но признался:

- Так точно.

- Имей у виду, Кот: хоронить жмуров - твоя прамая обязанносц. А саводня он у цабя первый. Праздничный. Так что готовься.

- К чему?.. Учить ноты?..

- ...уеты. Подойдешь к жмуру и попрощаешься. Поцалуешь от имени оркестра. Цаловаться умеешь?

- Никак нет...

- Тады транируйся. Прядставь, что днявальный Дурдыев - жмур. Подойди и поцалуй.

Котов выронил флейту.

Туркмен Дурдыев целоваться не хотел и юмора Велички не оценил, а по сему самым мягким его ответом было "пусть сам салуэт мою джобу". Вовка туркменского не знал, но выражение "джеба" ему понравилось, и он передал речь дневального слово в слово. И теперь голос Велички повелительно разносился по плацу, долетая до казармы комендантской роты:

- Разябай ты, разябай! Цани носочек, шибче цани!...

Котов ревел, но повиновался.

После воспитательных занятий прапор подобрел. Вовка же пожаловался Дурдыеву:

- Он что, дурак?

- Нэт, он - джоба, - уточнил дневальный.

Был полдень, когда в казарму вошел дирижер капитан Смирнов. Котов заплакал:

- Товарищ капитан! Я не хочу на жмура! Я не поеду!..

Смирнов нахмурился:

- Во-первых, товарищ воспитанник, не на жмура, а на похороны, во вторых, доклад не по форме, а в-третьих, почему?

Котов вытянулся, как гусь перед атакой:

- Товарищ капитан, разрешите обратиться?

- Обращайтесь, - смягчился Смирнов.

- Разрешите мне не целовать жмура, меня тошнит.

- То есть, как это: целовать?

- Прапорщик Величко приказал.

- От вить прапорюга, - молвил с досадой Смирнов, - позови-ка мне его.

Величко оправдывался:

- Я яму не дзяцка! Я его шаренгой по плацу водзил. Он плохо ходзит! Да я в его годы мог скрыпычный ключ на снягу высцать!..

Все было тщетно. Капитан отстранил Величку от игры на коммерческих похоронах с явной перспективой гауптвахты. Так в прапорском сердце взошли зерна классовой ненависти к детям вообще и к Котову в частности. Он стал банально придираться ко всему, включая Вовкину анатомию. Особенно раздражали уши. Котов чистил сортир и красил бордюры, драил полы и зубрил Устав, но всякий раз Величко обрануживал новый изъян. Котова жалели всей казармой.

- Что делать? - философски вопрошал он, утирая сопли.

- Мстить, - учил Дурдыев.

Случай представился неожиданно. Второго мая Величко пьяный приполз в казарму: жена не пустила его ночевать. Он рухнул к ногам дневального, испустив триумфальное "и-итесь все конем!" Это был подарок. Дурдыев поднял Котова с кровати торжественной речью:

- Вставай, Кот, мстя пришел!

Величку подняли на руки и положили на ковровую дорожку. Прапор не сопротивлялся, изредка морщась и облизываясь. С него сняли сапоги, достали из кармана кителя початую бутылку "Пшеничной". Величко воинственно захрапел. Дневальный возмутился:

- На хрена он тут нужен? Даже не прикемаришь. Закатать его в ковер, да на второй ярус закинуть!

Плавно вращаясь в пыльном ковре, он лишь однажды назвал жену "ятью". Его водрузили на второй ярус, где и оставили в объятиях Морфея. Сапоги же и бутылку приклеили авиационным клеем к полу рядом с кроватью, после чего Дурдыев хлопнул Котова по плечу:

- Дэмбель стал на дэнь короче. Дэмбелям спокойной ночи.

К утру у Велички затекли ноги. Снилось, что на него обрушилась снежная лавина и сковала все члены. Прапор проснулся и открыл глаза. Повернуться на другой бок не получилось: члены вновь ответили отказом.

"Хана, - подумалось ему, - допился. Парализовало."

Однако, пошевелив пальцами ног, Величко обнаружил, что если паралич и наступил, то лишь частично. Он вспомнил Павку Корчагина и президента Рузвельта, присовокупил к ним Сакко и Ванцетти, и решил бороться и искать, найти и не сдаваться. Борьба и поиск выразились в бешеном дерганьи и истошных криках. Перед болящим собралась вся комендантская рота. Солдатское сострадание больно ударило по величкиному самолюбию.

- Чо вы ржеце? - возмущался он. - Помогице! Ня то я вам устрою киркуду!

Величку развернули, поставили на ноги. Первым его желанием было немедленно опохмелиться. Однако бутылка словно примерзла к полу, и оторвать ее не было никакой возможности. То же самое стряслось с сапогами.

- Кто это сдзэлал? - орал прапор. - Покажице мне, и я его зажмурю!

Сапоги от пола отодрали, но лишили их подошв. Пришлось выдать новые из каптерки. К бутылке же прапор никого не подпускал. Ему дали узкий шланг, посредством которого стало возможным добраться до содержимого. Но и тут Величку ждало разочарование: какой-то мерзавец налил в бутылку воду; хмельной же напиток бесследно исчез.

Прапор негодовал:

- Ладно, суки. Я живу, но ня радуюсь. Зато потом буду радоваться, но ня жить с вами, подонками!..

Неделю Котов спал спокойно. Однако вскоре Величкина рана затянулась, и в его душе расцвел талант Макаренки. Проверяя Вовкин дневник, воспитатель наткнулся на "неуд" по поведению.

- За шо? - мягко спросил Величко, млея от восторга.

- Я на перемене это... курил, - шмыгнул носом Котов.

Великий педагог достал из кармана пачку "Беломора" и протянул Вовке:

- На, кури.

Котов, почуяв опасность, замотал головой.

- Кури, нах, - угрожающе повторил учитель. - Все щас и выкуришь.

После третьей папиросы Вовке стало плохо. Всю ночь солдаты таскали ему таз, то и дело проклиная педагогику...

...За день до строевого смотра Котов вновь пожаловался Дурдыеву. Сидя на корточках в курилке и размеренно потягивая "Беломор", туркмен философски изрек:

- Эй, мырры, вот тебе папиросы. Из Туркмэнии. Положь ему в китель. Покурит, успокоится.

- И что будет? - хныкал Вовка.

- Будэт, - пообещал Дурдыев, - вот увидишь...

Котов так и сделал.

Смотр проводил начальник штаба полковник Хаваев. Прохаживаясь вдоль строя, он изредка останавливался и строго замечал:

- Обр-росли, бар-рбосы. Р-распустились...

Хаваев был не в форме: в смысле, с бодуна. Накануне он хлебнул лишнего, а опохмелиться не успел.

Величко стоял в сторонке и нервно курил. Его проблемы были куда масштабнее: утром жена назвала его висячей дудкой, и теперь его мысли метались между долгом семейным и государственным. Вкус табака поначалу казался странным.

"Глотку сушит и воняет - думал Величко. - Довела, сцерва. Жалезные нервы расшатала. А шатац такие нервы - это скока ж сил надо имец!"

Прапор бросил папиросу и снова закурил.

"Хоц бы завтра Америка напала, - мечтал он, - я бы нашел, где погибнуц. Хаваева бы спас цаною жизни. А у оркестра был бы дубовый жмур. Пусц бясплатно тащут и хоронят. А жане - звязду на подушке и хрен у сумку..."

Героические мысли прервал дирижер Смирнов.

- Отставить курение, - скомандовал он. - Равняйсь. Смирно!

Хаваев приблизился к оркестрантам. Начищенные трубы и белоснежные аксельбанты не впечатляли, а рапорт дирижера лишь усилил раздражение.

- Вольно, - отмахнулся он. - Где старшина?

Величко сделал шаг вперед. Он был суров и монументален. Хаваев потрепал его по плечу, улыбнулся:

- Хорош. Только глаза красные. Не высыпаешься?

- Так точно. Служба, товарищ полкоуник.

Величкины слова смягчили военную душу; Хаваев перешел на приятельский тон.

- Давай-ка покурим, - покровительственно предложил он.

Величко протянул свой "Беломор". Хаваев глубоко затянулся. Вдруг глаза его вылезли из орбит, лицо обрело малиновый оттенок.

- Эт-то что?! - взревел Хаваев. - Анаша? Нар-ркоман в оркестр-ре?!!

И это прозвучало, как "измена"...

Папиросы изъяли, а Величку отвели в штаб. Хаваев метал молнии:

- Где и у кого приобрели дурь?

- У военторге, - мямлил прапор.

- Ты мне голову не морочь. Я про анашу спр-рашиваю!

И тут Величко заартачился: наркотик взял верх над разумом.

- Я вас спасац ня буду, - дерзко заявил он. - Сначала хоцел, цаперь уж дудки. И звязды вашей сраной мне ня надо. А подушку засуньце сябе в задницу!

- Бредит, товарищ полковник, - шепнул Смирнов. - Кайфует, гад. В санчасть бы его, промыть как следует.

- На "губу" его, а не в санчасть, - грохотал Хаваев. - Развели курильню! Джаз они играют, негры хреновы. Апартеида на вас не хватает!

Дело имело широкий резонанс. Объяснительной никто не поверил, и Величку уволили из армии с драконовской формулировкой "за действия, не совместимые с Уставом". А оркестрантов, включая и меня, еще долго таскали к начальнику штаба для воспитательных бесед.

Спустя неделю Величко появился в казарме, одетый в серый гражданский костюм; голова была взлохмачена, глазки воспалены. Он словно искал оправдание роковому случаю. Навстречу вышел Дурдыев.

- Закурить нэ найдется? - нагло спросил он. Из-за широкой туркменской спины выглянула ехидная ушастая мордочка, сияющая счастливой улыбкой. Под глазом честно дозревал зеленый фингал. Величко все понял. Он хотел схватить Котова за шиворот, заставить во всем признаться, но его остановила жгучая усталость от вчерашнего забытья.

- Разябай ты, Коцик, - скорбно сказал он, - я за дудкой пришел.

Уходя, он еще раз взглянул в сторону смущенного Вовки и безнадежно махнул рукой:

- Цани службу. Шибче цани...

...Я не люблю вспоминать "боевую молодость" - тем более что и боев-то никаких не было: просто два потерянных года жизни. А тут минут за десять до начала очередного концерта ко мне за кулисами подвалил развязный мужичонка и изрек:

- Здоровченко, разябай!

Величко невозможно было узнать: дорогой черный костюм, жидкие седые волосенки, прилизанные назад, на пальце - перстень с бриллиантом.

- Привет, - сказал я, икнув от неожиданности. - Как дела?

- Бульбу варим, бульбу жарим, бульбу так сыру х...ярим, - весело отозвался Величко и одухотворенно заржал. Солдафонский юмор невыносимо живуч.

Выяснилось, что почти сразу после увольнения он развелся с женой и уехал в Москву, где неплохо устроился в одном из оркестров Москонцерта. Потом, правда, коллектив распустили, но солист вовремя вложил средства в осветительную и звуковую аппаратуру, основал свою фирму, набрал рабочих и стал ездить по стране вместе с артистами, обслуживая их концерты. Доходы фирмы неуклонно росли, Величко стал крупным боссом, и теперь на него работало около сорока человек.

- Скоро приедет Майкл Джексон, - сообщил он, - и я буду его освещать. А то без меня - кто увидит этого негра?

- По-моему, он уже выбелился, - возразил я.

- Одзин хрен! Коцик, иди сюда!

Предо мной возник повзрослевший Вовка Котов. Смущенно поздоровался. На нем была рабочая одежда: серый халат, грязные матерчатые перчатки...

- Вот, принял на работу, - гордо сказал Величко. - Люблю спасац разябаев. Ну, шо встал как сломанный вибратор? Цани кабель!.. - И пояснил: - Я исповедую военные нравы...

Котов виновато улыбнулся и нырнул за декорацию. Величко хлопнул меня по плечу:

- Есць прядложение! Завтра мы лятим в Певек. Нужон вядущий. Билетом обяспечу.

И я согласился. А зря. Гастроли не задались с момента посадки вертолета в Певекском аэропорту. Если вообще можно назвать аэропортом одноэтажный сарай с единственной обледеневшей вертолетной площадкой. Величко выскочил из салона и, придерживая руками бобровую шапку на голове, бодро побежал в сторону мусорной свалки, расположенной справа от входа в аэропорт. Котов, хлопая покрывшимися инеем ресницами, буднично пояснил:

- Его в воздухе на срач пробивает...

Пока мы вытаскивали из вертолета аппаратуру, Величко отсутствовал. Вероятно, срастался с землей. Спустя полчаса вернулся: злой и расстроенный. Шапки на нем не было.

- Эскимосы вонючие, - сообщил он. - Усе сорциры позакрывали! Пришлось срац за мусоркой.

- Шапка где? - спрашиваю. - Простынешь ведь!..

Величко раздосадовано махнул рукой. Только в гостинице признался:

- Пристроился я, значит, за помойкой. Сижу, думаю. А думац тяжело: со всех сторон вецер свистит, мысль перебивает. Так холодно, что тяжело пасту давиц! И тут чую: сверху чья-то рука на меня опускается, и со словами "цябе и так заябись" - хвать с меня шапку!.. А пока я дярьмо вытирал да штаны нацагивал - он, сволота чукотская, уже и смылся!..

..На этом неприятности не закончились. Утром по местному радио объявили: "В город вошел белый медведь". Величко нервничал:

- Это кранты! Если мядвец вошел - то все.

- Что именно? - спрашиваю.

- Пока кого-нибудь не загрызет - не уймется!

До полудня прапор бродил по обшарпанному коридору гостиницы и потрясал кулаками:

- Будь проклят этот север - обледзеневшая жопа человечества!..

Потом уполз в свой номер, и часов до двух его не было слышно. В начале третьего гостиничное здание потряс нечеловеческий вопль:

- Изы-ыди, бляц, чудовищ-че!..

Мы повыскакивали из комнат, собравшись у Величкиной двери. За ней творилось нечто невообразимое. Создавалось впечатление, что осветитель, сойдя с ума, преодолел земное притяжение и принялся бегать по стенкам, борясь с неведомым соперником. Минуты три в закрытом помещении продолжались дикие скачки, сопровождаемые не менее безумными криками, потом все стихло. Наконец, дверь приоткрылась, и в проеме показалась всклокоченная голова борца. Прохрипела:

- Бля-ац, какой он большой...

- Кто? - робко спросил Котов.

- Мядвец. Он ко мне мордой ломился.

Как выяснилось позже, раненая охотниками медведица доковыляла до здания гостиницы, и, из последних сил встав на задние лапы, заглянула в первое же попавшееся окно второго этажа, чем смертельно напугала постояльца. Последний так дико кричал, что сорвал голос. Животное, испугавшись еще больше, не выдержало столь глубокого потрясения и издохло прямо под Величкиным окном...

Концерт в Певеке прошел вяло: многие зрители, опасаясь повторного медвежьего визита, проигнорировали культурное мероприятие. Осветитель молча стоял за кулисами и, кусая губы, думал о чем-то своем...

С тех пор неутомимый прапор стал тихим и смиренным. Зычный голос к нему так и не вернулся. Величко сидел дома, меланхолично отказываясь от выгодных предложений, а вскоре и вовсе продал оборудование какому-то оборотистому москвичу.


ВСЕГДА ХОРОШЕЕ НАСТРОЕНИЕ


Марина испугала Валечку. Ворвалась в квартиру как взбесившаяся львица и зарычала:

- Где этот имитатор дружбы?

- Сложно ответить, - промямлил Валечка, щурясь сквозь очки. - В смысле, я не понял...

- Где ваш квартирант?

- Дык это... в своей комнате... На гитаре сочиняет...

- Гитараст!

Я выскочил в коридор, заранее трепеща:

- Марина, что стряслось?!

- Меня Димка бросил. Это ты виноват: наплел интриг, поганый паучище! - Она схватила меня за грудки и принялась трясти. Валечка смотрел на все это с нескрываемым ужасом. Потом, набравшись смелости, осторожно тронул ее за плечо:

- Уважаемая, вы это...

- Я не уважаемая! Я Марина! - Рявкнула она, даже не поворачиваясь в его сторону.

Наконец, мне удалось вырваться из ее цепких рук:

- Да перестань же! Пойдем в комнату, там все расскажешь.

Перед Валечкой пришлось извиниться. Тот лишь пожал плечами:

- Дык баба... Она на "зоне" не сидела?..

- Нет, - говорю, - только готовится.

Оставшись со мной один на один, Марина разрыдалась:

- Я ему посвятила душу и финансы, а он все разрушил! Подцепил в клубе какую-то фотогеничную бестолочь и теперь из ее койки не вылезает.

- Извини, - отвечаю, - а я-то тут причем?

- А притом, что считаешь меня вздорной и глупой!

- Я и о президенте не лучшего мнения, так что с того? А глупость опасна тем, что, минуя стадию кровообращения, всасывается непосредственно в мозг.

- Ты говоришь как Димка.

- Разумеется, - соглашаюсь, - весь мир его цитирует.

- Я ему говорю: "Ты сперва возлюби, а уже потом паразитируй на моих недостатках и слабостях!", а он смотрит на меня бесчувственно, как вирус, и отравляет мое здоровое состояние. А вчера заявил: "Продажа принципов подразумевает получение комиссионных". Что он имел в виду?

- Что вы квиты.

- Ах, так? - Возмутилась Марина, вмиг позабыв о слезах. - Я его раскрутила, я и закручу! Я закачу его карьеру!

- Не волнуйся, - говорю, - тебе и делать ничего не нужно.

- Сломанную жизнь травмой не признают, - негодовала она. - Но я вышвырну из себя все, что он изгадил.

- Например?

- Душу!

У меня еще оставалась початая бутылка рябины на коньяке, и я предложил ее несчастной. Марина залпом выпила полстакана. Поморщилась:

- Как ты ее пьешь?

- Без удовольствия.

Выпив еще столько же, она вроде бы смягчилась:

- А если он перебесится? Подцепит какой-нибудь трепак и вернется?

- Уж это тебе решать.

- Прости, - вздохнула Марина, - я была не права: ты - не вполне законченный подонок.

- И на том спасибо.

- Есть у меня один знакомый, - продолжила она, - администратор Людвиг. Невообразимый кекс! Ему нужен ведущий на девятое мая. Запиши его телефон. Но имей в виду: не пытайся испортить ему настроение.

- Боже упаси! А почему?

- Потому что оно у него всегда отличное. И даже гадости он делает весело и задорно.

- Спасибо, что предупредила.

- Не за что. И запомни: когда не козлят, мое добро всплывает наружу.

По телефонному разговору мне показалось, что Людвиг чего-то нанюхался или накурился. Его нездоровый смех нещадно клокотал в моих перепонках:

- Чудесненько! Марина мне о вас говорила только хорошее. К примеру, что вы - весьма жизнеспособный негодяй, этакий верх низости!

"На себя бы посмотрела, - думаю, - дочь поролона и пенопласта".

- Это изумительно, - хохотал он в трубку. - Завтра в полдень в кафе на Старом Арбате я намерен выпить чашечку кофе. Там варят грандиозные кофейные зерна. А вы?

- Я тоже грандиозен, - отвечаю. - Особенно, когда выпью.

- Кофе? Вот и договорились. Непременно приходите, буду рад...

В условленное время я сидел в кафе за столиком, а напротив меня громоздился солидных размеров лысый толстяк в отутюженном коричневом костюме. Его круглое лоснящееся лицо излучало неземное блаженство; небесного цвета глаза светились райским счастьем, а певучий тенорок щебетал на тему погоды:

- Неподражаемая весна, Александр, исключительно великолепная погода. Вы не находите?

- Нахожу, - растерялся я. - Роскошная погода с восхитительными тучами и потрясающей грозой.

- Как только я вас увидел, мое настроение тут же приподнялось, - сообщил он. - Поэтому зовите меня свободно: Людвиг без отчества.

- А меня, - говорю, - можно просто свистнуть при наличии работы.

- Кстати, о ней. В День победы в сквере у Большого театра будет концертная программа. Деньги, правда, небольшие, но замечательные. Я готов вам поручить провести этот концерт. Там будут удивительные "звезды", колоссальные ветераны и умопомрачительные прохожие! Начало в одиннадцать утра. Что скажете?

- Бесподобно! - Меня заразила его манера восхищаться. - Но хотелось бы узнать, насколько обворожительна предлагаемая вами сумма?

- Не обижу, Александр, не обижу! - Людвиг дернулся на стуле, но тут же вернулся в привычное состояние. - Вот вам симметричный ответ на конгруэнтный вопрос: исключительно достойные купюры!

- А какова программа? - спрашиваю.

- О! Программа бескомпромиссно праздничная и антифашистская. Там будут даже цыгане! - Он произнес это с такой смелой гордостью, будто мы собирались выступать перед Геббельсом.

- Убедили, - согласился я, - тем более что мы в долгу перед ветеранами.

- В абсолютно неоплатном, - уточнил он. - Моему деду, например, повезло - не то, что мне: его сразу убили.

- Простите?..

- Он воевал в армии Власова и, погибнув, избежал плена.

- А вы что же, отсиживались в тылу?

- Я тогда еще не родился. Меня пленили в семьдесят восьмом, - торжественно произнес Людвиг. - Но кто виноват, что в СССР выпускали хреновые джинсы? Теперь все вокруг торгуют, а мне пришлось за это сидеть. Кстати, вы курите?

- Грешен, - отвечаю.

- Сделайте одолжение, закурите! Обожаю, когда кто-то рядом курит. У меня тут же поднимается настроение: курящий гробит свое здоровье, а я - нет. Отлично, не правда ли?

- Куда уж лучше...

Позже выяснилось, что джинсы он украл на барахолке, где его и повязали. Но Людвиг оправдался:

- Никакой я не вор. Просто люблю брать в руки разные вещи...

Девятого мая с утра шел дождь, но тучи разогнали согласно постановлению мэра. Столичное начальство вообще любит повелевать погодой, и в случае внезапных катаклизмов хлещет по сусалам синоптиков. Нездоровый интерес к метеослужбам подогревается обилием государственных праздников. Чудовищные суммы, в прямом смысле слова выбрасываемые на ветер, бодрят москвичей, вселяя уверенность в сегодняшнем дне. Ненависть жителей Подмосковья, на чьи головы обрушиваются сверхплановые осадки - не в счет.

Людвиг встретил меня у выхода из метро лучезарной улыбкой. Создалось впечатление, будто у него внутри тоже разогнали облака:

- Какое счастье, что вы прибыли!

- Разумеется, приехал: мы же договорились...

И тут же мне интимно признался:

- Так давно не ходил по большому...

- Есть слабительные средства, - говорю сочувственно.

- Я имею в виду театр. А он тут, рядом. Это чудо!

Осмотревшись и не обнаружив поблизости сценической площадки, я задал глупый вопрос:

- А где, собственно, все будет происходить?

- Искрометные цыгане прибудут с минуты на минуту, - уклончиво ответил Людвиг, сохраняя истошный оптимизм.

- Где сцена? - настойчиво переспросил я.

- Сцены не будет. Деньги перевели, но куда-то не туда.

- В каком смысле?

- Это благотворительный концерт, - зажурчал Людвиг, героически вскинув голову. - Некоторые "звезды" отказались выступать, и я их теперь не уважаю. Согласились только вы и цыганский коллектив. Точнее, они еще не в курсе. Поэтому идемте, я отведу вас в милицию.

- Уж лучше сразу к психиатру, - сказал я, но он не расслышал:

- Там изумительный сержант! Он согласился предоставить комнату, где вы сможете переодеться.

Вообще-то, воровство чиновников в России не смущает никого. Скорее, наоборот: кристальная честность вызывает пристальный интерес, чреватый прокурорским подозрением. Начальник, не замеченный в махинациях, рискует оказаться на скамье подсудимых гораздо быстрее, нежели отъявленный ворюга. Поэтому красть заводы и эшелоны гораздо безопаснее, нежели их охранять. Но положить в карман деньги, предназначенные для ветеранов войны - это, я полагал, - слишком. Одно дело - "распилить" оборонный заказ, хотя и это безнравственно, и совсем другое - лишить стариков праздника. Впрочем, быть моралистом - нудное занятие...

Дежурный сержант встретил меня мрачной физиономией:

- Ты, что ли, артист?

- Похоже на то. Правда, в паспорте об этом не написано.

- У меня ориентировка, - пояснил он. - Один маньяк уж больно на тебя похож. Правда, у него двух пальцев на руке не хватает.

- У Ельцина, - отвечаю, - тоже не хватает, и что?

Сержант присмотрелся к моим рукам и пожал плечами:

- Все равно похож. Ладно, давай, не стесняйся...

Переодевшись в концертный костюм, я предстал перед Людвигом. Тот оценил:

- Шикарно! Хочется на вас жениться.

- Не разделяю вашего желания, - говорю.

- Цыгане меня тоже предали, - изобразил огорчение Людвиг. - Сказали, что раз такой форс-мажор, то не приедут. Все продались!

- Вообще-то, это не дело: работать бесплатно, - робко начал я, но был прерван:

- А как же праздник? Радость со слезами? Здравствуй, мама?..

- Развратились они все. Я имею в виду правительство.

- То есть, вы тоже отказываетесь? - С негодованием спросил администратор, пронзая меня взглядом, как чекист - врага.

- Просто не вижу смысла. - Я пытался разумно аргументировать. - Допустим, выйду я к ветеранам, и что им скажу: "Простите, друзья, но деньги за ваше веселье скоммунизжены руководством"?

Людвиг на меня зашипел:

- Это целенаправленное заблуждение на уровне государственной тайны! Теперь мне все ясно. Вы - всего лишь приятный в общении хапуга.

Я вернулся в комнату хмурого сержанта.

- Что, так быстро? - удивился он.

- Да, - говорю, - уже отманьячил, пора переодеться и замести следы.

- Валяй, - махнул рукой он. И добавил: - Не шути, а то задержу.

Людвиг растворился в толпе, исключив возможность с ним попрощаться. Денег, разумеется, мне никто не заплатил, да и не за что. Валечка, услышав эту историю, тяжко вздохнул:

- Ненавижу Зыкину...

- Она-то тут при чем?

- Могла бы и выступить...

Любой спор лишен природного смысла, ибо истина существует сама по себе. Я ушел в свою комнату и включил телевизор. В выпуске новостей показывали народные гуляния. Седовласые ветераны в сквере у Большого театра энергично развлекали сами себя: какой-то баянист, увешанный орденами, аккомпанировал их пению. Бодро звучала "Катюша". Камера выхватила из толпы самое счастливое лицо, а корреспондент расторопно поднес к нему микрофон. Это было лицо Людвига.

- Непревзойденное по размаху торжество! - Захлебывался он. - Состоялась плановая встреча истории с действительностью!..

Больше я с ним никогда не общался...


ПЯТКИ ЕЛЬЦИНА


Кандидат в президенты Зюганов наступал на пятки Ельцину, и даже обгонял его по рейтингам. Все перепугались: и демократы, и телевизионщики, и сами коммунисты.

Валечка смотрел телевизор и повсюду подозревал заговор. Дошел до того, что совершил публичный акт презрения: купил бисер, вышел на Пушкинскую площадь и метнул его в народ. После чего стал собирать компромат на соседей: подслушивал у их дверей, рылся в мусорных баках, в итоге решил, что все они - одна кремлевская шайка. На этом Валечка не успокоился, и стал подозревать меня. Щурясь, заявлял:

- Ты - олигархический прыщ!

Приходилось уточнять:

- Я не прыщ. Я - пролежень на теле страны.

- А я? Я тогда кто? - Продолжал допытываться он. - Подзаборная пьянь?

- Нет. У тебя сложная алкоголическая конституция.

- Дык... - Терялся Валечка. - Дык я вообще знал одного американца, у него в паспорте было написано: Пью! А мне как не пить, если я скоропостижно родился на седьмом месяце?

Это означало, что у Валечки снова болит душа и "горят трубы". Однажды он допился до того, что пришел в местный храм и потребовал чуда. Батюшка долго уговаривал прихожанина отказаться от ультиматума Всевышнему, но в итоге явил ему чудо в образе старшего лейтенанта милиции Мордашова. На следующее утро изрядно помятый Валечка, жадно глотая портвейн, убеждал меня:

- Это происки Кремля и Зыкиной. Значит, я на истинном пути!

- А не боишься ли ты в поисках истины наткнуться на психдинспансер? - Осторожно спрашивал я, начиная всерьез опасаться за его здоровье.

От Валечкиной активности меня спасла организация Литераторов. Я состоял в ней с начала девяностых. Мне позвонил председатель Зеленчук и чуть ли не шепотом проинформировал:

- Борис Николаевич в тяжелом положении.

- Когда, - спрашиваю, - похороны?

- Не смешно. Я имею в виду политическую ситуацию. От интеллигенции требуется помощь. Приезжайте вечером в "Президент-отель". Вы же понимаете: ваше участие будет отмечено...

Надо же, вспомнили!..

Часа два я мучился: во мне шла ожесточенная борьба аристократических принципов со скотским карьеризмом. Я представил себя, обласканного властью, осыпанного благодатями и увенчанного титулами. С другой стороны, совесть грызла меня изнутри, настойчиво твердя о подлости политиков и что-то там про наивность. В итоге был найден компромисс в виде банального любопытства. Отчего бы не сходить и не послушать, что говорят и предлагают?..

В назначенное время я пришел в здание отеля на Большой Якиманке, куда меня без проблем пропустили по удостоверению организации Литераторов. В просторном холле уже толпились бородатые писатели в строгих пиджаках и не менее обросшие барды в джинсовках и с гитарами. Из их приглушенного разговора я разобрал несколько фраз:

- По результатам составим список претендующих на премии...

- По указу президента писателю положен рабочий кабинет. Кто отвечает за исполнение?..

Я постарался органично влиться в толпу. Тут же меня взял в оборот какой-то лысый дядька в синем вельветовом костюме и желтом платке, повязанном на шее:

- Вот, господа, представитель талантливой молодежи!

Полтора десятка литераторских голов повернулись в мою сторону. Лысый продолжал:

- Как вы думаете: ехать или не ехать?

- А у вас виза временная или на ПМЖ? - Спрашиваю.

- Какая виза! Речь идет об агитации. Нас просят поездить по стране, поговорить с народом... Вы любите Ельцина?

- Да. У нас завтра свадьба.

- А Чубайса?

- Обожаю! Я полигамист-извращенец.

Нашу пикировку прервал высокий энергичный человек лет пятидесяти пяти, представившийся организатором встречи:

- Стрельцов Сан Саныч. Помощник Государственной думы. - Он так и сказал. - Прошу всех в конференц-зал на третий этаж.

Пока мы ехали в лифте, я внимательно рассматривал Сан Саныча. Его бледное лицо, изрытое глубокими морщинами, было мрачным. Иногда оно на секунду перекашивалось в нервном тике, словно чья-то невидимая рука надевала на него маску и тут же срывала. В эти мгновения казалось, что Сан Саныч абсолютно счастлив, ибо такой широкой улыбки я никогда ни у кого не встречал.

Лифт остановился. Выходя из него, я заметил на кнопочной панели таинственную надпись: "спецезда". Вероятно, по особым случаям лифт мог двигаться не только вверх по зданию, но и горизонтально.

Сан Саныч резко рванул вперед, правой рукой указывая дорогу, как Ильич. Мы шли вдоль широкого коридора по красной ковровой дорожке в абсолютной тишине. В "Президент-отеле" все было стерильно: отсутствовал даже запах. Мне рассказывали, что в Кремле атмосфера идентичная.

Наконец, Сан Саныч остановился у темно-коричневой дубовой двери и, распахнув ее, торжественно изрек:

- Прошу вас, господа!

Я почувствовал себя видным государственным деятелем, прикоснувшимся к таинству подковерных интриг.

Мы вошли в ярко освещенный зал. В центре его размещался солидных размеров тяжелый круглый стол; на стенах, отделанных красным гобеленом с причудливым золотым узором, горели хрустальные светильники; окна были занавешены тяжелыми бордовыми шторами; справа от входа висел триколор, а над ним - портрет президента. На фото Ельцин расплылся в медвежьей улыбке, сжав кулак в знак какой-то солидарности.

Нас рассадили по периметру стола. Сан Саныч предупредил:

- Курить нельзя: пожарники вас поубивают.

Присутствующие понимающе закивали. Спустя минуту из другой двери, расположенной слева от нас, в зал вошел Зеленчук. Его черная густая борода стояла дыбом, как частокол. Вероятно, он только что имел серьезную беседу. Войдя, поздоровался со всеми молчаливым кивком головы, и взволнованно произнес:

- Друзья, все очень серьезно.

Я решил, что в следующую минуту речь пойдет о расстреле или как минимум о философском пароходе. Однако Зеленчук опроверг мои ожидания.

- Народ выберет Зюганова, - мучительно выдавил из себя председатель, и грузно опустился на стул. - Наша задача - разъяснить людям, что это приведет к гражданской войне.

Лысый, сидящий рядом со мной, заерзал на стуле:

- Лично мне положен рабочий кабинет, тринадцать метров!

- Михал Амосыч, - устало сказал Зеленчук, - все будет, но не сразу. Нам надо только убедить...

- Мы уже пять лет это слышим, - недовольно пробубнил Михаил Амосович.

- Администрация в курсе кабинетов.

- А премии? - спросил кто-то справа.

- Обещаю.

- А бардам что? - Донеслось слева.

- А сатирикам?.. - Это уже откуда-то из центра...

Торг продолжался минут десять. Все это время я никак не мог понять: почему эти люди называют себя интеллигенцией? Неужели им мало бумаги и чернил, нотного стана и голоса души? Зачем заигрывать с властью, надеясь оторвать для себя куски почестей и огрызки привилегий?

Наконец, я не выдержал, привстал со стула и громко заявил:

- Предлагаю потребовать у Ельцина гарантию всенародного ржания для сатириков, сбора макулатуры с дальнейшей ее переработкой с целью издания книг каждого из присутствующих, и новый бардовский фестиваль имени Джордано Бруно!

- Почему Бруно? - Возмутился один из бардов, тучный рыжий усач.

- Ну, Жанны Д'Арк! Какая разница?

За столом неодобрительно зашумели. Зеленчук поднял правую руку:

- Тихо, друзья! Александр, я люблю молодежь, и сам иногда упражняюсь. Но смотреть правде в глаза не столько смешно, сколько больно... Вы-то сами для себя что решили?

- Двадцать восемь лет назад за меня это сделали родители, - говорю. - Возможно, они и правы.

Присутствующие вновь заерзали на стульях. Зеленчук вытер со лба испарину:

- С вами невозможно. Лично вы поедете или нет?

- Куда?

- К примеру, в Екатеринбург. Я для себя уже решил, что - орел.

- Да, - согласился я. - Вы - важная птица.

- Я в смысле города.

- Но зачем?

- Буду читать стихи и разъяснять.

Рыжий бард снова не выдержал:

- Что вы с ним как с маленьким? Он же издевается!..

- Именно так и надо пропагандировать, - прервал его Зеленчук. - Даже среди нас не все понимают, что чем чревато. - Он вновь обратился ко мне: - Вы это понимаете?

- Понимаю. Смена власти - естественный процесс во всем цивилизованном мире.

- Ельцина сменить на Зюганова? - Зашипел рядом лысый.

- А почему бы и нет, если это выбор народа...

С мест раздались крики, имитирующие проклятия. Я почувствовал себя смертельно больным грешником в компании воинствующих архиереев. Еще немного, и рыжий бард превратил бы гитару в бейсбольную биту. Однако Зеленчук вновь проявил председательский талант, усмирив протестующую толпу:

- Друзья мои! - Воскликнул он, воздев короткие руки к высокому потолку. - Вот наглядный пример принципиального заблуждения. Не будем осуждать, а поможем коллеге. Вы, Александр, никогда не были на Урале...

- Вообще-то, я там родился...

- Ах, да, - спохватился Зеленчук. - Тем лучше. Кому же, как не вам прикасаться к корням и говорить с земляками? И, наконец, дорога, гостиница и питание оплачиваются, а пятьсот долларов за выступление - не так уж и плохо!..

И принципы рухнули под натиском ветра, гуляющего в кошельке.

После собрания рыжий бард подошел ко мне в коридоре и признался:

- Мне тоже деньги нужны, а политика - по фигу. Извини, если что не так. Кстати, мы едем вместе со Стрельцовым. Я - Роман Ампелонский.

- А Эразм поблизости? - Спрашиваю.

Тут же подбежал Сан Саныч и, играя лицевой мускулатурой, затараторил:

- Завтра к десяти утра принесите документы в гостиницу "Россия", я встречу вас в холле, и не опаздывать...

...Валечка устроил мне истерику:

- Вот и ты продался! Я подозревал, кого пригреваю! Знай же: я не лыком шит!

- А чем?

- Шиком лыт!..

Так что я опоздал. Сан Саныч был категоричен:

- Мы все в опасности, а вы ее олицетворили.

Рыжий бард подтвердил:

- Действительно, не мешало бы соответствовать...

- Действительность, - говорю, - мешает. Вот мои документы, берите и копируйте. И расклейте мое фото на столбах позора...

- Вылетаем завтра! - Резюмировал Сан Саныч.

...Уже на взлете выяснилось, что выступление намечено в Алапаевске, так что после приземления нам предстоит тряска в машине в течение трех часов. Сан Саныч признался:

- Я и сам узнал об этом пару часов назад. Поймите меня правильно: в воздухе сложно отказаться от полета. Маресьев, например, любил взлетать, а Гастелло - со всего маху приземляться. - И тут же перешел к пересказу собственной биографии: - Я, к примеру, спокойно жил, а в двадцать пять лет осмыслил себя и ушел в длительный запой. Очнулся в психбольнице. А в это время шли годы, менялись власть и убеждения. И вот, наконец, жизнь вернулась к смертельной схватке!

- Схватке за что? - Попытался уточнить я, начиная опасаться за свой рассудок.

- За свободу выражений. Я, между прочим, тоже рассказы пишу!..

"Этого еще не хватало", - подумал я, а вслух спросил:

- И о чем же?

Сан Саныч процитировал:

- "Сергея разбудил телефонный звонок. Сергей зевнул и круто поднял трубку..."

- Понятно, - говорю, - а помимо этого?

- "Звенящую тишину взорвал звонок в дверь..."

- А правда, что в психушках мучают уколами? - Встрял в разговор дремавший до этого бард.

- Не помню, - вздохнул Сан Саныч. - Поймите: у меня была душа, опухшая с похмелья. Зато теперь прозрение возвысило ее, и вот мы здесь, на высоте восьми тысяч метров...

Ампелонский дико посмотрел на меня:

- Ты что-нибудь понял?

- Понял, - говорю, - единственное: у тебя несколько чакр, а у него - одна, и та во рту, и та не закрывается...

Над нами возвысилась стюардесса:

- Нельзя ли потише, господа: многие пассажиры спят...

Сан Саныч отмахнулся:

- Стюардессы сродни прокурорам: и те, и другие желают мягкой посадки. А России пора бы и проснуться!

Бортпроводница растянула губы в нервной улыбке и настойчиво произнесла:

- Право на отдых - гарантия стабильности. Может, коньяку?

Сан Саныч оживился и, отключив левое полушарие, взвизгнул:

- Вау! Йес!

Бард философски молвил:

- Судьба - всегда история, жизнь - всего лишь жизнь, так что не откажусь.

Я же воздержался, поскольку и так накануне не выспался...

В аэропорту нас встретил жизнерадостный плюгавый мужичонка, представившийся Петровичем. Ведя нас к машине, весело сообщил, что народ уже собрался, и концерт состоится через час.

- Нам же ехать три часа! - Обалдел я.

- Подождут. А что делать? - Резонно ответил Петрович, и обратился к Сан Санычу: - Как там президент?

- Зашунтирован как живой! Кардиолог работу знает, - отозвался Стрельцов, словно сам подавал хирургу скальпель.

- А что Зюганов? - Не унимался Петрович, садясь за руль.

- А кто он такой? Халдей, разбуженный Герценом, - смело характеризовал Сан Саныч, устраиваясь рядом с водителем. - Эй, ямщик, гони-ка к МКАДу!..

Петрович ехал быстро. Дважды мы едва не врезались во встречные машины. Ампелонский дергался:

- Прилететь на Урал, чтобы сдохнуть - это непрактично.

На въезде в Алапаевск нашу машину остановил патруль ГАИ. Петрович показал сержанту какую-то бумажку и резко нажал на газ, задорно напевая:

- Если где-то человек упал в еду...

У одного из старых домов Петрович притормозил. Гордо сказал:

- Это историческая достопримечательность. Видите мемориальные таблички?

Табличек было две. Первая гласила, что в этом доме нехорошим большевиком "таким-то" был расстрелян один из великих князей Романовых. Вторая сообщала, что в этом же месте белогвардейской сволочью был зверски замучен все тот же, но уже "верный большевик". России свойственна двойственность исторических оценок...

Наконец, мы прибыли. Местный народ, толпящийся у входа в ДК, насчитывал порядка сотни человек. Почти все плевались семечками и матерились. Увидев нас, заржали:

- Вон, артисты приехали! Самим жрать нечего!..

Сан Саныч выбрался из машины и, подняв вверх правую руку, возвестил:

- Концерт начнется через пятнадцать минут! Спешите не опоздать!..

Впервые мне пришлось читать со сцены свои рассказы. Публика реагировала вяло. В это время Ампелонский нервно переминался за кулисами: в воздухе пахло провалом, чреватым помидорами. Наконец, отчитав последнюю страницу, как поп-расстрига - покойника, я предоставил слово барду.

Ампелонский занял место у микрофона и, тяжело вздохнув, взял первый аккорд. Глаза исполнителя при этом закатились, как мечта декабриста о свободе:

- Друзья! Мои песни высоко ценят в Москве...

- А нам-то что? - Цинично донеслось с первого ряда.

Бард, затаив обиду, торжественно продолжал:

- И этот романс я дарю вам на память!..

В песне пелось что-то о Руси, куполах, крестах и прочей церковной утвари. Я всегда считал, что любое чувство, поднятое на государственный уровень, естественным образом впадает в коллапс. Ампелонскому удалось умертвить его дважды: в процессе творчества и исполнения. Сам текст был пронизан нелепой самоуверенностью:


Опасно вороны кружатся

Над нашей русскою судьбой.

Россия будет возрождаться,

Как возродимся мы с тобой!..


Далее следовали смелые сентенции:


НТР, мастурбируй турбиной,

Изнасилуй, прогресс, города!

Лишь Россия - останься Россией,

Я ж останусь с тобой навсегда!..


Вероятно, некоторые авторы рождены для создания гимнов. Впрочем, в этом вопросе я - полная бездарность...

Бард сорвал овации. Его вынесли со сцены на руках. Зал поднялся, скандируя "Рос-си-я! Рос-си-я!"...

Сан Саныч выбежал на авансцену, стараясь вовремя вплести в процесс единения политическую составляющую "Ель-цин! Ель-цин!", но публика его не поддержала, продолжая выкрикивать свое...

...На обратном пути в самолете Стрельцов вещал:

- Народ - орган подъема страны. В том смысле, что ему - по х...

Выборы Ельцин выиграл - по крайней мере, так говорят. Ампелонский теперь поет частушки по телевизору. А Сан Саныча уволили со всех постов, обвинив в том, что он развесил мокрое нижнее белье в коридоре гостиницы "Россия":

- Хоть бы носки сняли! - Упрекнули его.

- Хорошие носки - сухие носки! - Парировал он, и пригвоздил обвинителей репликой: - Привыкших к неволе тошнит на свежем воздухе!

А я, между прочим, с ним согласен!


НОС В СМЫСЛЕ ВЕТРА


Родясь в России, бессмысленно ожидать, что тебя назовут как мачо. Имена Марчелло и Бенвенутто непопулярны. К Рональдам относятся скептически. Адольфов готовы линчевать. Полстраны заселено Сашами. Я уже привык к странным диалогам по телефону. Например:

- Здорово, Санек!

- Привет.

- Узнал?

- Не совсем...

- Ну и нажрался ты вчера!

- Что-то не припомню...

- Еще бы!

- Простите, вы кто?

- Ой, ой, ой!..

- А если подумать?

- Сань, что с твоим голосом? Барабанов, это ты?

- Не угадал!

И короткие гудки...

Илья Маркович Блинцовский обладал прекрасным нюхом и искрометным чувством юмора. Он работал нюхачом на парфюмерной фабрике. Оценивал новые ароматы. Однажды его попросили дать название свежеизобретенному продукту. Этот продукт был придуман польскими друзьями. Илья Маркович выдал: "Может быть". Начальник нахмурился:

- Попахивает блядством...

- Может быть, - подтвердил Блинцовский.

Зато и аромат, и название понравились Галине Брежневой. Она лично приехала на фабрику и, решив, что Илья Маркович и есть автор новых духов, расцеловала Блинцовского в обе щеки. Он даже учуял, как пахнут ее брови, пообещав раскрыть эту тайну перед смертью своим детям. Чуть позже Блинцовский напрягся еще раз, и дал название другим духам: "Быть может".

А потом жена родила ему девочку, но получился скандал:

- Девочка - это прекрасно, - обрадовался Илья Маркович. - Назовем ее Радиолой.

- А сына как? Магнитолом? - Возмутилась жена.

- Быть может...

Сошлись на имени Люся. А еще через год у них родился мальчик. Тут Блнцовский настоял на своем, и нарек его Рикардо. Поначалу супруга бесилась, а потом привыкла - тем более что смуглый малыш действительно чем-то напоминал латиноамериканца.

К юбилею Клары Цеткин Блинцовскому поручили дать имя очередному пахучему творению: случай с Галиной Брежневой начальство не забыло. И тут Илья Маркович взорвался названием: "Да пошел ты". Возможно, в нем взыграла ненависть к режиму. Нюхача уволили с фабрики. Его имя предали партийной анафеме, запретив упоминать даже в местных курилках. Блинцовский не без труда устроился сторожем автобазы. Начальник-интернационалист им гордился:

- У еврея не сопрешь...

Материальное положение Блинцовских переживало дефолт. Илья Маркович предрекал:

- Я поднимусь, когда все грохнется.

- Страна на подъеме, - возражала супруга.

- Тем лучше, - таинственно улыбался Блинцовский.

Дети, между тем, подросли: Люся уже училась на журфаке в МГУ, а Рикардо все маялся. Его постоянно избивали пьяные незнакомцы, подозревая в наличии ума. Виной всему было его оперетточное имя и манера передразнивать собеседника. К тому же, впереди маячила советская армия и прочий антисемитизм. Рикардо устроился работать грузчиком, и за полгода скопил достаточную сумму для того, чтобы убедить военкома в наличии у себя хронического плоскостопия. Тем более что у него появился шанс поступить в ГИТИС на эстрадное. Окончив ВУЗ, Рикардо стал пародистом. Его пародии отличались особой злобностью, поскольку тексты он придумывал самостоятельно. В эпоху горбачевской гласности Рикардо распоясался настолько, что нес со сцены отсебятину, не боясь начальства из Москонцерта. К примеру, пародия на певицу Толкунову звучала так:


Я живу с бомжами да уродами:

Выхожу на двор, а под сугробами

Носики-курносики сопят...


При этом манера певицы передавалась идеально. Зрители выли от восторга. Утомившись от старой репризы, Блинцовский написал новую:


Стою на полустаночке

И пью портвейн из баночки...


Толкунова не обиделась и на это - тем более что зачастую они выступали в одном концерте. Но когда пародист заменил портвейн на "мочу" - не выдержал какой-то родственник певицы. Он поймал имитатора в гримуборной, где порвал ему нижнюю губу. Блинцовский воспринял это как должное:

- Шрам придал мне шарм!..

К его шарму потянулись поклонницы. Их были сотни - пленительных красавиц, и просто девушек. Рикардо не отказывал никому. Его любвеобильность была масштабной, как своды Кафедрального собора. Просыпаясь утром с очередной жрицей любви, он восторгался:

- Богиня! Я славлю нашу ночь...

Богинями он называл всех возлюбленных: это избавляло его от труда запоминания имен. Правда, утренние расставания были чреваты истериками. Иные девицы возмущались:

- Ты же обещал увезти меня в Москву!

- О, страсть, насколько ты фальшива! - Сокрушался Рикардо, артистично вскидывая голову.

Девушка из Череповца так избила его пуантами, что Рикардо и сам удивился. В Челябинске на набережной реки Миасс его подстерег матрос речного флота, и с криком "вот тебе за Ксюху!" едва не столкнул в воду: нападавшего вовремя оттащили прохожие.

Но однажды судьба отомстила артисту: Рикардо влюбился. Не так, чтобы уж очень, а окончательно. Его избранницей стала поэтесса из Барнаула. Чернявая лупоглазая бестия Рената вскружила голову ловеласу посредством интеллекта. Ее речь была витиеватой и загадочной. К примеру, она никогда не употребляла глагол "говорю", предпочитая "транслировать", "озвучивать" и "повествовать". Зато постоянно смеялась над Рикардо. К примеру, утверждала:

- Ты - ретранслятор глупости, интеллектуальный оборванец, и лишь в гробу будешь выглядеть прилично.

- Во мне зреет страсть, истощенная похотью, - парировал Рикардо.

- Великосветский холоп! - Линчевала его поэтесса.

- Ты для меня - обзорная экскурсия по раю! - Продолжал восторгаться он. - Хочешь, я изображу влюбленного опоссума?

- Заостренный тупица! Думаешь, что прочел меня как книгу? Да ты освоил только первую главу!

- Какую? - Терялся Рикардо.

- Введение в меня как в личность!

Пародист, поглощенный чувствами - это почти трагедия. Рикардо притащил свою избранницу в Москву и представил родителям. Мать сказала:

- Проходите, проходите, в нашем доме любят русских. В честь вашего приезда я зажарила утку. Кстати, с чем рифмуется слово "утка"?

- Проститутка? - Шутливо предположил Блинцовский-старший.

Словом, отношения у них не сложились, и Рикардо пришлось снять квартиру в Колокольниковом переулке. Даже по его доходам это было дорого, но Рената наотрез отказалась жить в другом районе. Пародист подсчитывал ущерб, но крепился. Правда, в его творчестве появилась неслыханная дерзость. Начитавшись Ницше, он проникся мыслью, что для стяжания собственной славы необходимо оскорбить как можно больше знаменитых людей. И он стал прямо со сцены обзывать известных артистов. Пуга Алычова и Полип Киркодлов, Угорь Неканаев и Урина Аллергентова, Фанерий Ремонтьев и Сосия Вротару стали венцом его умственных способностей. Прототипы скрежетали зубами, но в суд почему-то не подавали. Распоясавшись, Рикардо нарек патриарха эстрады Кобзона "Кобздюком". К нему подослали широких размеров секьюрити с просьбой узнать, что именно остряк имел в виду. Охранник интеллигентно поинтересовался:

- Говорят, ты борзеешь в корягу?

- Крик души не заткнешь! - Образно молвил Рикардо.

Тогда же он сотворил пародию на группу "Божья коровка", спев:


Он тебя не поцелует, не простит:

У него банальный гнойный простатит.


Спустя пару дней поклонники вышеназванной группы встретили его у служебного входа в Москонцерт...

Между тем до влюбленного стали доходить слухи о похождениях его прекрасной пассии. Однажды ему позвонил на съемную квартиру доброжелатель и сообщил, что избрал Ренату "Мисс оргазм - 98". Рикардо попытался устроить скандал. Рената сделала вид, что собирает вещи. Певец встал перед ней на колени:

- Я так тобою болен! О, где найти врача?!..

- У меня есть один патологоанатом, - бессердечно ответила поэтесса.

Потом были бессонные ночи в поисках возлюбленной по клубам и казино, и вновь скандалы, вещи и театральщина...

Она ему даже не лгала. Рикардо возмущался:

- Зачем ты таскаешься к дрессировщику Ращупкину? У него же, кроме ежиков, за душой ничего нет!

- Зато у нас с ним отношения, - отвечала Рената.

- Близкие?

- Герметичные, - уточняла она.

Или:

- Тебя снова видели на улице с клоуном Первищевым.

- Это ты клоун, а он - мастер экстремальных наслаждений!

- Например? - Не унимался ревнивец.

- Пописать в кредит!..

Потом она перестала ему готовить еду. Пищевой рацион свелся к аскетическому минимуму: на завтрак - скандал, на обед - истерика, на ужин - развод. Даже когда Рикардо спал, Рената умудрялась отвешивать ему оплеухи со словами:

- И во снах ты бездарен!

В итоге они расстались. Рената выпустила в свет сборник стихов "Желанье ядерной войны" и вышла замуж за гитариста с длинными черными дредами. Гитарист исполнял "рэп", в перерывах между песнями ненавидя страну. Супруга разделяла его убеждения.

Рикардо же катастрофически не повезло: дефолт 98-го обрушился на него насколько неожиданно, настолько и беспощадно. Расплата за экономические просчеты переплелась с банальной бытовухой. Сначала инфляция "съела" его сбережения, потом прекратились гастроли, и, наконец, его так сильно прищемило дверью лифта, что пришлось прибегнуть к госпитализации в связи со смещением позвонка. Блинцовский-старший нанял на последние деньги костоправа, но тот оказался обычным шарлатаном, исповедующим переломы как панацею от инсультов. Рикардо с трудом поднялся на ноги, но стал ходить, кренясь набок. Впрочем, он не утратил своего прежнего лоска: костюм с медным отливом, синяя бабочка и лаковые ботинки выдавали в нем господина, готового к неожиданному обогащению.

Именно таким и предстал Рикардо в вечер нашего с ним знакомства. Стоя за кулисами театра на Таганке, где проходил эстрадный концерт, пародист признался:

- Вам хорошо: вас Розенбаум не ищет. А мне не сегодня - завтра морду набьет.

- За что? - Спрашиваю.

- Я пародию на него написал: "Покажите мне Москву, москвичи! Мне сказали - "Ты пойди, под..."

- ...Спасибо, - говорю, - это - серьезно. Тут есть на что обидеться.

- У меня кризис жанра, - вздохнул Рикардо. - Слышал, вы пишете стихи?

- Обожаю рифмовать. Особенно "Европу".

- Напишите мне текст, - взмолился он. - Артисты нынче нервные, не то, что раньше. Я Магомаева лосем сохатым называл, и - ничего. А тут слово скажешь - секьюрити затопчут!

Интересуюсь:

- Кого будем пародировать?

- Только не Ельцина. Его любой алкаш в подворотне сымитирует. Предлагаю пройтись по классике.

- Например?

- Николай Сличенко и цыганщина. "Хрен ты мой опавший" или что-то в этом роде.

- По-моему, Сличенко в юности занимался боксом, - предположил я.

- Не настаиваю, - спохватился он. - Но надо держать нос в смысле ветра!

И я пообещал Рикардо что-нибудь придумать. Прошел месяц со дня нашей встречи, и я уже почти о ней забыл, но пародист напомнил о себе по телефону:

- Как там мой текст? Я готов встретиться.

Пришлось что-то врать про чудовищную занятость. Рикардо напирал:

- Вы - собрат по цеху, и вам не стыдно? Даю вам три дня. - Он говорил так, словно я подписал контрактные обязательства.

- Хорошо, - выдохнул я, - только не давите.

- Какое давление? Меня тоже поджимает! Я как заблудший еврей, прозябающий в пустыне. Кстати, моя наличность к вашим услугам!..

Давно бы так...

Мы договорились, что я напишу пародию на Гребенщикова. Этот питерский "гуру" давно уже раздражал меня своей многословной тарабарщиной, да и Рикардо согласился:

- Идеальная мишень: так можно скулить часами и писать километрами!

Километров, конечно же, не получилось, но кое-что нацарапать удалось:


Иннокентий вращает бумажку в руках,

Потому как сидит в туалете.

Цель - икру наметать и рассыпаться в прах, -

Это все - Иннокентия дети...


Пародист весело потирал руки:

- И это только начало! Я уничтожу любую бездарность! Пропесочьте Макаревича: я научился так же гнусавить...

Пришлось срочно написать что-то вроде этого:


Вагонные споры трофической язвы

Я в поезде скором нашел.

Теперь я - несчастный, больной и заразный,

А вам, сволочам, - хорошо!..


Рикардо зашелся от восторга:

- Теперь они задумаются. Халтура не пройдет! Приглашаю вас на мое выступление в театре эстрады в субботу. На служебном входе для вас будет лежать билет, и мы рассчитаемся...

За билет пришлось выложить приличную сумму. Я чертыхнулся, но заплатил. Все первое отделение меня усиленно развлекали клоунессы и частушечники. Пожилой юморист шутил про тещу, ненавидимую зятем, и про неверную жену, покуда муж в командировке. В его рассказах фигурировали толстые вздорные соседки и суровые глупые начальники. Зал истошно хохотал. В антракте публика озаботилась проблемой буфета: здесь продавались бутерброды с колбасой и дорогой коньяк. Я ограничился не менее дорогой порцией мороженого. Уж лучше бы выпил!..

Во втором отделении, наконец, объявили Рикардо. Он вышел в аквалангической маске, и с ластой на голове. В руках у него была гитара. Он взял минорный аккорд, и запел голосом Макаревича. Мой текст невозможно было узнать: мало того, что исполнитель вставил в него заборные выражения - он активно иллюстрировал их неприличной жестикуляцией. В его интерпретации певец выглядел хулиганствующим шизофреником. Я бы на его месте обиделся. Зрители сдержанно хихикали; мне же, дабы не чувствовать себя идиотом, пришлось незаметно покинуть очаг культуры.

Рикардо позвонил поздно ночью:

- Почему вы ушли? Надо уметь наслаждаться успехом!

- Скромность, - говорю, - мешает.

- Учитесь: в моих объятьях две богини, мы с ними пьем за мой талант! Согласитесь: вы указали направление, а путь я освоил сам, так что никто никому не должен...

"Жмот", - подумал я, а вслух сказал:

- Надеюсь, на вас обрушатся достойные награды.

- Вот увидите, - пообещал он. - Я буду их носить еще при жизни!..

...Макаревич бить Рикардо не стал, поскольку так и не услышал пародию, ибо через месяц имитатор случайно сжег себе связки, выпив с похмелья уксус вместо водки. Полгода он лечился, но прежнего голоса так и не обрел. Зато обнаружил в себе острый нюх, и устроился на парфюмерную фабрику, пойдя по стопам отца. Нюхач время от времени звонит мне и хрипло проповедует:

- Запахи бодрят. Нос - страшное оружие, если он - острый.

- Как у Буратино? - Уточняю.

- В смысле ветра!..


ЦАРЬ ДОДОН ВСЕЯ РУСИ


Близился Новый, 1999 год, и Валечка испугался:

- Это три перевернутые шестерки! Что-то будет!

- А что может случиться? - Спрашивал я.

- Все перевернется! А ты и Зыкина - безбожники! В будущем году гора родит мышь.

- Откуда взялся этот Апокалипсис?

- Из астрологии. Или ты за то, чтоб роды состоялись?

- В исключительных случаях я - за аборты.

- А я, - не унимался Валечка, - за выкидыш! От выкидыша - к вышвыриванию!..

Самым досадным было то, что некоторые люди, коих до этого я считал вменяемыми, говорили приблизительно то же: "ужасный год: перевернутые цифры"... Это было похоже на массовое помешательство. И лишь Боря Ельников не унывал, утверждая:

- Не волнуйся: все равно всех угнетут.

- Быть такого не может! - Возмущался я.

- Но ведь меня же угнели!.. - И это являлось главным доказательством его правоты.

Боря родился в цирковой семье. Его отец был клоуном, мать - акробаткой. Однажды она выступала перед Сталиным на Красной площади. Помнила его прокуренные желтые усы и неровные передние зубы. Не забыла и то, как вождь помахал толпе рукой, когда она, двенадцатилетняя девчонка, крутила перед ним сальто. Это было первого мая 1941 года, а третьего числа забрали ее отца. Его расстреляли 10 ноября того же года. Им с матерью было очень голодно, а потом - еще хуже, потому что началась война. В сорок втором мать умерла, и сироту забрали к себе родственники. В те годы она училась в цирковой школе, и уже после войны, во время гастролей, познакомилась с молодым клоуном Леонидом, а спустя полгода вышла за него замуж. Леонид оказался мягким и грустным человеком - несмотря на то, что его репризы очень смешили зрителей. Ему прочили большую карьеру, но как-то раз он поссорился с главным клоуном СССР Румянцевым, после чего ни о каком признании не могло быть и речи. Вскоре у Ельниковых родился Боря. Его мама, будучи больше не в силах делать трюки на трапеции, решила выступать вместе с мужем как клоунесса. Она стала первой женщиной-клоуном в России. Хрущев отметил ее заслуги орденом и "трешкой" в Сокольниках.

Маленький Боря с трех года выступал на арене цирка. С раннего возраста взрослые отмечали в нем природную органичность, живость ума и физическую выносливость - именно поэтому его пригласили сниматься в кино. К десяти годам он снялся в пяти детских фильмах, а в двенадцать лет выступал перед Брежневым на съезде КПСС, приветствуя партию от лица советских пионеров.

Боря мечтал поступить в цирковое училище, но на первом же экзамене его забраковали, сказав, что у юноши проблемы с вестибулярным аппаратом. Семнадцатилетний Борис переживал полгода, а потом устроился в Комиссионный магазин. Поначалу дела шли неплохо: он работал рядовым продавцом, получал зарплату, приносил деньги домой, и чувствовал себя обычным парнем. Но однажды его познакомили с человеком по имени Гриша, который объяснил, что продавцом быть, конечно, хорошо, но - недостаточно для столь перспективного юноши, как Борис.

- Ты имеешь право на достойную жизнь, - пояснил Гриша. - Более того: для этого у тебя есть все возможности!

- Какие именно? - Уточнил Боря.

Гриша объяснил. Оказалось, что для полного счастья нужны деньги, и чем больше - тем лучше, и нечего надеяться на партию. А через неделю сообщил, что есть другая партия, и это - партия кожаных монгольских пиджаков, которые необходимо срочно пристроить по слегка завышенным ценам.

- Должны же мы получить законное вознаграждение! - Заключил Гриша.

Бориным вознаграждением стали пять лет общего режима за спекуляцию. В тюрьме он научился варить "чифир" и курить анашу, пользуясь неизменным уважением у заключенных: ведь он был единственным, кто мог грамотно составить кассационную жалобу или написать "маляву" на волю.

Отсидев, Боря Ельников долго не мог устроиться на работу. Среди его знакомых были, в основном, те, кто недавно вернулся из тюремного заключения. Так что второй срок он получил за хранение наркотиков.

Вернувшись еще через шесть лет, Борис вспомнил о своей прежней профессии - тем более что в новой России не осталось ничего от советского режима, и появился шоу-бизнес. Борис вел концерты, а под Новый Год - елки в детских учреждениях. Родители разменяли свою "трешку" в Сокольниках на "двушку" в районе Курской и "однушку" в Печатниках для сына.

Меня с ним познакомил Валечка: когда-то они сидели в одной колонии, и Боря писал от его имени письма "на волю". Валечка объяснил:

- Я слепошарый и матерюсь, а на воле надо видеть и ругаться сдержанно.

Боря оказался практически моим двойником, только со шрамом на носу. Видя нас вместе, люди интересовались: "Вы случайно не братья?..", на что Боря отвечал:

- Мы могли бы ими стать, кабы не родители...

Словом, сошлись мы мгновенно, и Боря зачастил к Валечке - точнее, ко мне. Иногда жаловался:

- Мне снова нахамила Примадонна. Сказала, что тридцать лет работала лобковой костью, и теперь имеет полное право говорить все, что думает!

- Естественно, - отвечал я. - Эта кость - закрома ее интеллекта.

- А я-то думал: чем она поет?.. - Делал он открытие.

Иной раз восхищался:

- Никто не сомневается в алкоголизме гитариста Кузькина. Но чтобы, валяясь по сцене, играть?..

Итак, близился 99-й год. Боря примчался ко мне с просьбой "выручай".

- Сколько, - спрашиваю, - нужно? Правда, я и сам едва на плаву...

- Деньги - фигня! Я завтра "дедморозю", причем в двух детсадах одновременно.

- Это как?

- Очень просто. Во втором "отдедморозишь" ты. Мы же - братья, никто не заметит подмены! Заодно и заработаешь...

- Какой из меня Дед Мороз?! - Из последних сил упирался я.

- Ты просто не в курсе своих возможностей. Я принес валенки, бороду и костюм. Надень! Тряхни стариной!..

Я нацепил на себя эту прелесть. Посмотрел в зеркало. Понял, что воплощаю собой не мороз, а оттепель. Но Боря убеждал:

- Исключительный дед! Ну-ка, скажи "раз, два, три, елочка, гори"!..

Я сказал.

- Живой как царь Додон! - Восхитился он, и предупредил: - Только к детям близко не подходи, потому что внутри ты - Кащей. Соглашайся же, черт возьми! Ты мне брат или Муссолини?

Диктатором быть не хотелось...

В девять утра я пришел в детский сад, расположенный недалеко от станции метро "Сокол". Меня встретила пожилая женщина в строгом черно-белом костюме. Ее прическа напоминала хорошо уложенную копну соломы. Дама представилась:

- Лариса Платоновна. А вы - Борис?

- Дед Мороз, - уклончиво ответил я.

- Что-то не похожи.

- На Бориса?

- На Мороза. Дедушка должен быть большим и справедливым.

- А я, значит, ничтожен и коррумпирован?

- Извините, я не хотела, - отступила Лариса Платоновна. - Но Дед Мороз говорит басом.

Я пробасил:

- Здравствуйте, детишечки!.. Вы имеете в виду, так?..

- Почти. Но ваш рост... Родители не поверят. Впечатление, что вы - блокадник.

- Тогда ступайте в Великий Устюг, - вспылил я и засобирался. - Закажите там верзилу. Думаю, пары тысячи долларов хватит...

Лариса Платоновна тронула меня за плечо:

- Не обижайтесь. Просто я волнуюсь. Родители сдали большие деньги и хотят дедушку поконкретнее.

- Конечно, можно погнуть пальцы, - согласился я, - но подумайте о последствиях...

Этот довод ее убедил. Она дала мне сценарий, предупредив, что утренник начнется через час.

Сценарий представлял собой небольшую пьесу, в которой Баба Яга вкупе с Бармалеем бесцеремонно похищала детские подарки, а Снегурочка безуспешно пыталась их найти, время от времени задавая детям идиотские вопросы, звучавшие примерно так: "А, может быть, они под елкой?" или "Куда же бандиты их засунули?". Дед Мороз появлялся под занавес, как король дискотеки, прекращал воровство и бандитизм, после чего выслушивал ребячьи стишки, читал нудную мораль и, наконец, раздав вожделенные подарки, удалялся в небытие. Самым тяжелым было запомнить стихотворные строчки:


Это кто под Новый год

К малым детям пристает?

Кто их дергает за нос?

Это...


Дети должны были отвечать. Вообще, все утренники рассчитаны исключительно на взрослое восприятие, поскольку платят именно родители. Малыши всегда органичны, ибо преследуют "шкурный интерес": получить сладкий подарок. Впрочем, я циничен...

В назначенное время праздник начался. Дети водили хоровод, Баба Яга совершала кражу, Снегурочка занималась тщетными поисками. Наконец, настал мой звездный час. Я появился в зале под оглушительные аплодисменты, и, сам того не желая, звучно продекламировал:


Это что за обормот

К малым детям пристает?..


Клянусь, что сделал это не специально: просто вырвалось; в дальнейшем, правда, следовал тексту. Спасибо малышне: отгадав загадку, они меня выручили. Дальше все шло, вроде бы, гладко. Пока не началось чтение стихов. Снегурочка, подвижная дама лет сорока, пододвинула ко мне стульчик, пояснив:

- Дедушка устал, пусть отдохнет. Ты ведь устал, дедушка?

- В принципе, да, - ответил я, изобразив одышку. - Перся тыщу верст, а тут хороводы...

- Дедушка, - не унималась она, - а можно, дети почитают тебе стихи?

Помнилось, что в этом месте персонаж должен был ответить рифмой: что-то типа "я люблю играть в снежки, а еще люблю стишки", но сей сложный монолог напрочь вылетел из моей головы, поэтому я предпочел ответить:

- Пуркуа бы не па?..

- Что? - Не поняла Снегурочка. Она вообще не блистала интеллектом по ходу пьесы.

- Почему бы нет? - Перевел я.

- Наш дедушка выпил? - С подозрением шепнула Снегурочка, пододвигаясь ко мне вплотную и принюхиваясь.

- Дедушка в маразме, - тихо ответил я, чем ее и удовлетворил.

Первым чтецом был Максим. Он артистично рассказал про Новый год, пресловутые подарки и детское веселье. Второй выступила Наденька. Ее стишок про зайчика, промокшего под дождем, навевал тоску. Третьей была Настенька. Не могу сказать, что она вышла. Узрев меня, она осознала, что ей - конец. Тем более что я взял ее за руку и поставил рядом с собой, проговорив:

- Ну, читай...

Здесь можно было бы добавить "дочь моя", но я, действительно, был трезв...

Настенька глубоко вздохнула, еще раз посмотрела на меня, и не нашла ничего лучшего, как внезапно побледнеть и шлепнуться в обморок. Хорошо, что я успел ее подхватить. Пришлось импровизировать:

- Дедушка случайно дыхнул на нее...

- Заморозил? - Снегурочка тоже пыталась выкрутиться перед растерявшимися родителями.

- Что ты, доченька, - ответствовал я, - это случайно. Это даже не перегар...

Настенька оказалась достаточно упитанной девочкой, и пока я носил ее на руках, пришлось изрядно попотеть. Придя в сознание, она спросила:

- Ты весь мокрый. Ты растаял?

И я признался:

- Почти...

...Лариса Платоновна была недовольна.

- Родители в ужасе, - призналась она. - Интересуются: "где вы нашли это чудовище"? Почему вы испугали девочку? Вы строили ей рожи?

- Просто она боится клоунов и сказочных персонажей. Ее наверняка напугали в раннем возрасте.

- Зато ее отец - бывший бандит, и никого не боится!

- Думаю, вы ошибаетесь.

- Чего же он может бояться?

- Страшного Суда...

...Боря сдержанно меня поблагодарил, не преминув добавить:

- Главное: они не поняли, что ты - не я!

- Нашел чем гордиться, - говорю. - А тебе что, тоже не заплатили?

- Представь: даже родители сказали "спасибо", но заведующая заявила, что я - дешевый клоун.

- Ты - замечательный клоун.

- А какой я Дед Мороз?..

- Этот старик мог бы у тебя поучиться...

...Он еще съездил на гастроли в Хабаровск, вернулся в Москву и раздал долги; покуражился на собственном дне рождения и уже почти влюбился. Утверждал:

- Ты, как и я, обязан влюбиться. Это очищает от прежних грехов.

- Полагаешь, я невыносимо грешен?

- Тебе не удастся компенсировать серьезность своего положения природным легкомыслием. Говорю тебе: влюбись!

- Как же я пообещаю?..

- Честно! И смотри: я прослежу!..

Он убеждал меня шестого августа. А восьмого взорвался его дом на улице Гурьянова.


КАНДИДАТ НА ЛЮБОВЬ


Россию надо любить как женщину, ибо страна на них держится: даже не на влюбленных, а именно - на женщинах. Они укладывают рельсы и асфальт, ухаживают в деревнях за скотиной, возглавляют цеха и отделы еще не обанкротившихся предприятий. Женщины любят русских мужчин - нерешительных и заносчивых, слабых и грубых, больных и пьяных. Они же рожают детей, отказываясь от карьеры ради любимых чад. Словом, Россия - страна женского рода, и любой патернализм для нее сродни насилию. Но политики все равно добиваются ее расположения посредством бесконечного вранья и сладких увещеваний.

Кандидат в президенты Путин ходил по телеэкрану как жених. Он то хмурил брови, то улыбался, то делал резкие заявления. Русские женщины начинали в него влюбляться. Даже Валечка, посмотрев очередной выпуск новостей, изрек:

- Наш мужик.

- Он же не пьет, - говорю, - а это уже подозрительно.

- Зато он - последователь Андропова.

- Тем хуже.

- Андропов снизил цены на водку, и этот снизит! По крайней мере, я мечтаю...

В Москве вредно мечтать: здесь, если что, могут и машиной задавить. За последние годы их развелось столько, что пешеходы чувствуют себя солдатами на передовой.

Невысокая шатенка перебегала Академическую улицу по "зебре", и ее едва не сбила "Газель": я вовремя схватил девушку за руку и буквально вытащил из-под колес железного монстра. Тот, как ни в чем не бывало, понесся дальше. Я даже увидел, как над кабиной взметнулся средний палец водителя...

- Вы испугались? - Спрашиваю.

- Мне чуждо. Я - хронический пешеход.

- Очень приятно, коллега.

- Я тут работаю. А вы?

- Нет, - говорю, - мне даже отдыхать в этом районе не хочется.

- Что же вы здесь делаете?

- Спасаю вас...

- Кстати, спасибо, - она улыбнулась, поправила рыженькую челку, и я увидел ее карие глаза, внимательно разглядывающие меня сквозь очки. - Я Маша.

- Я почти тоже. В смысле, Саша...- Рядом с женщиной, которая тебе понравилась, можно иногда и растеряться: это - не признак слабости. - Позвольте вас проводить?

- Только быстро: я опаздываю.

Оказалось, что Маша работает в гламурном журнале, ведет в нем раздел женских историй. Узнав, что я - отъявленный борзописец, оживилась:

- Нам как раз нужны пишущие люди. Может, зайдете?

Разве я мог ее упустить?..

Мы вошли в большое серое здание, миновали проходную и поднялись на шестой этаж. Здесь нас встретил профессионально хмурый охранник, которому Маша бросила через плечо "это - со мной". Я ощутил себя движущейся табуреткой.

В офисе было шумно. Дюжина девушек носилась между столов, то и дело слышались реплики:

- В номере катастрофически не хватает положительных мужчин!..

- А где я их возьму? Всех задействовали в прошлом номере!..

Маша смущенно улыбнулась, оценив мою реакцию. Села за стол, усадив меня напротив себя. Спросила:

- О чем вы пишете?

- В основном о своих друзьях-подонках, - отвечаю.

- Сволочи у нас не котируются, - вздохнула она. - А политикой мы не занимаемся.

Я почувствовал в ней родственную душу. И, возможно, мое чувство получило бы дальнейшее развитие, если бы в помещение не ворвался Гриша Хайкин.

Гриша был журналистом средней руки, долгое время работал в одной из центральных газет в отделе светской хроники, и однажды даже брал у меня интервью, а тут, как выяснилось, устроился шеф-редактором нового журнала. Внешне он напоминал маленькую лохматую собачку с несуразными бакенбардами, и даже голос у него был тявкающий, как у вздорной пожилой болонки. К своим пятидесяти годам Хайкин женился раз восемь, что не мешало ему вечно оставаться озабоченным. Особо впечатлительные дамы принимали его за маньяка, ибо все темы он сводил к вопросам секса. Вероятно, его возбуждало женское смущение. Вот и сейчас, вбежав в офис, изрек:

- Коллеги! Вчера мой приятель шесть часов кряду занимался сексом с девушкой. Думаю, есть смысл об этом написать. Тема - "продолжительный секс"!

Присутствующие в офисе девушки покраснели. Все, кроме Маши, которая ответила:

- В народе это называется "сухостой". Бедная партнерша!..

- В самом деле? - Растерялся Хайкин, после чего стало ясно, что он говорил о себе. Наконец, Гриша заметил меня и протянул руку: - Привет. А ты что тут делаешь? Машу клеишь?

- Уже заклеил, - отвечаю, - осталось отвести в ЗАГС.

Маша жила с мамой в маленькой "двушке" в районе Ботанического сада. Мама была набожной женщиной, не одобрявшей журналистской профессии дочери. Отец умер много лет назад, и мать воспитывала дочь в гордом одиночестве. Мужиков презирала, предпочитая рассказывать о чудесах Иисуса Христа. В ее квартире все было запущено, функционировал лишь кран в ванной, где она и мыла посуду. Зато повсюду висели иконы, поддерживаемые в идеальном состоянии. Когда Маша поступила в МГУ на журфак, мать ее осудила, заявив, что "Христос следом за блядьми отправит в ад и журналистов". Словом, отношения испортились. Не с Христом, разумеется. Окончив ВУЗ, Маша долго искала работу. Трудилась посудомойкой, уборщицей, нянчилась с чужими детьми, прошла курсы для начинающих массажистов, но, наконец, ей повезло: предложили сотрудничество в только что открывшемся женском журнале. Маша написала несколько гламурных рассказов. В них фигурировали бесконечно одинокие девушки в объятиях не менее одиноких секьюрити. Вскоре ее пригласили работать в штате. Так она стала редактором раздела женских историй. Ежедневно ей приходилось читать по полсотни текстов сумасшедших писательниц, утверждавших, что один только взгляд инопланетянина приводит к оргазму, а удар боксера по голове в момент совокупления способен увеличить грудь на два размера...

...В то время как я ухаживал за Машей, кандидат в президенты активно охаживал страну, пожимая руки дояркам и трогая за вымя коров-рекордсменок. В этот период времени мы были с ним похожи как молочные братья. Он говорил благоразумные вещи так же, как и я старался избегать глупостей.

К примеру, Маша сообщала:

- Сегодня нам идти в театр. Ты не забыл?

В ответ я оригинальничал:

- С утра нажрался, и галстук новый в горошек синий я надел...

- Перестань ерничать, - раздражалась Маша. - Моя мама сегодня сказала, что от тебя я растолстею или забеременею.

- А лично ты что предпочитаешь?..

Наконец, я привел ее к себе. Валечка, увидев красивую женщину, тут же присмирел и стал заикаться:

- Дык это... Даже чаю не могу предложить... Только водку. - И зашептал мне на ухо: - Завидую тебе белой завистью.

- Белой зависти, - говорю, - не бывает.

- Тогда я тебе не завидую, - уточнил он.

Маша решила остаться у меня назло своей маме. Сказала:

- Мать велела вернуться домой до начала темноты.

- В смысле, до конца света? - Переспросил я.

- Или ты - против?..

В моей душе вовсю шло голосование, и расклад был явно не в пользу одиночества.

В марте 2000-го мы с Машей расписались. Валечка накрыл стол и, грызя от волнения ногти, произнес напутственную речь, которую готовил накануне:

- Значит, вот что... Перебирайтесь в мою комнату...

- Зачем? - Хором спросили мы. - Нам и в той не тесно.

- Дык... Куда поставим кроватку для младенца?..

Он был по-детски трогателен в своем заношенном сером костюме, с бокалом шампанского в руке...

Тогда же, в марте, душа народа проголосовала за нового президента. Избранник выглядел возмужавшим, если не сказать - обнаглевшим, и тут же начал врать с экрана телевизора. Маша плевалась:

- Как можно так жонглировать словами?

- Его этому учили в школе КГБ, - отвечал я.

- Презрение к людям равносильно брезгливости к себе! - Еще больше злилась она.

- Зато его любят. К примеру, Валечка.

Маша стучала кулачком в стенку:

- Валь, ты Путина любишь?

- Дык... Правильно же все говорит, - доносилось из соседней комнаты.

- Дураки вы все! - Делала вывод Маша, выключая телевизор.

И мы снова были бесконечно счастливы. Любовь изначально предполагает власть чувств над разумом, а мы оба так устали от ясности рассудка! Стыдясь собственных чувств, мы вечно каменели под гнетом повседневности. Но, слава Богу, нам хватило лишь мимолетной встречи, чтобы преодолеть гнетущее земное притяжение. Оставалось захотеть.

Однажды Маша сказала:

- Храбрость - предательство собственной трусости.

Любимая женщина всегда права. Попробуйте с этим поспорить...


Часть вторая


ШОУМЭНЪ


ДЕНЬГИ ПО ГЛУПОСТИ


Хайкин поймал Машу в офисе:

- Мне нужен муж.

- А я при чем? - Спросила Маша.

- Твой муж, - пояснил Гриша. - У моего друга открылось очередное казино, ему требуется ведущий для веселья.

Друг Хайкина позвонил мне и назначил встречу. В условленное время я приехал в район Смоленской площади, нашел пресловутое казино и спросил у пресыщенного скукой охранника, как мне найти хозяина.

- Матвей Германович наверху, - подавляя зевоту, ответил секьюрити. Я понял, что с таким персоналом бандитский налет - весьма успешное предприятие.

Беспрестанно зевая, охранник проводил меня до нужного кабинета. Постучал. Из-за двери послышалось:

- Если насчет работы, то - до свидания!

- Мы с вами созванивались, - говорю, - я - ведущий...

Дверь открыл высокий худощавый парень лет тридцати. Он был одет во все белое, и я инстинктивно поискал крылья за его спиной. Нимба, впрочем, тоже не обнаружил...

- Матвей, - представился он, и самоуверенно добавил: - хозяин.

- Даже так? Мне что, тявкнуть? - Разозлился я.

- Не обязательно. Проходите, садитесь на стул. В кресло нельзя: оно для ВИП-персон. По-моему, я вас где-то видел.

- Не сомневаюсь: меня разыскивает милиция.

- Отличный юмор! - Восхитился Матвей. - То, что нужно. А ну-ка, пошутите еще.

- Как? - Переспросил я, садясь на стул.

- Свободно, фривольно, цинично: как хотите. Нам нужен ведущий с чувством юмора. Я вижу, вы в очках. Это прекрасно, что у вас - плохое зрение.

- Зато, - отвечаю, - я нюхаю и слышу хорошо...

- Наш ведущий должен быть похож на Остина Пауэрса, - продолжал Матвей, - и обязан отвечать двум критериям: юмор и подвижность. Вы - подвижный?

- Как бегущий бизон.

- Отлично. Ваша задача - подначивать игроков, заводить их настолько, чтобы они раскрывали кошельки. Подначьте меня!

- Простите, я не понял...

Матвей всплеснул руками:

- Сделайте так, чтобы я вам заплатил!

- За что?

- Просто так, от души.

Я напрягся. Через пару секунд выдал:

- В стране подброшенной монетки играйте вместе с нами, детки!..

Матвей нахмурился:

- Это сложно. Представьте, что вы - игрок, и вам катастрофически не везет, а я - Остин Пауэрс. И вот вы решили уйти из казино, но тут подхожу я... - с этими словами он действительно подвалил ко мне развязной походкой... - и говорю: "Вау! Этот человек хочет нас покинуть! Голожопое детство, босоногая юность, бритая зрелость, лысая старость - вот что ждет его потомков!.." Ну, как?

- А сколько пар очков предусмотрено для артиста? - Поинтересовался я в ответ.

- Полагаете, я переступаю грань? Впрочем, вы правы. Идемте в зал, я покажу вам одного из наших Пауэрсов. Их у нас два. Второй, правда, болен: клиент откусил ему кончик носа.

- За что? - Ужаснулся я.

- Не понял смелого юмора, - развел руками Матвей. - Артист сказал ему что-то вроде "мне нравится, что вы больны, но - чем?"... Этого оказалось достаточно, чтобы парень взбесился. К тому же, он много проиграл... Впрочем, сейчас сами все увидите!

Мы вышли из кабинета, прошли по узкому коридору и, спустившись вниз по винтовой лестнице, оказались в большом зале с игровыми автоматами и зелеными столами. Игроков было немного, зато по помещению шнырял неприятной внешности тип в полосатом костюме и очках "а-ля Элтон Джон". Он подбежал ко мне и, протянув руку, взвизгнул:

- Я вас знаю! Вы - миллионер с Ямайки. Проходите, поправьте у нас свое финансовое положение! Хотите анекдот?

- Валяй, - говорю.

- В процессе операции хирург зарезал ассистентку! Йо-хо! - Проныра неестественно заржал и ускакал в другой конец зала. Там он пристал к толстой тетке, обозвав ее "золотым пончиком", и предложил свой поцелуй за десять долларов. Тетка вежливо отказалась. Напротив нее, сжимая мясистые кулаки, восседал плешивый потный хмырь. Ему явно не везло в игре, поэтому он шмыгнул носом, и сквозь зубы процедил:

- Отвали, а то погашу...

- Меня просят отвалить! - Вновь заржал ведущий. - Напоминаю: желание клиента для меня - закон!

- Потрясающий мастер, не правда ли? - Восхитился Матвей.

- Действительно, - соглашаюсь, - меня от него потряхивает...

- Лично вы так сможете?

- При условии оплаты лечения. Во-первых, здесь могут покалечить, а во-вторых, я боюсь сойти с ума...

- Законно, - улыбнулся Матвей. - Пятьдесят долларов за вечер. Работа - через день по три часа. Начнете в пятницу в семь вечера. Идет?

Семью надо кормить...

В пятницу меня колотило с самого утра. Маша испугалась:

- Зачем ты так нервничаешь? Впечатление, будто тебе предстоит войти в клетку со львами.

- Это черти, а не львы, - уточнил я.

- Так можно довести себя до инфаркта. Хочешь, я пойду с тобой?

- Не нужно. Денег нет, а казино - это заразно: вдруг засосет?..

Валечка предложил "сто грамм для храбрости":

- Развяжешь язык, отключишь разум...

И лишь в метро хмурая толпа подействовала на меня успокаивающе. Персонажи, словно сошедшие с полотен Босха, исподлобья смотрели друг на друга стеклянными глазами. Выйдя на улицу, я почувствовал облегчение. Решил плюнуть на все: "будь что будет". В конце концов, жизнь на этом не кончается...

Матвей встретил меня на входе и, даже не поздоровавшись, возбужденно зашептал:

- Сегодня у нас ВИП-персоны. Отнеситесь к ним внимательнее. Вы приготовили список приколов?

- Какой список? - Удивился я.

Матвей энергично вскинул брови:

- Перед работой вы должны представить в письменном виде набор шуток, которые будете произносить. Разве я вам не говорил? Ну, хорошо, пока что я вас прощаю.

- В следующий раз непременно захвачу бестолковый словарь, - пообещал я.

Мы поднялись в его кабинет, где Матвей выдал мне полосатый костюм и очки. Костюм оказался слегка великоват, а очки - вообще без диоптрий. Придирчиво осмотрев свое отражение в зеркале, я пришел к выводу, что большего прощелыги в своей жизни не встречал. Матвей же захлопал в ладоши от радости:

- Как с экрана! Исключительно похожи! А теперь - войдите в образ, примите призывную позу!

Я изогнулся в пояснице, вскинув руки над головой и выпучив глаза. Хозяин казино вновь зааплодировал:

- Крутоголовченко! А теперь включите приятное словоблудие, и - вперед!

Выйдя в зал, я обнаружил, что почти все игровые места заняты. Напомаженные праздные девицы и солидные толстопузые господа, пожилые молодящиеся дамы и заискивающие перед ними жиголо сидели за зелеными столами, фланировали между игровых автоматов и просто стояли, снисходительно наблюдая за игрой.

Я слегка растерялся, не зная с чего начать. За спиной услышал ободряющее:

- Ну же, ну!.. Давай прикол!..

Я выскочил на середину зала и пронзительно заверещал:

- Дамы, господа! "Бабки" - ерунда! Расставайтесь с ними просто, весело и навсегда!..

Присутствующие перестали играть и посмотрели на меня бычьими глазами. Меня явно никто сюда не звал. Нужно было срочно объяснить, что я за персонаж, и какого черта здесь делаю. И я отдался воле языка:

- Я - Остин Пауэрс, друзья. Здесь без меня никак нельзя. Так раскрывайте кошельки, ведь ставки нынче велики!

За дальним столом хихикнула пьяненькая белобрысая девица. Узрев призрачное спасение, я подскочил к ней:

- Мадмуазель, что вы больше предпочитаете: доллары или рубли?

- Бриллианты, - ответила она.

- Превосходно! - Я трижды ударил в ладоши. - Моя кузина тоже любит бриллианты и прочую блестящую хрень...

В ту же секунду меня отодвинул от нее рослый пузатый мужик:

- Кто ты такой, придурок?..

- Я - Остин Пауэрс, друзья, здесь без меня никак нельзя... - Внутри меня явно "заело пластинку".

- Генчик, оставь его. - Девица мягко отстранила от меня пузатого. - Он забавный. Я люблю это кино. Купи мне еще жетонов...

Клиент раскошелился: это означало, что можно было наглеть еще больше. Включив полную расслабуху, я подошел к центральному столу. Здесь играли в рулетку. Крупье говорил:

- Делаем ставки, господа...

- Большие ставки! - Встрял я. - Ставки больше, чем страусиные яйца! - Мне казалось, что Пауэрс должен шутить именно так: он же - американец...

- Остин, - обратилась ко мне пожилая мадам в черном парике и с сигаретой в зубах, - как думаете: есть ли смысл ставить на красное?

- Решать вам: я - дальтоник!

- Тогда, может, на четное? - Не унималась она.

- Коль у вас монет - ведро, смело ставьте на "зеро"!

Она поставила и выиграла тысячу долларов. Снова пристала ко мне:

- Вы - волшебник. На что бы мне поставить еще раз?

- Пятнадцать процентов! - Нагло заявил я.

- Десять! - Пожадничала дама.

- Чтоб вернуть нам неустойку, ставьте быстренько на двойку!

Дама выиграла снова. Ко мне подбежал разъяренный Матвей:

- Ты чем, бля, занимаешься? Что за идиотские советы? Эта старая б...дь выставила нас на пять тысяч баксов! Ты что, нах, ясновидящий?

- Клянусь: я - случайно!

- Ни хрена себе, случай. Обул заведение, и доволен! - Шипел он. - Займись вон тем столиком, крайним слева...

Я метнулся в указанное место и, пританцовывая, провозгласил:

- Кто поставит на двадцатку, отыграет "пятихатку"!

Тучный мужик в сером чиновничьем костюме поинтересовался:

- Серьезно, что ли? Это ты той бабе ставки делать советовал?

- Она дала "на чай", но это все случайно, - парировал я, пытаясь не терять идиотского образа.

- Ставлю все на "двадцать", - пробасил мужик и азартно мне подмигнул: - Пора отыграться...

Выпало "тридцать". Мужик выкатил глаза и повернулся ко мне фронтовой частью. Его лицо стало багровым. Я сделал шаг назад:

- Жалко, жалко, мне пора. Наша жизнь, увы, - игра!..

Однако проигравший был иного мнения. Он дышал как буйвол перед корридой. Я понял, что если сейчас не привлеку к себе всеобщего внимания, то моя клоунская карьера бесславно завершится.

- Мой друг! Не перейдя на мат, сыграйте лучше в автомат, - посоветовал я и брызнул вверх по винтовой лестнице.

Здесь меня настиг зеленый от злобы Матвей.

- Ты что, охренел? - Заорал он, потрясая длинными руками над головой. - Это же - зам префекта! Ты разул ВИП-персону!..

- Но ведь вам именно это и нужно! - Я переставал что-либо понимать.

- Надо разувать других, а его - только веселить! Забирай свой "полтинник" и катись отсюда! - Он швырнул мне в лицо мятую купюру. - А Хайкину я лично рыло вскрою!..

Я подобрал с пола деньги и пошел переодеваться. Пока натягивал штаны, Матвей названивал по телефону, комментируя:

- Ах ты ж Хайкин... Мало того, что задолжал, так еще и свинью мне подложил...

На улице меня поймала счастливая дама с сигаретой в зубах. Схватила за рукав и подтащила к себе:

- Вы вернули мне фарт. Позвольте рассчитаться. - И протянула пятьсот долларов.

Я воспринял это как контрибуцию, и потому - взял. Все равно деньги, как и жизнь, утекут сквозь пальцы. Денег, впрочем, не жалко, а жизнь и так мне не принадлежит. И с тем, и с другим надо уметь обращаться осторожно: не жадничая, но и не тратя попусту. Я же постоянно совершаю идиотские поступки: то бездарно тратя время, то по глупости зарабатывая.


ПУТИН В ГИПСЕ


Женя Сенин был так похож на Чингисхана, что инстинктивно хотелось заплатить ему дань. Единственное, что отличало его от исторического персонажа - это темно-рыжий пышный парик с аккуратным пробором посередине.

Женя был скульптором. В советские времена неплохо жил, отрабатывая партийные заказы: за свою жизнь он изваял множество вождей. Всех их объединяла азиатская внешность, в которой просматривались черты автора. Так, Ленин отличался от Маркса формой бороды и более скромной прической. С особой любовью Сенин лепил "железного Феликса" - вероятно, потому, что был женат на его внучке. Жена Галя - тихая спокойная женщина - в отличие от знаменитого деда, предпочитала оставаться незаметной, и даже по квартире передвигалась тихо, стараясь не вызвать реакцию взрывоопасного мужа. Муж, между тем, постоянно митинговал, ругаясь с заказчиками. Однажды секретарь райкома неосторожно заметил, что образ Брежнева в исполнении скульптора напоминает лицо сборщика податей из Золотой Орды. Женя хмыкнул:

- А кто же вы еще?

- В каком смысле? - Прищурился секретарь.

- Вот видите: теперь и вы похожи! - Констатировал Сенин.

Революцию 91-го Женя встретил с творческим энтузиазмом, запечатлев в гипсе Ельцина на танке. Борис Николаевич получился больше самого танка, и к тому же - с хитрым, как у Батыя, взглядом. Помимо этого, художник допустил досадную оплошность, сделав правую руку президента трехпалой, в то время как в жизни объект имел три пальца на левой руке. Творение так и осталось никем не оцененным. Сенин проклял Ельцина и переключился на бизнесменов. Его мастерская была заставлена бюстами новоиспеченных олигархов, как некрополь - статуями почивших знаменитостей. Женя приглашал друзей и устраивал им навязчивые экскурсии.

- На заре буржуазного процветания, - вещал он, - важно оставить дух его зачинателей. Перед вами бюст нефтяного магната Коробейникова. Бронзовый оригинал находится в головном офисе его компании.

Несколько лет он сладко существовал на тщеславии нуворишей. Потом их стали беспощадно убивать. Бюсты, сотворенные Сениным, переезжали из офисных помещений на кладбища, где органично вписывались в архитектурный ландшафт. Поймав "свежую струю", Женя предложил свои услуги авторитетным бандитам, не преминув намекнуть на призрачность земного существования. "Авторитеты" оценили его мастерство и несколько раз обращались с финансово-емкими проектами. Правда, их фантазия ограничивалась грустными ангелами и рыдающими девами, что навевало на исполнителя смертную скуку. Сенин же мечтал о грандиозной работе, в которой смог бы проявить весь масштаб своего дарования. А одарен он был многогранно. К примеру, писал стихи. Его любимым поэтом был... Впрочем, догадайтесь сами, поставив первую букву его имени впереди фамилии. В своих произведениях он затрагивал неожиданные темы, шокируя слушателей изощренностью сентенций:


Кинжал не ложьте на могилу,

Слезу не лейте на краю.

Здесь прах лежит подруги милой,

Любившей родину мою!..


Имя мифической подруги, равно как и причину ее любви к своей родине, автор стыдливо оставлял в тайне.

Озабоченный нереализованностью собственного гения, Женя беспрерывно таскался по знаменитостям и миллионерам, навязывая им свои услуги. Пришел однажды к Жириновскому. Тот, посмотрев портфолио, сообщил, что его образ уже запечатлел в бронзе другой, не менее известный скульптор, и даже сказал, кто именно.

- Халтурщик! - Воскликнул Сенин. - Я видел его работу! В ней вы похожи на бесноватого проходимца!

Скульптора прогнали тубусом, не дав закончить мысль...

Оскорбленный фактом вопиющего неуважения, изгнанник стал публично охаивать вышеназванного деятеля. К примеру, утверждал:

- Я видел его на пляже. Он такой жирный, что на него не хватит никакого гипса!..

Но в один прекрасный день Женя узрел по телевизору Владимира Путина, и воодушевился. Воздел руки к небу и возвестил:

- Вот мой образ! Державность и простота, скромность и величие, сортир и глянец сошлись воедино в этом человеке! Я верю ему!..

Сенин наткнулся на меня, входя в фойе ЦДРИ, где я вел презентацию альбома начинающей "звезды". С ходу начал грубить:

- Вы заражены "попсой" как беспризорник - вшами. А об искусстве даже не чешетесь!

- Отчего же: чешусь, - возразил я. - На днях был в ЦДХ, видел вашу работу "Чубайс вкручивает лампочку".

- Ну, и как? - Заинтересовался скульптор.

- Вполне авангардно, - говорю, - если сделать его как светильник.

- Вы действительно заражены, - оскорбился Женя. - Но вам простительно: щенячий возраст...

- Не понял: вы просите прощения или продолжаете хамить? - Не выдержал я.

Он не расслышал:

- Приглашаю вас на свой творческий вечер в мастерскую. Там будут депутаты и порядочные люди. - Иногда из него вырывалась правда. - Так что: придете?

- Постараюсь.

- Возьмите жену: ей тоже полезно прикасаться, и не только к вам! - Он протянул пригласительный и, быстрым движением поправив съехавший на бок парик, помчался через фойе в сторону лестницы.

Я взглянул на пригласительный. На маленьком листе, сложенном вдвое, было написано: "Заслуженный деятель искусств РСФСР Е. Сенин приглашает Вас (в количестве двух лиц) на представление проекта "Русский Гамлет", которое состоится 2 сентября 2001 года в помещении мастерской по адресу...". Внутри разворота красовался черно-белый автопортрет художника; слева от него - многообещающая надпись от руки: "шампанское гарантируется!".

Маша сказала:

- Я не пойду: он и на картинке-то противный, а уж вживую...

Пришлось уговаривать:

- Мы и без того редко ходим в гости.

- А кто там будет?

- Гамлет, - говорю, - и куча бедных Йориков.

- Сходи с Валечкой, ему как огранщику не чужда живопись.

Тот отнекивался:

- Дык... Я бы пошел, но там написано: "два лица", а у меня - рожа. Я же сплю на стаканах.

Я уже смирился с тем, что Сенина придется проигнорировать, а утром второго Маша вдруг спросила:

- Так мы сегодня идем?..

Вот и пойми после этого женщин...

В гостях у мастера собрался разношерстный бомонд. Здесь же, стараясь оставаться незаметной, шныряла жена Сенина, Галина. При условии наличия усов и бороды она вполне могла сойти за плюшевого Дзержинского. Среди гостей я также заметил нескольких политиков, и журналистов с парой телекамер. Приглашенные неприкаянно бродили по просторному помещению, на стенах которого были вывешены картины. В основном, это были автопортреты художника. На одной из них Чингисхан задумчиво курил кальян, на другой - улыбался собственному отражению в зеркале. Неприкрытый нарциссизм, помноженный на тщеславие, красной нитью проходил через все его творчество. Загадочно выглядела лишь некая скульптурная фигура, выставленная в центре мастерской и накрытая белой простыней. Я, правда, начинал подозревать, что и под ней скрывается автор, причем - живой. Возможно, он решил выскочить из-под покрывала в самый неожиданный момент, дабы, вызвав легкий переполох, снискать лавры большого оригинала.

Но я ошибся. Женя появился в проеме двери и торжественно возвестил:

- Дамы и господа! Я рад приветствовать вас на своей выставке. Надеюсь, вы уже оценили мой труд, продиктованный каждодневным отражением жизни.

Присутствующие закивали головами. Кто-то даже жидко поаплодировал. Операторы включили яркие лампы. Сенин одухотворенно продолжал:

- Имею честь представить вам свою свежую работу "Русский Гамлет". Быть или не быть России? Что ждет ее, великую страну? Какой суровый рок над ней нависнет? Вот какие вопросы ребрами стоят перед нами. Но этот человек решит их, поставив окончательную точку.

С этими словами маэстро решительным движением сорвал покрывало со скульптуры. Нашему взору предстала полутораметровая статуя, до боли напоминающая президента Путина, скрещенного с образом древнего монгола. В одной руке он держал меч, в другой - горные лыжи. Одет он был в кимоно. В лице гипсового героя грусть европейского философа удивительным образом ужилась с хитростью вороватого азиата. Он был изворотлив до прямолинейности и аскетичен до излишеств.

Зрители собрались в кружок и молча разглядывали творение. Сенин между тем молчать не собирался. Он встал в центре, рядом с изваянием, и продекламировал:


Они умудрены, они - не дети,

Пред ними нечего махать крылом!

Они же знают, принц, что добродетель

Погибнет все равно в борьбе со злом!..


- Какой пещерный конформизм! - Пригвоздила Маша, явно собираясь уходить.

- А чего: клевый Вова, - возразил ей оператор, продолжая снимать действо на камеру. - Для новостей сойдет...

- Нам, вроде бы, обещано шампанское. - Я останавливал Машу как мог.

- Мы и сами в состоянии купить.

- Ну, уж нет! - Говорю. - Пригласил - пусть угощает!

Маэстро, между тем, продолжал бредить:


Кругом - враги, завистливы и лживы,

Что сладким ядом выдувают медь.

Не умирайте, принц, останьтесь живы,

Всех обманите - пусть погибнет смерть!


По словам чтеца выходило, что президент - единственно честный человек во всем российском государстве, окруженный отъявленными негодяями. Именно они мешают ему осчастливить граждан, которые, в свою очередь, также не блещут интеллектом, не говоря об элементарной благодарности.

На словах "пусть погибнет смерть" мастер вскинул руки ввысь и запрокинул голову подобно шаману, истощенному экстазом откровения. Казалось, он вот-вот рассыплется в прах, чтобы восстать через минуту, как Феникс.

Гости закричали "браво", и бросились поздравлять скульптора. Молодая девица с диктофоном навалилась на автора с вопросами:

- Как относится к этому президент?

- Ему должны были доложить, - многозначительно отвечал Сенин.

- Какова его реакция? - Терзала его репортерша.

- Он не может запретить выражать естественные порывы.

- То есть, он - не против?

- Главное: я - за! - Самонадеянно заключил Женя.

Девицу оттеснили телевизионщики. Светя галогенной лампой в раскрасневшееся лицо "короля вечера", грудастая блондинка допытывалась:

- Меч, понятно, означает справедливость. А лыжи?

- Здоровье, горный воздух, высоту полета и увлеченность натуры.

В другую камеру говорил депутат:

- Многие художники ищут, так и не находя. Здесь, как я вижу, удалось. - Он явно врал, потому что беспрестанно облизывался. - Слитый образ наследника соответствует и обещает быть...

Маша принесла мне бокал с шампанским:

- На вот. Пей. Ты ради этого и пришел...

Я даже не возражал: и без того стыдно.

Зато скульптор купался в лучах славы. Ее брызги летели по сторонам, обжигая восторженными репликами:

- Потрясающий "пиар"! Как вам удалось заполучить телевидение?

Сенин был загадочен:

- У меня имеются каналы. Включая космос...

Заметив Машино насмешливое лицо, Сенин подвалил к нам:

- Не выдержали, значит, и пришли?..

- Да. И, как видите, выдержали, - ответил я.

- Вам не понравился образ? - Он сдвинул брови как поймавший ведьму инквизитор.

Пришлось уточнить:

- Отчего бы не взять за эталон дядьку Черномора? Президент нередко выходит из пучины. Или, например, Покрышкина? Он часто взмывает ввысь...

- История вас осудит. Вы загнили и пьете, - разозлился Женя. - Вот и ползаете по коллектору бытия.

- А вы, значит, уже всплыли?..

- Как кто?! - Прищурился художник, провоцируя образ.

- Как пельмень, - говорю.

На следующий день пресса и телевидение взахлеб рассказали о Сенинском Гамлете.

...На улице было еще тепло, но деревья вовсю роняли свои листья; канадские клены, уже тронутые желтизной, тревожно шумели за окнами...


УКУС ПЬЯНОЙ ВЕДЬМЫ


В России любят праздновать. Бесконечные дни рождения, свадьбы, веселые проводы в армию и в последний путь - неотъемлемая часть жизни русского человека. Но это - частная территория жизни. В советские времена, помимо профессиональных и коммунистических праздников, был разрешен "беспартийный" Новый год. Двойственность календаря позволяла населению отмечать еще и "старый Новый год", что продлевало процесс получения удовольствия. После развала СССР к вышеперечисленным торжествам добавились церковные. Причем, народ с одинаковым энтузиазмом отмечал Пасху и день октябрьского переворота, Вербное воскресенье и Первомай. Количество нерабочих дней неумолимо росло, восстанавливая "статус кво" по отношению к серым будням, не считая отпускных, что, безусловно, - свято. Но и этого оказалось недостаточно: со временем в праздничный календарь органично вписался католический День святого Валентина и заокеанский Хэллоуин. Сие сомнительное торжество разношерстной нечисти народ принялся отмечать с особым энтузиазмом: бродил по улицам в жутких масках, пугая прохожих, участвовал в спиритических сеансах и устраивал фейерверки во дворах. Словом, праздник триумфально шагал по стране, попирая официальное православие...

Валера Богомазов был неплохим экономистом. В нем пульсировала жилка предпринимателя. В годы перестройки он взял в аренду помещение на Сухаревке и открыл в нем кафе. Потом рискнул расшириться, переоборудовав кафе под дорогой ресторан. Расширение закончилось печально: он влез в долги к бандитам. Оказалось, что экономические знания, приобретенные им при социализме, абсолютно не соответствовали новым условиям. В период "пещерного капитализма" законы, которым учили Валеру, деформировались и перестали работать. Хуже того: они наносили непоправимый ущерб.

Кредиторы, не получив денег от должника, убивать его не стали, а забрали заведение себе и поставили Богомазова "отрабатывать" долг в качестве директора его же бывшего ресторана "Ночной дракон". Тем более что пришло время легализации капитала. Так что Валера всего боялся: его пугала собственная некомпетентность в сфере общепита и приводила в ужас грешная мысль о разорении заведения. Страх сковал его волю настолько, что внутренний тремор передался официантам: они постоянно проливали вино на посетителей, нечаянно били посуду и путались в заказах гостей.

Валера обратился ко мне с душераздирающей просьбой:

- Сегодня во сне я рыл себе яму. Не дорыл. Помоги!

- Нашел, - говорю, - могильщика.

- Ты не въехал. Мне нужен Дракула. Завтра же Хэллоуин!

- Обратись в секту сатанистов: они вызовут его по мобильному.

- Ты же актер! Выручай! У меня есть черная накидка и цилиндр.

- Но внешность... - упираюсь. - Какой из меня злодей?

- Образ нарисуем. Лично придам тебе потустороннюю кровожадность.

- Я имею в виду, рост.

- Говно твой рост! - Убеждал он. - В конце концов, кто такой Дракула? Сраная летучая мышь!

- Не скажи, - уточняю. - Он был графом, владел замком в Трансильвании и тремястами крестьянских душ, которых, по преданию, нещадно тиранил.

Валера взмолился:

- Не читай мне лекций! Мне до лампочки история этого мудака! Так повампиришь ты завтра или нет? Тебе что, лишние двести баксов помешают?

Все-таки, я - алчный беспринципный актеришка...

- Давно бы так, - успокоился Валера, услышав положительный ответ. - Я договорился с акробатами и фокусником. Еще будет жонглер и баба с животом.

- С каким животом?

- Приличным. Она им трясет - в смысле, танцует. В прошлый раз хозяин от нее так возбудился, что едва себе мошонку не натер. А у тебя как?

- Без мозолей, - отвечаю. - Стараюсь не ерзать...

- Жду тебя к восьми вечера. В девять начинаем!

В назначенное время я вошел в ресторан. Внутреннее убранство заставило меня вспомнить гангстерские фильмы. Стены были выкрашены в кровавый цвет, повсюду висели "позолоченные" светильники, пустой зал явно ждал появления Аль Капоне.

Валера подбежал сзади, приобнял меня:

- Наконец-то! Я уж думал, ты меня "кинешь". Через полчаса соберутся гости: все столики уже заказаны. Так что пойдем в подсобку, я покажу тебе список выступающих...

В подсобке выяснилось, что сценария праздника в природе не существует.

- Ты же профессионал, - увещевал Валера, - и способен на ходу городить любую чушь.

- Уверен, что она тебе нужна? - Спрашиваю на всякий случай.

- Дай-ка я тебя загримирую, - уклонился он от ответа.

Минут пятнадцать Богомолов "колдовал" над моим лицом. Наконец, удовлетворенно ужаснулся:

- Подлинный кровосос. Посмотри в зеркало!

Действительно, я не узнал своего отражения: на меня в упор смотрел истощенный от голода упырь, готовый перегрызть горло всему живому. Я даже на всякий случай проверил: отбрасываю ли тень...

- Зачем тебе понадобился ресторан? - Говорю. - Шел бы в гримеры.

- Я придумал конкурс, - перебил меня Валера. - Называется "писающий мальчик". Все будут писать прямо в зале.

- А с уборщицей ты договорился?

- Это понарошку. Конкурсант зажимает между ног бутылку и как бы писает из нее в бокал. Кто быстрее выльет жидкость, тот и победил. А для убедительности в один из бокалов я брошу марганец. Типа, мужик кровью поссал. Как тебе идея?

- Зрелищно, - соглашаюсь. - Хотя и не совсем этично.

- Хрен с ним! Кстати, что желаешь на ужин?

- Девственницу!

- И подумай над текстом, а то гости уже собираются. Ну, ни пуха, ни пера!..

Пришлось послать его к черту.

В зале играли музыканты. Вообще, музыкальная ресторанная культура когда-нибудь станет темой для серьезного исследования. За свою жизнь я видел тысячи ресторанов, в сотнях из них работал, но не переставал удивляться кабацким "лабухам". Они всегда в курсе, какая песенка неизменно приносит прибыль. К примеру, "Вальс-бостон" Розенбаума раскрепостит компанию бандитов и военных, не обозлив при этом других гостей, а какая-нибудь джазовая композиция начисто отобьет аппетит у пьющего гегемона. Сегодня господствовал блатной репертуар. Из этого я понял, что в зале - действительно, ведьмаки.

Ровно в девять Валера принес мне микрофон и подмигнул: начинаем. В зале зазвучали устрашающие аккорды. Я - в черно-красном плаще и белой рубашке, черных брюках и лакированных ботинках, злобно хохоча в микрофон, - предстал перед притихшей публикой. Народу оказалось и вправду много. За первыми столиками сидели хозяева ресторана с уже изрядно подвыпившими девицами. Когда, спрашивается, успели?.. Чуть дальше расположилась молодежная компания, но тут я перестал разглядывать публику: эффект от первого моего появления прошел, и надо было срочно начинать нести чушь. Я и понес.

Для начала решил испугать девушку за столиком слева: грациозно подошел к ней, и зашептал на ухо, поднеся к губам микрофон - так, чтобы все слышали:

- Зна-ешь меня?..

Она мятежно задышала и нервически захихикала. Я положил ей руку на плечо и внезапно рявкнул:

- Отдай мою кровь!

Я и сам вздрогнул от собственного голоса. Представляю, какой ужас пережила несчастная. Схватившись за сердце, она заверещала:

- Блин, как ты меня напугал!..

Бандитов за первым столом тоже слегка пробрало.

Я же продолжал свирепствовать:

- Дамы и господа! Сегодня вы в гостях у графа Дракулы! Мясо с кровью и прочее угощение ждут ваши ненасытные желудки! Первый, кто отгадает мою загадку, получит бокал, наполненный слезами Нефертити. - Я взял со стойки бара рюмку с водкой. Почувствовав прилив словоблудия, озвучил вопрос:


Кто медведям лапы рвет,

Зайчиков под дождь сует,

Танин мячик бросил в речку,

Обломал быку дощечку?

Всем известно, это кто:

Это...


Возможно, собравшаяся аудитория не знала детских стихов или напрочь забыла имя советской поэтессы, ибо в ответ из-за стола справа я услышал:

- Мудозвон в пальто!

Дабы не снижать впечатления, пришлось "наградить" шутника - тем более что публика отреагировала дружным смехом.

- Встретимся на кладбище, - пообещал я награжденному, и объявил иллюзиониста, представив его как древнего нетопыря, восставшего из могилы на забаву публики.

Все-таки, большинство взрослых - те же дети. Правда, отягощенные низменными инстинктами. Вспомнился мой опыт Деда Мороза в детском саду.

В следующие полчаса зрители пожирали глазами танцовщицу, активно виляющую задом, и укротительницу питона. Полусонная змея откровенно халтурила. Дрессировщица, покинув площадку, высказала питомцу:

- В корягу обожрался, опух и оборзел.

Начались танцы. Музыканты объявили медленную композицию:

- Для вас звучит песня, которую поет Хулио Иглесиас, что в переводе означает "что же ты, Иглесиас"...

Бандиты за столиком завизжали как невоспитанные ручные обезьяны. Ко мне подбежал испуганный Валера:

- Даже не знаю, как тебе сказать...

- Тогда помолчи, - посоветовал я.

- Тебя хочет сестра хозяина.

- В смысле, потанцевать? - уточняю.

- В смысле, переспать. Хочет трахнуть Дракулу.

- Она что: дура?

- Умоляю: пригласи ее на танец, объясни, что ты женат и у тебя не стоит.

В ту же минуту меня тронула за плечо высокая женщина в блестящем зеленом платье. Длинные черные локоны свисали с ее головы как перепутавшиеся веревки, большие глаза горели как светофор.

- Граф, позвольте слиться с вами в танце, - прокуренным голосом проговорила она. - Я Элеонора.

С этими словами она вцепилась в мою руку чуть выше локтя, и буквально выволокла меня в центр танцпола. Валера опустил взгляд и беспомощно развел руками: дескать, извини...

Элеонора положила руки мне на плечи и зашептала на ухо:

- Граф, я требую от вас подарка. Что бы вы могли мне предложить?

- Изящный приталенный гроб, - отвечаю.

- Я хочу вашу ночь за тысячу долларов, - не унималась она. - У меня зеркальная спальня и вибропостель.

- Существуют черти по вызову, - отшучивался я.

- В вас столько секса!

- Пятьдесят шесть килограмм - это немного.

- Хорошо, полторы... Я буду вашей ведьмой...

Я подумал, что образ может мне помочь, поэтому интимно заявил:

- Графу черт знает сколько лет, он - хронический импотент, и у него дряблая мошонка.

- В его голосе клокочет всепоглощающая страсть, - напирала она. - Назовите цену вашему повстанцу!

- Повстанец, - говорю, - парализован адскими муками.

Музыка кончилась. Ведьма провела указательным пальцем по моей щеке:

- Подумайте, граф. Я буду следить за вами...

Пока жонглер с завязанными глазами подбрасывал и ловил фаллоимитаторы, я ругался с Валерой:

- Надо предупреждать о риске сексуальных домогательств!

- Не знаю, что на нее нашло, - оправдывался он. - Вообще-то, она - лесбиянка.

- Мне наплевать на ее ориентацию! Немедленно сними эту тему с повестки дня!

- И что я ей скажу?

- Что я - артист, а не проститутка.

- Разве это - не одно и то же? - удивился Валера, и хмыкнул: - Тоже мне, моралист. А кто, по-твоему, Немирович и Бруевич?

- Немирович - Данченко, а Бруевич - Бонч, и он тут вообще не при чем! Говорю тебе: убей в ней всякую надежду!

- Тогда они убьют меня...

- Тогда молись, но храм уже закрыт.

Валера чуть не плакал. Ходил вокруг меня как взяткодатель вокруг чиновника. Наконец, успокоился, интимно шепнув:

- Я ей все передал.

У меня отлегло от сердца. Однако ведьма не успокоилась. В тот самый момент, когда я прощался с публикой, сообщая, что улетаю в Трансильванию на шабаш, Элеонора подкралась сзади, и больно укусила меня за шею со словами:

- Это вам на память, граф!

Пьяные зрители захохотали, наградив ее шквалом аплодисментов...

Валера, осмотрев след от укуса, констатировал:

- Вот ведь волчица вербованная. Сейчас йоду принесу. У тебя жена зоркая?

- Как телескоп, - отвечаю, - хоть и в очках.

- Плохо. Сними с нее очки, и спрячь: тогда, может, не заметит. Кстати, она больно дерется?

- Еще как! Все сковородки деформировала.

- Брак - это терпение, - глубокомысленно изрек ресторатор. - Держи деньги: тут двести баксов.

- Мог бы и накинуть, - говорю, - за травму на производстве.

Он обработал рану и протянул мне бутылку виски:

- Для заглаживания вины. Только не суди!..

...Маша ругаться не стала, но предупредила, что отныне на подобные мероприятия одного меня не отпустит. Валечка, узрев мою травму, предположил:

- А вдруг она больная, и ты взбесишься?..

- Тогда пристрели меня при первых признаках водобоязни, - сказал я и полез под душ.


ПРАЗДНИК НА РАЗДЕВАНИЕ


Начальники предприятий начитались книжек о корпоративной этике и принялись неуклюже перенимать западный опыт. Каждая уважающая себя компания стремилась провести корпоративную вечеринку по тому или иному поводу. Особой популярностью пользовался Новый год, рангом ниже стояли 8 марта или 23 февраля, иногда поводом служил юбилей конторы.

К тому времени я разместил в Интернете свое резюме ведущего шоу-программ, и из актерских агентств посыпались звонки. Обычно я слышал в трубке звонкий девичий голос:

- Вы ведущий?

- Да.

- Привезите нам свою видеокассету.

- С какой стати?

- У нас к вам предложение, но я не могу его озвучить.

- А вы попытайтесь, перешагните через себя...

- Речь идет о крупном корпоративном мероприятии. Вы - напористый ведущий?

- Да. Мой конек - хамство и мордобой.

- А как насчет веселья?

- Довожу смехом до реанимации!..

Приходилось вести корпоративные вечера в ресторанах и клубах; на дачах и теплоходах. Быть свидетелем юбилея нелюбимого начальника. Подчиненные дружно пели фальшивые дифирамбы:

- Желаем вам крепкого здоровья до самой смерти!..

В одном из агентств мне предложили провести грандиозный шабаш инвесторов какой-то финансовой пирамиды. Показали концепцию, автором которой был руководитель этого гнусного "лохотрона". Бумага гласила: "Уже в фойе спорткомплекса, где будет проходить праздник, должен наблюдаться нездоровый ажиотаж в связи с приездом высокого почетного гостя. Распространители слухов, подогревая интерес участников акции, должны вызвать среди них давку, перерастающую в нездоровую эйфорию. Появление гостя, сопровождаемое экстатическими заклинаниями ведущего, должно ввести настоящих и потенциальных инвесторов в состояние маниакального душевного подъема".

- Вы поняли, насколько серьезен данный проект? - Спросила меня чернобровая девица, возвышаясь над полированной поверхностью стола.

- Что за Геббельс это писал? - Спрашиваю.

- Причем тут фашизм? - Она явно растерялась.

- Потому что автор сей цидули - проходимец. Мошенник, обирающий и без того нищих женщин и стариков. Я встречал их на улице. Они похожи на зомби!..

- Это ваша профессия или нет? - Девица перешла в наступление. - Вам предлагают приличные деньги!

- Даже миллиард, нажитый преступным путем, не может быть приличным!

- Вы не понимаете уровня. Там будет экс-президент США Клинтон!

- В таком случае, я уважаю Монику!

Словом, доморощенные корпорации стремились соответствовать веяниям моды и вызовам времени. Иногда это принимало экзотические формы. Начитавшись глянцевых журналов и насмотревшись западных фильмов, начальство задумалось об эротической составляющей праздников. Не обращая внимания на этическую часть вопроса, заказчик возлюбил стриптиз...

Накануне женского дня до меня дозвонилась Марина:

- Сто лет, сто зим! Слышала, у тебя руки совсем не держат...

- В каком смысле?

- В таком, что - женился!

- Ты по делу или похамить? - Спрашиваю.

- Нужен ведущий на корпоративку. Я подумала: Сашка, хоть и голодранец, а бабам нравится. Ну, так что: проведешь?

- Когда?

- Послезавтра в клубе "Лагуна". Сценарий есть, могу выслать. Гуляет фирма, известная в косметическом мире. Так что там одни бабы, озабоченные вопросом оргазма.

Памятуя о щекотливом опыте Дракулы, я насторожился:

- Какой вопрос?

- Ты что, к эпохе памперсов вернулся? - Разозлилась она. - Девчонки хотят устроить оргию невинности. Тем более, в преддверии женского дня.

При этих словах, полагаю, Клара Цеткин зашевелилась в гробу...

На всякий случай я предупредил:

- Скажи им, что ведущий - гей.

- Да пожалуйста! Они и без тебя нашли кого раздеть: заказали кучу стриптизеров, так что не обольщайся.

- Уже легче...

- К тому же, деньги могу отдать прямо сейчас, - весомо добавила Марина.

Представленная мне программа слегка напоминала сценарий дешевого порнофильма. Ведущий должен был придерживаться фривольной манеры изъясняться, время от времени пересыпая речь сомнительными шуточками и сальными анекдотцами. К примеру, в тексте был такой пассаж: "конферансье, непринужденно рассуждая о коитусе, подводит зрителей к мысли о необходимости публичного раскрепощения".

Словом, мне предстояло окунуться во влажную атмосферу борделя.

Маша, ознакомившись с документом, поморщилась:

- Торгуешь принципами?

Валечка восхитился:

- Дык... Демократия же! Баб, значит, раздевают, а они - не могут? Обнаженный амур - это прекрасно!

Но Маша посмотрела на него так, что амуры оделись...

Седьмого марта я приехал в "Лагуну". Снаружи клуб выглядел вполне прилично, однако внутреннее убранство навевало мысль о неотвратимом интиме. По стенам были развешены фотографии и картины порнографического характера, на столах стояли свечи фаллической формы; по залу бегали полуголые официанты во фраках. Под фраками были только плавки. Один из них, брюнет атлетического телосложения, подошел ко мне:

- Ты - стриптизер? Вот бы и мне устроиться! - И поиграл грудными мышцами. - У меня проблема: плохо работают ягодицы. А у вас какая фишка?

- Язык, - говорю. - Я - ведущий.

Он тут же потерял ко мне всякий интерес.

В подсобном помещении было холодно: здесь неправильно работал кондиционер. Быстро переодевшись, я еще раз прокрутил в голове сценарий: сначала шутки, потом - выпивка, затем пошлый юморок и, наконец - спонтанный разврат.

Марина появилась ближе к семи. Она явно пополнела, но, как известно, женщину портит не избыточный вес, а глупость. Впрочем, как и мужчину. Она потрепала меня по плечу и по-свойски брякнула:

- А ты все такой же: Иуда-бессребренник!

- Да, - соглашаюсь. - И, как всегда, в шоке от твоей чудовищной красоты.

- Мне Чумак вчера звонил, - сообщила она. - Сказал, что нашел себе новую спонсоршу. У нее фабрика. Выпускает туалетную бумагу "Семь раз на дню". Я догадывалась, что Димка - певец канализаций!

- Не злобствуй, - попытался оправдать его я. - Парень упорствует в достижении цели.

- Страдающий запорами тоже тужится! - Рявкнула Марина и добавила: - А ты вообще готовься. В зале тебя ждет пятьдесят голодных баб!

Она еще поскромничала: выйдя на сцену, я обнаружил штук семьдесят особей женского пола, рассаженных за столиками. Правда, в лицо бил яркий луч прожектора, так что, возможно, их было даже больше. Под жидкие аплодисменты я начал: "Дорогие дамы, мы собрались сегодня...", и так далее. По опыту известно: главным фактором раскрепощения клубных зрителей является водка, а потому с места в карьер я предоставил слово начальницам. Делегировав ответственность минут на пятнадцать, я ушел наблюдать за процессом из-за кулис. Женщины опустошали бокалы один за другим, и довольно быстро расслабились. Из-за столов до меня стали доноситься громкие голоса представительниц слабого пола:

- Эта косметическая линия превосходна по качеству, но так хреново продается!

- П...деж и провокация, - следовало возражение. - Мои клиенты не пальцем деланные, понимают, что к чему. Накупили крема, теперь втирают, и довольны до самой "жэ"!

- А мои предпочитают молочко, - утверждала мадам лет сорока, в новомодных джинсах, оголяющих ее толстый зад. - Оно категорически расправляет морщины под глазьями.

Публика была еще та...

Я снова вышел на сцену, чтобы объявить первый конкурс. Нужно было на запах отличить несколько видов кремов. Так хотела главная заказчица. Участвовать в нюхательном процессе вызвались три тетки. Они уже были в том состоянии, когда обонятельные рецепторы под воздействием алкоголя отказывают напрочь. Тем не менее, дамы вышли в центр зала, повиливая объемными бедрами. Первая, длинноносая брюнетка, представилась:

- Ирина Викторовна, консультант пятого уровня.

Вторая, тоже брюнетка, но уже с горбатым носом, отчиталась:

- Валерия, эксперт по запаху и вони!

Присутствующие расхохотались, оценив юмористический дар горбоносой.

- Светлана, - скромно сказала третья, упитанная блондинка, и захихикала сама по себе.

Черными платками я завязал участницам глаза, и подвел к столу, где была выставлена дюжина баночек и тюбиков с кремами. Поднося к носу каждой девушки очередную пахучую смесь, я видел, как раздуваются их ноздри и морщатся лбы, напрягаясь от интеллектуальной работы. Наконец, "консультантша" выдала свой вердикт:

- Крем для ног.

- Ночной, - уточнила блондинка.

- Розовая линия, - добавила горбоносая.

Не знаю, как, но они угадали. В последующие пять - семь минут они перенюхали всю продукцию, выставленную на столе, и ни разу не ошиблись. Чтобы выявить победителя, зрители предложили конкурсанткам обнюхать ведущего и определить, каким одеколоном я пользуюсь. Отнекиваться было бесполезно.

"Консультантша" повела носом и заржала:

- Слышу запах "Тройного"!

- Дешевка какая-то, - поморщилась горбоносая.

- Освежитель воздуха "Морской"! - Сделала вывод блондинка.

Я вручил каждой из них по косметическому набору и объявил музыкальную паузу.

- Как они тебя сделали! - Хохотала за кулисами Марина. - Действительно: чем ты мажешься?

- Дерьмом, - говорю. - Это единственное средство привлечь такую публику!

Спустя час девушки раскрепостились окончательно. Они демонстративно лапали официантов, громко обсуждая их анатомические особенности. Мной, слава Богу, никто не интересовался.

Наконец, я объявил номер первого стриптизера: он назывался "Армейская фантазия". На сцену вышел огромный "качок" в солдатской форме и начал неестественно вилять задом. Зрительницы облепили подиум со всех сторон и, пожирая глазами самовозбуждающегося самца, отвешивали шуточки:

- Солдатик, скажи ему "смирно"!..

- Хочешь, я отшлепаю тебя ремнем?..

Раздевшись до трусов, рядовой нелогично успокоился, и удалился за кулисы под дикие женские вопли и улюлюканье.

Вторым номером был парный стриптиз. Вожатая совращала пионера. Небритый акселерат внешне напоминал уголовника, направленного по ошибке не в тот лагерь. Вожатая, худенькая девчонка "метр с кепкой", гладила партнера по спине, животу и прочим памятным местам. Обнажив все, что положено по прейскуранту, влюбленные послали публике воздушный поцелуй и скрылись под шумные аплодисменты.

Программу продолжил восточный парень под именем Тарзан. Он, собственно, был уже раздет, и ему ничего не оставалось делать, как манипулировать огнем, держа его в своих ладонях и поднося языки пламени то к лицу, то к заднице. Его плавки неестественно оттопыривались, что вызвало не по-дамски жаркие споры:

- Он у него ненастоящий...

- А какой? Силиконовый?..

- Таких в природе не бывает...

- Говорят, у Распутина был...

В общем, парню удалось вплести творческую интригу в будничный процесс обнажения. В финале он легким движением руки сорвал с себя плавки, но под ними оказался плюшевый слоненок, прикрепленный к еще одним плавкам телесного цвета. Зрительницы разочарованно загудели.

Под занавес на сцену вышла дрессировщица с обезьяной. Я поспешно решил, что это - единственный номер, за который можно не стыдиться, но ошибся, потому что дрессировщица, одетая в кожаную униформу, быстренько скинула ее с себя, словно опаздывала в сауну, а шимпанзе, оказавшийся ее горячим поклонником со скотскими замашками, принялся нещадно хлестать девицу кожаной плеткой по голым бедрам.

Марина, все это время стоявшая позади меня, шепнула:

- Все вы, мужики, садисты. А вообще-то, классный номер.

- Присоединяйся, - говорю, - пока макака не устала.

Изрядно избив свою хозяйку, животное удовлетворилось и, взобравшись к ней на спину, характерными жестами потребовало оваций. И они не заставили себя ждать.

Я поблагодарил публику за внимание и, изрыгнув в ее адрес что-то постыдно фривольное, поспешил ретироваться за кулисы. Аморальная миссия была выполнена...

Встретив меня в коридоре, Маша замахала руками:

- Даже не рассказывай! Главное - ты без засосов. Это, наверное, ужасно?

- Даже с засосами приятного мало, - отвечаю. - Особенно жаль укротительницу. Ее так уделал шимпанзе...

Эта информация живо заинтересовала Валечку:

- Прямо по-настоящему? - выпучил он глаза. - Вот зоофил!..

...А начальники, между тем, продолжали перенимать западный опыт, не замечая более полезных тамошних традиций. Например, не брать и не давать взяток. Впрочем, фантастика - не моя стезя.


ИГРА В "ЯЩИК"


Мне было стыдно перед женой: она работает, я же - болтаюсь без дела. Маша советовала:

- Создай сам для себя рабочее место. Придумай собственный проект и реализуй. Развей деятельность!

При всей простоте поставленной задачи, она показалась мне трудновыполнимой, но, тем не менее, я взялся. Придумал проект телевизионной игры. Идея была простая и актуальная: несколько соискателей в студии борются за единственную вакансию. Победитель, доказав судьям и зрителям свой профессионализм, получает реальную работу в Москве.

Маша прочла концепцию и одобрила, добавив:

- Без оформленных авторских прав на идею, тебя никто не воспримет всерьез.

Я написал сценарий первой программы и позвонил в Общество по Авторским правам. Дребезжащий женский голос ответил:

- Сценарий мы еще можем зарегистрировать, но идею - нет.

- Почему? - Спрашиваю. - Идея - это самое ценное. К тому же, ее украсть проще всего!

- Ну и что? - хмыкнули на том конце провода.

- "Ну и что" - это пошлый универсальный ответ на любые вопросы! - Возмутился я. - "Доктор, я умираю!" - "Ну и что?"; "Товарищ сержант, меня ограбили!" - "Ну и что?"...

- Как вы со мной разговариваете? - В голосе собеседницы послышались стальные нотки.

- На кой черт нужна ваша контора, если она не защищает интеллектуальную собственность?! - Бушевал я.

- Да что вы говорите?! - Раздраженно ответили мне. В принципе, это - еще одна универсальная фраза, после которой любой незначительный аргумент приобретает убийственный характер: к примеру, "вас много, а я - одна".

Придя с работы, Маша нашла мое состояние близким к истерике. Я метался по комнате как разъяренный павиан:

- Никто ничего не хочет! И в этой стране еще что-то работает?

- Сходи к нотариусу, - успокоила меня Маша. - Ему, конечно, тоже наплевать на заверяемые документы, но, по крайней мере, ты хоть как-то прикроешься...

Нотариус, действительно, шлепнул печать на мои бумаги, лениво принял плату за услуги, и вяло резюмировал:

- Не думаю, что это поможет. Знаете, в чем цена любого вопроса в России? - И, секунду помедлив, констатировал: - В конверте!

Денег в конверт класть не хотелось - тем более что их у меня не было. Знакомый телевизионщик Шурка Пряхин просветил:

- Сходи в мэрию. Обратись к прес-секретарю Антону Андреевичу Худякову: социалка по его части. Он тебя примет. Запиши телефон...

Я записал. Позвонил. Антон Андреевич оказался приятным в общении человеком: мне показалось, он даже обрадовался. В его голосе сквозило: "Где же вы были раньше? Мы тут вас заждались!"... Предложил встретиться в мэрии.

В назначенное время я пришел. На проходной у меня проверили паспорт и без проблем пустили внутрь. Запах в мэрии напомнил мне "Президент-отель". Те же самые ковровые дорожки. Вероятно, их ткут по бесконечным заказам из Кремля.

На втором этаже я увидел искомый кабинет с надписью: "Пресс-секретарь зама мэра Москвы". И уже собрался постучать, как вдруг меня буквально отодвинул низкорослый пожилой человек в пенсне:

- Простите, я от Палваныча.

- А я, значит, от лукавого?

- Тысячу извинений, но мне срочно! Я издал книгу, ее необходимо передать. Называется "Мэрская кепка". О Лужкове.

- Спасибо, - говорю, - я догадался.

- Вы знакомы с Палванычем? - Поинтересовался писатель и, воспользовавшись моим замешательством, юркнул за дверь. Через минуту вышел - счастливый как подвыпивший лауреат. Назидательно поднял указательный палец:

- Легко дышать в огромном кабинете!

- В овальном еще легче, - уточнил я.

- Познакомьтесь с Палванычем, - посоветовал счастливец. - Превосходный человек. Взятки, конечно, берет, но по-божески...

Интересно: как это?..

Антон Андреевич, хорошо прилизанный худощавый мужчина лет сорока, встретил меня, выйдя из-за стола:

- Милости прошу, Александр! Итак, вы создаете телепрограмму?

- Пытаюсь, - говорю.

- Чудесно! Наша поддержка вам обеспечена. Давайте бумаги.

Я дал ему ксерокопию с описанием темы передачи. Антон Андреевич пробежал глазами текст и просиял:

- Изумительная идея! Как вы только додумались? Я покажу бумаги заместителю мэра, и вышибу из него поддержку.

Я представил себе зама Лужкова, висящего ковром на перекладине, а Худяков палкой выбивает из него пыль. Пресс-секретарь, между тем, продолжал:

- Позвоните во вторник. Уверен, положительная резолюция уже будет. Ищите спонсора.

- Разве мэрия не финансирует подобные проекты? - Наивно спросил я.

Антон Андреевич мгновенно поскучнел. Его руки повисли плетьми вдоль худого тельца, уголки губ опустились, как у обиженного первоклассника.

- Исключено, - интимно признался он. - Денег совсем нет. Откуда у мэрии деньги? Вы представляете наш бюджет?

- С трудом, - растерялся я. Моя скудная фантазия отказывалась вообразить горы денежных купюр, которыми ворочает столичное начальство.

Чиновник понизил голос до шепота:

- Откуда мы возьмем такие деньги?

Действительно, откуда? Казино и рестораны, гипермаркеты и рынки, банки и деловые центры - это убогие заведения, с трудом сводящие концы с концами. А миллионеры в шикарных костюмах, снующие вокруг бледных от напряжения чиновников - обычная рвань, прозябающая в позолоченных интерьерах...

От этой мысли мне стало стыдно. Я понимающе кивнул и поспешил покинуть кабинет. Вдогонку мне понеслось:

- С нетерпением жду вашего звонка!..

Во вторник пресс-секретаря на месте не оказалось. В среду его телефон был без конца занят. В четверг, уже зеленея от злости, я услышал в трубке его звонкий голос:

- Александр! Как я рад! Но огорчу. Пока что ничего. Сплошные заседания. Свяжитесь со мной через недельку...

И так несколько раз с непременным радушием и восторгом. Иногда Антон Андреевич жаловался:

- Почему вы так долго не звонили?.. То есть, как это "было занято"? Безобразие!..

Наконец, я осознал, что мои усилия тщетны. Приехал к Шурке Пряхину на Малую Дмитровку: здесь был его офис.

Когда-то Шурка окончил ГИТИС, но вовремя понял, что театр не кормит, и переключился на телевидение. Создал фирму "Мега-медиа", производящую ролики и рекламные фильмы. Стал хорошо зарабатывать. Купил "Кадиллак", пару дорогих английских костюмов, обзавелся женой и любовницей, и понял, что ему не хватает лишь всемирного признания. Он стал мыслить масштабно. В его лексиконе господствовали вселенные и галактики. Если Шурке что-то нравилось, он восклицал:

- Мега-идея! Не хватает лишь размаха!

Или:

- Всегалактический сценарий! Старик, ты - Паганини творческих заявок!

Примерно то же самое Пряхин сказал и мне, искренне удивившись мрачному настрою автора.

- Программе нужен спонсор, - объяснил я. - Где я найду двести пятьдесят тысяч долларов?

- Не видел, не валяются, - согласился он. - Походи по банкам, завали объявлениями Интернет!

Таскаться по банкирам не хотелось, но объявления на деловых порталах я все же разместил. Пришлось надувать щеки и безбожно врать: к примеру, сообщить, что сам являюсь крупнейшим специалистом в области телевизионных игр, ток-шоу и прочих искрометностей. Такая тактика дала неожиданный результат: уже спустя неделю я почувствовал себя важной птицей. Мне звонили домой из агентств по трудоустройству и газет, специализирующихся на вакансиях; домогались безработные и приезжие - словом, все, кроме "денежных мешков".

Валечка раздраженно бубнил себе под нос:

- Смольный, еб-стыть...

Приходилось обещать:

- Скоро все закончится. Водку будешь?

- Дык... А огурец?..

Я несся в магазин за водкой и закуской. По моему возвращению Валечка докладывал:

- Семь звонков.

- Кто? - Уточнял я, содрогаясь от болезненной надежды.

- Дык... Я не записал. У меня, еб-стыть, карандаш сломался.

И вновь трезвонил телефон. На ночь приходилось его отключать, потому что Маше тоже нужен отдых. Когда она приходила с работы, я чувствовал себя секретарем-альфонсом. Но Маша меня успокаивала:

- Вот увидишь, все сдвинется...

Оставалось соглашаться:

- С условием, если сам не сдвинусь раньше...

И вот однажды мне повезло. На том конце провода меня огорошили:

- "Евразийский торговый центр" заинтересовала ваша идея. Меня зовут Павел. Я - коммерческий директор. Когда вы можете к нам подъехать?..

На деловую встречу я надел синий концертный костюм. Посмотрелся в зеркало. Обнаружил, что выгляжу как потенциальный миллиардер. В назначенное время явился в головной офис компании. Он располагался рядом с метро "Октябрьская", и являл собой огромное пятиэтажное здание, облицованное белым мрамором. Внутри стены также были мраморными, но с розовым оттенком. По коридорам сновали деловые молодые люди. Они несли в руках бумаги, папки и портфели; забегали то в один кабинет, то в другой; их лица напрягала сакральная мысль о нестабильности современного рынка.

Пышногрудая секретарша в приемной коммерческого директора посмотрела на меня свысока:

- Вам назначено?

- Нет, - говорю. - Я турист. Меня сердце позвало в дорогу...

- Как вас представить?

О, кабинеты бизнесменов! О, веселящий звон чистогана! О, вожделенный бизнес-ланч с чашечкой кофе в финале!..

Павел встретил меня на пороге кабинета. Он был в белой рубашке и черных брюках, и почему-то в носках без обуви. Пожал мне руку, пожаловался:

- Купил новую обувь за тысячу долларов, а она жмет. Присаживайтесь...

Я давно заметил, что российские граждане избегают слова "садитесь", уступая право на его произношение судьям и работникам прокуратуры. Гены тоталитаризма работают безотказно.

Мы сели друг напротив друга за овальным черным столом. Павел деловито произнес:

- Руководство думает о целесообразности.

- Полагаю, если вам нужна имиджевая реклама, то это вполне целесообразно, - принимая его интонацию, пояснил я.

- Дороговато, - улыбнулся он. - В сфере торговли я съел не одну собаку. А вы?

- В жизни ни одной...

- Вы представляете какой-то конкретный телеканал?

- Да, - соврал я, понадеявшись на Шурку Пряхина.

- Организуйте мне встречу с руководством.

- При условии предварительного согласия на спонсорство. - Внезапно я обнаружил в себе цепкость переговорщика.

- Разумеется, - согласился бизнесмен. - Жду вашего звонка...

Домой я примчался окрыленный. Вот он, долгожданный шанс, открывающий дорогу к признанию! Воображение рисовало мне ошеломительный успех и головокружительные рейтинги. Вот молодежь и пенсионеры, прильнувшие к экрану на сорок минут эфирного времени, переживают за игроков; спонсоры выстраиваются в очередь; а вот и автора программы, смущенного от постигшей его славы, награждают призами телеакадемии, осыпая эпитетами "явление сезона" и "открытие года"...

Тщеславие - плохой спутник на пути к цели. Обычно оно сбивает с верной дороги...

Пряхин тут же стал распределять роли и подсчитывать барыши:

- Тебе, как сценаристу и ведущему, две тыщи баксов за глаза хватит. Мне, как производителю программы, причитается восемь тысяч. Остальное - откат кому надо за эфир, и все в шоколаде.

- Когда примут моего спонсора? - Спрашиваю.

- Руководство дало согласие на понедельник. Бери своего бизнесмена за хобот и приводи...

Я привел. Атмосфера Останкинского телецентра со всей его суетой, напоминающей огромный муравейник, раздавила мою личность, но ничуть не повлияла на Павла. Он, ни разу здесь не бывавший, чувствовал себя так же уверенно, как в стенах своего кабинета. Мне даже захотелось снять с него ботинки.

С первых же слов руководитель телеканала начал наглеть.

- Деньги должны поступить через неделю, - заявил он.

- Предлагаю разбить их на два транша, - предложил бизнесмен.

- Нереально, - отчеканил начальник. - Здесь производство, а не базар.

- Но телевидению не чужд рынок, - парировал спонсор.

- Рынок без денег - это песочница, - напирал телевизионщик.

- Мы не дети, - обиделся коммерсант.

- Тогда давайте говорить по-взрослому, не меряясь гениталиями, - резюмировал начальник.

После этой реплики Павел инстинктивно посмотрел на ширинку собеседника и понял, что находиться по другую сторону экрана гораздо дешевле. Договор так и не был подписан.

Шурка еще пару раз интересовался моими успехами в деле поиска инвестора, а потом и вовсе перестал звонить. Позже открыл тайну:

- Я с Натаниным базарил по поводу твоего проекта. Он - известный олигарх. Ему понравилась идея. - Пряхин выдержал паузу, вероятно, ожидая моего нетерпеливого "и что?", но я уже давно знал ответ на сей вопрос, и потому промолчал. Шурка продолжил: - Есть одно "но". В Думе лежит проект закона о монетизации. Короче, правительство решило похерить все социальные обязательства: льготы, компенсации и прочие совковые прелести. Так что извини, но твоя игра не в формате времени.

- "Формат времени" - это конъюнктура? - уточнил я, начиная заводиться.

- Считай, как хочешь...

Моя карьера сценариста и телеведущего закатилась, минуя стадию восхода и зенита славы. Маша, как могла, тащила на себе груз заработков и моей невостребованности. Утешала:

- Тебя еще признают. Ведь ты когда-нибудь умрешь...

- Обязательно, - обещал я. - Но пока жив, буду ненавидеть "ящик"!

- Давай от него избавимся, - предложила Маша, и тут же подарила наш телевизор Валечке. Тот замялся:

- Дык это... У меня же есть один...

- Тогда я его выброшу как врага народа! - Предупредила Маша.

...Теперь Валечка целыми днями смотрит по две программы одновременно. Иногда сразу два фильма или разные ток-шоу. Время от времени делится впечатлениями:

- На одном экране Жирик, а на другом - Кондолиза Райс. И Жирик орет ей: "Блядь ты афро-американская!". А Кондолиза улыбается и отвечает по-техасски: "Дык... мудила ты грешный! За блядь - двадцать пять, а за тебя, холуя, - ни х..!" Жирик прямо усирается, а из одного "ящика" в другой перелезть не может, чтобы Кондолизе навалять. Хорошо, что у меня психика устойчивая. Только "что-где-когдистов" хочется убить, когда они у зрителей выигрывают...

- Так и должно быть, - говорю. - Они же умные.

- Дурак умного сгреб, три недели ...б, ума набирался! Очнись, товарищ: мы в России!

А ведь он, черт возьми, прав!..


ЗРИТЕЛЬ ПО НАЙМУ


Некоторое время Валечка наслаждался просмотром передач, и вот в один прекрасный день у него "снесло крышу": на электростанции произошла авария, и во всем районе выключили свет. Валечка ощутил себя одиноким, лишенным смысла жизни человеком. Для начала он устроил в своей комнате генеральную ревизию: что-то с грохотом перемещал, устанавливал, нещадно разрушал и реконструировал. Словом, повел себя как мэр Москвы.

Я поинтересовался:

- Решил сменить обстановку?

- Дык... Хозяйство вести - не мудами трясти, - мудрствовал хозяин.

Через час поймал меня на кухне и пожаловался:

- В башке зрительный бардак. Пытаюсь упорядочить картину. Внутри меня полемика...

- Забудь про телевизор, - советую, - а то, полемизируя с самим собой, нарвешься на скандал.

К вечеру, как стемнело, Валечка почувствовал приближение информационного кризиса, и на ощупь напился. В нем незамедлительно проснулся Цицерон. Оратор бродил по квартире, беседуя со стенками:

- Вы - конструктивные экстремисты, и имя вам - вертикаль! Пол не прощает потолка!..

Маша перепугалась:

- Может, дать ему снотворного? У меня есть.

Из коридора отчетливо доносилось:

- На высшем уровне встретились Черный плащ, Красный партизан и Синяя борода. Белорусский убийца на крыльях ночи!.. А сейчас музыка Продольного, слова Поперечного! Исполняет Биссектриса Безуглова! За роялем - застуженный артист без публики, трижды орденопросец и две не дали...

- Где снотворное? - спрашиваю.

- В аптечке, - ответила Маша, - а она на кухне. Я туда по темноте не пойду.

Выйдя в коридор, я нашел Валечку сидящим у входной двери и рассуждающим об ошибках своей мятежной юности:

- Я же видел лестницу жизни, покрытую ковром! Так отчего же предпочел откос? - Он поднял глаза и, увидев меня, отмахнулся: - Не мешай: у меня Нюрнбергский процесс. Встать, суд идет! У микрофона - судья Астахов! Доктор Курпатов, введите подсудимого!..

Я прошмыгнул на кухню, нашел в ящике кухонного стола таблетки и, взяв две из них, подошел к рыдающему Валечке.

- Выпей, - говорю, - это поможет.

- Ты предлагаешь эвтаназию? - Возмутился он, но таблетки съел.

Еще минут двадцать он вяло вручал призы каким-то победителям, потом было слышно, как его тело уползло в соседнюю комнату и, наконец, затихло. Мы с Машей облегченно вздохнули.

Наутро Валечка выглядел свежо. Как ни в чем не бывало, предложил:

- Хочешь в телевизор? Поехали со мной. Меня пригласили.

- Таблетки еще есть, - отвечаю.

- Думаешь, я - псих? - Обиделся он. - Да я здоровее всех психов страны! Меня сниматься позвали. Как зрителя. И денег дадут.

- Сколько?

- Пятьсот рублей.

Мне было так совестно, что Маша меня кормит...

Всю дорогу до Останкино Валечка учил:

- Там главное - громко хлопать. Ходит между рядов какой-то пидор и всех лупит по башке: типа, хлопайте, гады!..

- А если в глаз засветить?

- Дык... Не заплатят же!

К полудню мы прибыли. У входа уже собралась внушительная толпа. Старички и старушки, отвязные студенты и просто случайные люди переговаривались между собой:

- А точно по пятьсот дадут?..

- Моя соседка в прошлый раз от духоты в обморок упала...

Рядом с нами стоял мужик лет сорока в джинсовом костюме - явно не новичок. По-деловому сообщил:

- Не слушайте их. Просто выполняйте требования модератора. Сказано "улыбайтесь" - рвите пасть до изнеможения. Прикажут смеяться - хохочите до коликов.

- А если, - спрашиваю, - не смешно?

- Ты ржать сюда пришел или деньги заработать?..

Никогда бы не подумал, что зритель - это оплачиваемая профессия: обычно публика сама раскошеливалась, чтобы посмотреть на любимых артистов. Впрочем, я похож на старого брюзгу...

К нашей группе вышла молодая энергичная женщина в белой блузке и черной мини-юбке. Я сразу понял, что она - телевизионщица. Работники телевидения похожи на деловых сектантов, обладающих знанием некоей истины, притом, что они ее - эту истину - тщательно скрывают. Мне доводилось знать нескольких режиссеров и операторов. Они общались со мной одинаково снисходительно, как с дегенеративным младенцем. К примеру, я говорил:

- Ваша программа - дебилиада.

- Просто ты не в курсе, - улыбались они.

- Тогда введите меня в него! - Горячился я.

- Да что тебе объяснять?..

На этом общие темы исчерпывались...

Итак, нашим взорам явилась женщина. Она скептически окинула взглядом разношерстную толпу, сосчитала нас по головам, как отару овец, и неожиданно громко произнесла:

- Значь так! Ща быренько поднимаемся за мной, рассаживаемся в студии и работаем на совесть!

- А кто из артистов выступает? - Донеслось из задних рядов.

- Значь так! Кто пришел развлекаться - до свидания. И сморите: все должно быть весело и задорно. Вперед, за мной!..

Публика ринулась в фойе телецентра. На проходной каждого из нас обыскали дюжие охранники. Валечка попытался возмутиться:

- Что вы меня щупаете как бабу?

- Закрытый объект, - объяснил ему высоченный детина в форме сержанта. - Не нравится - вали!

- Дык... Щекотно, - смирился он.

Дама долго таскала нашу группу по останкинским лабиринтам. Наконец, остановившись у одной из дверей, приложила палец к губам:

- Здесь шуметь нельзя. Ждите. Скоро позову. - И скрылась за дверью.

Народ смущенно перешептывался. Мужик в джинсовке вполголоса объяснил:

- Съемка - это серьезный геморрой. Иногда до утра держат, когда публика дубли запарывает. Зритель вялый пошел: ни хрена не реагирует.

- Может, артисты плохие? - Уточняю.

- Какие, к чертям, артисты? - Хмыкнул он. - Это же "звезды", им петь не положено. У них "фанера"...

- Вот и шли бы в плотники!..

Между тем, двери студии широко открылись, и из них повалила распаренная толпа предыдущих зрителей. Потные люди, обмахивая платками изможденные лица, проходили мимо нас. У меня возникло ощущение, что их пытали несколько часов кряду, и выпустили, так ничего и не добившись. Тучная пожилая женщина с явными признаками базедовой болезни, с состраданием посмотрела на меня и вздохнула:

- Пейте, пока не поздно, а то там не дадут...

Валечка испуганно дернул меня за руку:

- У меня фляжку с водкой отобрали. Что пить-то?

Энергичная телевизионщица вновь нарисовалась в дверях:

- Значь так! Проходим, рассаживаемся за столиками. Воду и фрукты на столах не трогать: это реквизит. Начинаем через пять минут.

В студии царила духота. Валечка поморщился:

- Вот напердели-то. Хорошо, экран не пахнет.

- Зато, - говорю, - отлично передает информационную вонь!

Тут к нам подбежал какой-то подвижный парень, похожий на испуганного кролика, и замахал руками:

- Не пойдет, не пойдет! Вы двое - в задний ряд. У вас кислые лица!

- У меня? - Валечка выкатил глаза. - Дык... мое лицо слаще твоего!

- Назад, назад, - напирал подвижный. - А то позову Партицию Львовну.

- Это кто? - Спрашиваю. - Секретарша Гиммлера?

- Режиссер, - уточнил он. - По сравнению с ней гестапо - санаторий.

Мы с Валечкой отступили.

Когда публика расселась по местам, на сцену выскочила высокая худая брюнетка и прокуренным пионерским голосом сообщила:

- Я - Патриция Львовна. Сейчас будет команда "мотор". После нее все будут делать то, что потребует модератор. Знакомьтесь: Нильс. - Она указала рукой на подвижного. - По команде хлопаем, кричим "браво", улыбаемся и смеемся. Повторяю: смеемся, а не ржем. В противном случае, будем веселиться до посинения.

Я с ненавистью посмотрел на Валечку. Тот беспомощно улыбнулся:

- Искусство, еб-стыть, потребовало новых жертв...

Нильс повернулся к залу лицом, изображая аплодисменты. Все захлопали - старательно и ожесточенно.

Между тем, на сцене появился известный певец Слава Будняк. Было время, я гастролировал с ним по стране, однако меня он вряд ли помнил, ибо в ту пору пил, не просыхая. Выступал он исключительно в нетрезвом виде, а здесь был "как стеклышко". За прошедшие годы Слава не раз перекрашивал волосы, пока окончательно не облысел. Утратив шевелюру, он побрился налысо, нацепил на нос очки и успокоился. Сменил репертуар. Упростил гармонию, презрев пресловутые четыре аккорда, и перейдя на три. Песни получались похожими одна на другую, но Будняка занимала только популярность. Поэтому он ежедневно крутился в "ящике" как заводная игрушка: прыгал, бегал, давал интервью, выступал экспертом в ток-шоу, как-то раз пытался поднять ушами гирю - словом, прилагал все усилия, чтобы избежать смертельного для себя забвения. Вот и сейчас он, подбрасывая над сценой свою долговязую фигуру, истошно вопил о каких-то друзьях, которые разбрелись по жизни черт знает куда, и бедный Слава никак не может собрать их вместе за одним столом. На кой ляд им дался Слава со своей ностальгической выпивкой, в песне не говорилось. Зато без конца дублировался припев. Замечено: чем дурнее песня, тем больше ее хронометраж. Вероятно, это делается для того, чтобы окончательно внедрить в сознание слушателя очередную глупость.

Песня закончилась, Будняк поклонился и уже собрался уходить, но вдруг откуда-то сверху из динамиков раздался свирепый голос режиссерши:

- Еще дубль. Кто это там сзади такой сидит?.. С умной физиономией...

Я оглянулся.

- Не оборачивайтесь, я вам говорю! - Уточнила гестаповка. Ее слова были явно обращены ко мне. - Вы там что: о смысле жизни думаете?

Подобного хамства я не ожидал, а потому растерянно промолчал.

Пришлось терпеть певца еще раз. Впрочем, его проспиртованный организм потряс меня своей выносливостью: не всякий юнец способен проскакать под музыку четверть часа подряд. Я искренне аплодировал отчаянному исполнителю.

- Теперь другое дело, - донесся до нас, как с вершины Олимпа, голос Патриции Львовны. - Нильс, раздай бенгальские огни! И без команды модератора не зажигать!

Лирическую часть воплотило в себе женское трио "Летящие". Три полуголые красотки, двигая тазобедренными суставами, извивались на сцене, не забывая закатывать глаза, открывать рты, и обнажать в ослепительной улыбке дорогие зубы. Песня также была посвящена парню, ушедшему в неизвестном направлении и потерявшемуся в закоулках тревожного мира.

Пока девушки маялись от страданий, Нильс бегал перед публикой, вытянув руки вверх и размахивая ими в разные стороны. Зрители, как плохо обученные обезьяны, плавно повторяли его движения, держа в руках зажженные бенгальские огни.

- Вон ту, средненькую, я бы задрал, - облизываясь, прошептал Валечка.

- Задери, - говорю, - и лучше насмерть...

Девицы похотливо распластались на сцене, и музыка стихла. Нильс бешено зааплодировал, и мы вместе с ним. Третьим номером пытки был приготовлен "Золотой тенор России" Ермолай Колбасов. Не так давно вся Москва была украшена его рекламой "Мне - двадцать пять". Скромная даже по человеческим меркам дата отмечалась с размахом Моцартовского юбилея. Артист терзал слушателей завываниями "а-ля опера" в стиле среднестатистического первокурсника муз училища.

Тенор, одетый в униформу матадора, вышел на авансцену и, послав публике воздушный поцелуй, интимно признался:

- Я люблю вас!

Получив свою порцию фальшивого восторга, солист нахмурил лицо, принимая мужественный образ мачо. Однако фонограмма не зазвучала. Вместо нее раздался голос разъяренной Патриции Львовны:

- Какой трек, скотина? Я тебя спрашиваю!

"Золотой тенор" испуганно зажмурился, начисто утратив брутальность. Бедняга покраснел и едва не разрыдался.

- Я уволю тебя! - Рокотала режиссерша.

Мне стало ясно, что она забыла отключить свой микрофон, и ее разборка со звукооператором стала достоянием общественности, коснувшись нежного слуха исполнителя. Артист, похоже, тоже это понял, потому что мгновенно вернулся в образ, и стал похож на распаренного хряка перед смертельной схваткой с мясником.

Наконец, к всеобщему облегчению, композиция зазвучала. Сладкие скрипки смягчили выражение лица выступающего: он по-девичьи закатил глаза и вывел пробную руладу по-итальянски. Я так и не понял, причем тут матадор, Италия и невыносимый акцент. Но запись была явно дорогой: с живым симфоническим оркестром. Сам же Колбасов гримасничал так, будто его внезапно прохватила диарея. Не издавая в микрофон ни звука, а лишь открывая рот, он умело напрягал связки, изображая надрывное пение. Утомившись от безысходности, певец рухнул на колени и уронил голову на грудь, как раскаявшийся мятежник перед казнью.

Расторопный Нильс успел раздать цветы зрителям из первого ряда, и когда солист вместе с последним аккордом дернулся в предсмертной конвульсии, мученика забросали букетами. Наглея от смущения, Колбасов вытянулся во весь рост и безапелляционно заорал:

- Спасибо! Я вас всех люблю!

Заметив, что меня снимает камера, я тоже привстал из-за стола и выкрикнул:

- Браво, Ермолай! Браво, сукин сын!..

Колбасов, до этого наслаждавшийся срежессированным успехом, повернул голову в мою сторону и вторично зажмурился. С небес послышалось:

- Охрана, выведите хулигана с заднего ряда! Я не позволю превращать съемку в балаган!..

Спустя мгновение ко мне подскочил здоровенный амбал в черной униформе и угрожающе пробасил:

- Следуй за мной.

- Мы уже на "ты"? - Переспросил я, начиная заводиться. - Мне должны пятьсот рублей!

- Сейчас выпишу, - по-бычьи раздувая ноздри, ответил охранник.

Валечка, сидя за столом, безвольно опустил голову. Все его существо превратилось в одно большое беспомощное "дык"...

На улице было солнечно. Озабоченные прохожие спешили с работы домой. Я брел в сторону метро ВДНХ, продираясь сквозь липкую влажную толпу, и проклиная себя за несдержанность. В конце концов, обладатель длинного языка обязан иметь запасную челюсть.

Узнав, где я был, Маша расхохоталась:

- Глупенький! Тебе мало видеть это дерьмо изнутри?

- Зато теперь я знаю, как оно выглядит снаружи.

Валечка вернулся около полуночи и чуть не заплевал всю квартиру:

- Они обещали заплатить пятьсот, а дали триста! Сказали, что я щурился как крот, а это не гигиенично.

- Не телегенично, - поправила его Маша.

- У меня зрение плохое! - Оправдался он.

- Ты все еще ненавидишь Зыкину?

На секунду Валечка замялся, а потом весомо изрек:

- Дык это... Я ее уже полчаса как люблю...


МАША И МЕДВЕДИ


Андрюша Ляпиков был успешным во всем. Во-первых, он родился в Москве, во-вторых, - в семье директора завода, и в-третьих, - хорошо учился и приятно отдыхал в Сочи. И, наконец, окончил Высшую Партийную Школу, после чего получил распределение не в армию, а на должность второго секретаря райкома комсомола Ждановского района Москвы. Быстро освоившись в новой должности, Андрюша развернул кипучую деятельность, заключавшуюся в организации культурного досуга молодежи. Он приглашал артистов на творческие вечера, устраивал агитбригады - словом, органично влился в аппарат. Здесь его называли богемным, и неспроста.

Андрюша всегда нравился женщинам своей ненавязчивой коммуникабельностью. Впервые он влюбился в шестнадцать лет в Розу Банчевскую, но мудрый папа интимно объяснил сыну, что еврейку любить нельзя, потому что они непостоянные и, помимо Израиля да Голанских высот, их ничто не интересует. Потом, во время учебы в ВПШ, его соблазнила идейная комсомолка Света Кузнецова. Она была русской, партийной, презирала высоты и страну Голландию, зато отличалась карьерной хваткой - вплоть до постели. Света быстро внушила Андрюше, что она - та единственная, с которой его тылы будут защищены надежно и навсегда. Ляпиков доверил ей свои тылы и, расписавшись, свозил в Пицунду. Потом были августовский путч, увольнение отца с завода, расформирование Ждановского райкома ВЛКСМ и прочие неприятности. А еще - он застал Свету в постели с бандитом из Солнцевской группировки.

Разведясь с женой, Андрюша задумался. Никакой практики, кроме произношения идейных речей да организации концертов, он не имел. На отца, разбитого инсультом, рассчитывать не приходилось. Впереди маячило туманное пространство будущего, а к туманностям Ляпиков-младший не привык. И тут из неизвестности возникла американка Сара Брук. Она приехала из Нью-Йорка изучать Россию. Будучи очарованной демократическими переменами в коммунистическом обществе, Сара прицепилась к Андрюше, как к путеводителю по неизвестной стране. Просто подцепила его у Большого театра и призналась:

- О, раша! Ит из май лайф! Андестенд?

Андрюша ее понял, потому что свободно владел английским, а еще - узрел в ней нечто, способное на перемены.

Саре было двадцать три. Она восторгалась Ельциным и Горбачевым, постоянно путая их с Брежневым. Эталоном русской демократии считала Петра Первого. Словом - ничего не смыслила в истории. Ляпиков показал ей задворки Москвы, потом вывез в провинцию, где обильно поил самогоном, а спустя полгода зарегистрировал брак и укатил с новой женой в Нью-Йорк. Сара читала лекции в университете, Ляпиков спал на диване. Иногда Сара рожала детей. Тогда Ляпикову приходилось ходить по магазинам за подгузниками. В течение тринадцати лет таких периодов было четыре. Наконец, Сара успокоилась, и Андрюша перестал выходить на улицу. Он был счастлив и неприкаян одновременно: с одной стороны, ему нравился диван, с другой - хотелось что-то совершить в жизни. Но что?

И вот однажды ему позвонил из Москвы старый приятель, знакомый по райкому комсомола. Сказал:

- Старик, приезжай! Нужны твои мозги! Тут все налаживается!

- Что налаживается? - Не понял Ляпиков.

- Жизнь у нашей гвардии налаживается. Мы теперь на коне. Помнишь "Совконцерт"? Его надо поднимать из руин! Возвращайся, Андрюха!..

И в Ляпикове взыграла ностальгия. Но Сара Брук восстала:

- Ты не можешь жить на две страны!

- Почему бы нет? - Предположил Андрюша.

- Ты не Аль Капоне! А как же твои дети?

- Я их очень люблю...

- Ты не Майкл Джексон!..

- И на том спасибо! - Заключил супруг и хлопнул дверью.

Через три месяца он восстановил российский паспорт и прилетел в Москву. В аэропорту его встретила постаревшая мама. Сухо сказала:

- Ты дома, хотя и жирный как американец. Ты стал похож на борова.

- Я не ем гамбургеров, - признался Ляпиков. - Только полуфабрикаты.

- Это одно и то же, - ответила мать.

Андрюша вернулся в родительский дом. Правда, папа к этому времени уже умер, зато мама проявляла небывалую активность. Про Сару говорила:

- Мне она никогда не нравилась: типичная американка.

- Ты, например, - типичная русская. Что в этом плохого? - Удивлялся сын.

- Поживи с мое! - Резюмировала мама.

Приятель по райкому комсомола, встретившись с Андрюшей, тут же позвонил "куда надо", и уже через три дня Ляпиков вступил в должность генерального продюсера "Совконцерта". Его не смутило ни название, ни должность: в голове было только одно - "пора поднимать из руин разрушенное".

С Ляпиковым я ездил в комсомольском агитпоезде в конце "лохматых" восьмидесятых. Потом слышал от общих знакомых обрывки его биографии, а затем и вовсе потерял из виду. А тут вдруг - звонок:

- Здорово, это Ляпиков. Не ожидал?

- Привет Нью-Йорку, - говорю. - Передай статуе Свободы, что ее копию мы пока не освоили.

- Да я в Москве! Генеральный продюсер. "Совконцерта"!

- Он что, еще жив?

- Уже, старик, уже! У меня к тебе дело. Надо провести правительственную корпоративку. Новый год на носу.

- Для роли Деда Мороза, - отвечаю, - у меня не хватает величия.

- Плюнь на деда! Нужен ведущий. Приезжай, поговорим!..

А я все равно должен кормить Машу...

Ляпиков встретил меня в своем кабинете, сидя за роялем. Изрек:

- Всю жизнь мечтал иметь инструмент.

- А я вот, умея играть, даже не мечтаю...

- Не прибедняйся. Через год у тебя будет своя секретарша. Ты снова в обойме. Я вижу горизонты!

- Они тебя не удручают? - Спрашиваю.

- Отнюдь, отнюдь. Эти мудаки из "Единой России" так хотят реанимировать КПСС! Войти в одну и ту же реку!

- И поэтому ты вернулся?

- Пойми: мои мозги заплывают жиром, но не пропиваются. Помнишь агитбригаду, вечера под гитару, девочек с горящими глазами? - Андрюша мечтательно приподнял голову. Потом вернулся на землю. - Нужно вернуть былой успех. У "Единой России" новогодняя корпоративка. Там будут все бонзы. Твоя задача - понравиться. Я уже сказал, что ты - любимый пародист Путина, так что соответственное отношение к тебе гарантировано.

Я даже подпрыгнул:

- Ты что, с ума сошел?

- Только не надо актерских этюдов! - Отмахнулся Ляпиков, мрачнея. - Говорят тебе: проведи и получи триста баксов. Понимаю: неприятно. Но что делать?

- Это же воры и бандиты! Их надо сажать в тюрьму!

Продюсер приложил правую руку к области сердца:

- Признайся, только честно: ты когда-нибудь выступал перед бандитами?

Пришлось быть честным:

- Да.

- Вот и не пизди! Они хотят, чтобы ты спародировал Окуджаву.

- Кого?

- Булата. Или Высоцкого.

- Они что: правда - идиоты? - Возмутился я.

- Просто им хочется попеть что-нибудь знакомое: "Арбат мой, Арбат", "Лапы у елей", что-то в этом духе...

- Я не стану пародировать покойников! Уж лучше Путина!

- А ты сможешь? - Заинтересовался Андрюша.

- Да делать нечего!

- Странно. Я думал, что такую серость невозможно... Впрочем, - опомнился он, - тебе и карты в руки. Вечеринка двадцать шестого, в гостинице "Космос", ресторан называется "Вечерний Космос".

- Да хоть дневной, - говорю.

- И не расслабляйся, - предупредил Ляпиков. - Уворачивайся от них.

- От кого?

- От "медведей".

- Почему? - Обалдел я.

- Потому что они блюют. Напьются и блюют, куда ни попадя. Впрочем, я буду рядом...

Домой я вернулся полный смятения. Поведал вышеизложенную историю Маше. Та сказала:

- Я одного тебя не отпущу. Пусть лучше на меня рыгают. У тебя костюм за восемьсот баксов.

- А если бы за сто? - Спрашиваю.

Следующим вечером, вернувшись с работы, Маша сообщила:

- Я навела справки. Они действительно свиньи.

- Кто?

- Твои "медведи". У нас появился новый работник, Репейников, у него связи. Так вот: на днях "Единороссы" вылетали куда-то за границу и заблевали салон самолета.

- Возможно, их укачало? - Предположил я.

- Хреновый из тебя адвокат. Полдороги они жрали водку, а потом...

- Хватит, - говорю, - убедила.

- А еще, - не унималась Маша, - известный скрипач на приватной вечеринке в Питере облевал президента. Охрана его чуть не убила.

- Кого?

- Скрипача, разумеется. Но Путин его защитил. Снял пиджак и сказал, что все нормально...

- Досужие сплетни! - Возмутился я.

- Репейников знает, о чем говорит, - весомо сказала Маша.

- Ты что, - спрашиваю, - влюбилась?

- Ну, ты и дурак!..

...В назначенный день за нами приехала машина. На секунду я почувствовал себя важной персоной с мигалкой над головой. Водитель, предупредительно открыв перед нами заднюю дверь, дружелюбно улыбнулся:

- Здравствуйте, здравствуйте. Слышал, слышал...

- Что вы слышали? - Спрашиваю.

- Да все! - Загадочно ответил он и засмеялся.

Машина резко рванула с места. Я предупредил шофера:

- Здесь двор, дети, нельзя же так...

- Нам можно, - успокоил он. - Конституция - для быдла, а для белых людей - предписания и подзаконные акты.

Как же он мне был противен!..

Маша придержала меня за локоть:

- Только не митингуй: тебе еще работать...

Доехали "с ветерком". У входа в гостиницу "Космос" водитель, как преданный пес, открыл перед нами дверь и повилял хвостом:

- Желаю приятно провести...

Мы даже не посмотрели в его сторону, чем вызвали еще большее уважение.

В холле гостиницы нас встретил вспотевший от волнения Ляпиков:

- Здесь будут все! Это караул!

- Почему, - спрашиваю, - караул?

- Боюсь облажаться, - признался он, тряся головой, как истощенный приступами паралитик.

- Надейся на меня, - говорю. - А, вообще-то, тебе не впервой.

Праздничный зал был огромным: здесь должно было разместиться около трехсот праздных персон. Вдоль прямоугольного помещения было расставлено три длинных стола, на них громоздилось несметное количество выпивки с закуской: торталетки с черной икрой, зельц, балыки, дорогие коньяки трех сортов, разнообразные вина и, разумеется, водка. В глазах рябило от изобилия.

К нам подскочила молоденькая крашеная блондинка:

- Вы - ведущий?

- Именно.

- Для вас, как для любимца президента, приготовлена отдельная гримерка.

Я покраснел от смущения:

- Зачем? С удовольствием разделю площадь с другими артистами.

- Не скромничайте. Помимо этого, для вас и вашей супруги приготовлены места за столом рядом с площадкой. Наслаждайтесь. - И убежала встречать гостей.

Интересуюсь у Ляпикова:

- К чему все это?

- Не спрашивай. Просто хохми. Рассмеши эту кодлу! Они пожрут и выпьют, а потом я тебя позову.

Спустя пятнадцать минут зал наполнился важными особами чиновничьего вида. Давно замечено: чиновник в России представляет собой особую популяцию. Отличительные черты ее представителей - любовь к бумажкам, включая дензнаки; страх перед начальством, переходящий в обожание, и ненависть ко всему, что мешает функционированию вышеназванных пунктов. Взгляд российского чиновника подернут маслянистой поволокой снисходительности, лицо гладкое, и лишь задница, отполированная годами бесконечных заседаний, готова к страданиям, включая публичную порку на ковре. Такого количества краснорожих я не видел никогда. Толстопузые мужики вперемешку с пышногрудыми особами вальяжно рассаживались по периметру столов, лениво обсуждая последние новости:

- Исаич лимон за месяц поднял, - сообщал один.

- Главное - пронюхать перспективу, - добавлял второй.

- Неправда, - возражал третий. - Важно, чтобы, когда ты поднимаешь, не опустили тебя.

- Замес - он и в Африке... - соглашался первый.

Разговоры дамочек слегка отличались по тематике. Низкорослая брюнетка с ярко накрашенными густыми губами, наливая в рюмку коньяк, доказывала соседке:

- Двадцатилетние, как молодое вино, молниеносно ударяют в голову. Но и выдыхаются быстро. Мой, например, совсем обурел: "Пора, - говорит, - нам с тобой зачинать". А то я без него не зачинала!..

Сидящая рядом толстушка с обвисшим лицом, кивала, складывая в гармошку три своих подбородка:

- Гиперужас! И откуда взялся твой наглец?

- Из Хамовников!

Маша, плюясь за кулисами, приказала мне держать себя в руках, дабы не наболтать лишнего. Я приклеил улыбку к лицу, и вышел к собравшимся. Мой первый монолог прозвучал торжественно и лживо:

- Дорогие друзья! В преддверии новых свершений в предстоящем году, позвольте поздравить... - И так далее. Диктор Кириллов поставил бы мне "отлично".

Предоставив слова для поздравлений партийным бонзам, я энергично удалился за кулисы, как Ильич, спешащий на субботник. У гримерки меня изловил трепещущий Ляпиков:

- Позволь тебя представить. Это - Павел Игнатьевич, заместитель министра неважно чего.

Рядом с ним стоял длинный, как жердь, мужчина в сером костюме. Он ткнул пальцем мне в грудь:

- Ты - чисто писатель?

- И грязно ругатель, - уточняю.

- А что ты написал? - Прищурился собеседник. Ляпиков толкнул меня локтем в бок: "Не оригинальничай!"

- "Нос" Гоголя читали? - Спрашиваю.

- А как же!

- Ну, вот, - говорю.

Павел Игнатьевич на мгновение задумался, потом криво улыбнулся:

- Жванецкий, блин... Я вот тоже песни пишу.

"Причем тут, - думаю, - Гоголь, Жванецкий и песни?" Ну, да ладно...

Павел Игнатьевич вытянулся во весь рост и, вдохнув полной грудью, запел на мотив рок-н-ролла:


Я купил тебе шубу -

Ты сама не могла.

Но вчера типа - тупо

Шуба дуба дала.

Шуба дуба!

Шуба дуба дала!..


В процессе исполнения певец неуклюже пританцовывал. Вероятно, тема сохранности верхней одежды волновала его не меньше, чем теория относительности - Эйнштейна.

- Ну, как? - Поинтересовался он, внезапно оборвав пение.

- Вас будоражит проблема качества шиншиллы? - Переспросил я.

- Нет! Там дальше куплет про моль, - разочарованно пояснил автор. - В том смысле, что она покоцала шубу, и куда смотрит "Гринпис"? Но у меня есть еще! - При слове "еще" из его гортани вырвалась глубокая отрыжка. Мы с Ляпиковым инстинктивно отпрянули, но Павел Игнатьевич подтянул нас руками к себе и томно продолжил музицировать:


Беса мент,

Беса мент мучил:

Жучил, и щучил, и крючил, и дрючил его!

Беса мент,

Беса мент мучил,

Но не добился от беса, увы, ничего!..


- Люблю творить закон как песню! - Заключил исполнитель. - Что скажете?

- Песни хороши, - говорю, - но вторичны. Похожи на татарскую "Йестырдым".

Ляпиков поспешил смягчить приговор:

- Художник имеет право на цитаты!

- Тогда цитируйте точнее, - твердо ответил я, отходя в сторону.

Маша мне высказала:

- Каждый мудозвон что-нибудь да пишет! Что ты с ними любезничаешь?..

Хмурый Ляпиков своеобразно пригласил к столу:

- Вас, конечно, зовут, но п...деть за едой не обязательно.

Есть не хотелось, а вот выпить...

Розовощекий лысач, сидящий напротив нас, назойливо предлагал Маше торталетки:

- Свежачок, мадам! Кстати, сегодня вечером я свободен.

Маша огрызнулась:

- Как? На вас же завели дело!

Лысач на мгновение сошел с лица, после чего вполголоса уточнил:

- Я уже разруливаю. А вы информированы...

На сцене, между тем, появилась группа "Кобзари". Я нехотя поднялся из-за стола и объявил артистов. Главный "Кобзарь" Леня Маневич пафосно провозгласил:

- Наш коллектив в полном составе вступает в ряды в "Единой России"!

Он уже занес руку над гитарным грифом, но тут на авансцену выскочила пожилая женщина восточной внешности. Резко вырвав микрофон из рук солиста, она сообщила:

- Я счастлива быть вместе с вами, хотя меня и ранили в бедро десять лет назад. Любовь к искусству я впитала с молоком. У меня муж Малого театра!..

Я ощутил внутренние заморозки. Директор "Кобзарей" Костя Перепелкин, с которым мы когда-то пьянствовали на гастрольных просторах, по-орлиному налетел на меня:

- Сань, привет! Что ты сидишь? Сделай что-нибудь! У нас самолет на Иркутск через два часа! Уйми ты эту блядь!..

- А ты знаешь средство? - Спрашиваю.

Ляпиков в это время выглядывал из-за кулис, беззвучно шевеля губами. Я набрался смелости и вышел к даме. Попытался перехватить у нее микрофон - бесполезно. Обнял за талию, чтобы увести со сцены - она вросла, как бамбук. Тогда, отыскав глазами звукорежиссера, я подал ему сигнал на экстренное отключение микрофона. Речь дамы грубо оборвалась на словах "я нахожусь на службе положений".

"Кобзари" тут же запели, лишив выступающую возможности продолжать. Мадам обожгла меня южным взглядом и возмутилась:

- Как вы можете? Я несу культуру в полном объеме!

- Смотрите, - говорю, - не надорвитесь...

Из-за спины до меня донеслось "хам, бля", но мне уже было все равно.

Костя Перепелкин возмущался:

- Мы только что приехали с концерта, а здесь нас даже не покормили! Мы для них - челядь!

- Зачем тогда вступили в партию? - Спрашиваю.

- Нам нужны заказы, гастроли на государственном уровне. Мы же - брэнд!

- Ты сам себе противоречишь.

Все это время Маша тайком таскала со стола блюда в гримерку к музыкантам. Она была похожа на кормящую мать. Ляпиков искоса наблюдал за ее перемещениями, но возразить не посмел.

После "Кобзарей" партийцы возжелали петь самостоятельно, и я объявил конкурс караоке. "Медведи" потянулись к микрофонам. Их голоса звучали как трубы на похоронах усопшего алкоголика. Маша нетерпеливо поглядывала на часы: долго еще? Ляпиков грыз ногти, временами нервно давая указания:

- Вон тот, в синей "тройке" еще не пел. Подключи.

- Да он пьяный! - Объясняю.

- Тем более. Только проследи, чтобы его не стошнило...

Минуты тянулись медленно. На сцену вышел мужской дуэт, переодетый под Верку Сердючку и Аллу Пугачеву. Размахивая патлами и виляя приклеенным бюстом, мужики артистично гримасничали, раскрывая рты ничуть не хуже прототипов. К скачкам подключилась вся пьяная компания.

Наконец, Ляпиков подошел ко мне и устало прохрипел:

- Путина можешь не изображать: они уже в зюзю.

- Мне же легче, - охотно согласился я.

По дороге к выходу к Маше прицепился уже знакомый лысач:

- Ну, так как, мадам?..

- Что? - Сурово переспросила Маша.

- Вы свободны?

- Смотря как трактовать, - ответила она. - Не имея отношения к одноименной радиостанции, я приветствую свободу как конкретно-историческое явление, определяемое уровнем развития производительных сил и степенью познания объективных процессов в природе и обществе. И, кстати: я очень даже замужем!..

Эта пламенная речь спровоцировала в "медведе" интеллектуальный кризис. Лысый согнулся в три погибели и, издав невнятный рык, метнул рвотные массы прямо себе на ботинки. Маша брезгливо отвернулась и, подхватив меня под руку, констатировала:

- Сглючило? Перезагрузи систему!

...Сразу после Нового года Андрюша Ляпиков вернулся в Америку и умиротворенно возлег на диван. А неделю назад сообщил, что на днях вновь собирается пойти в магазин за детскими вещами...


ЛОВЕЦ АТМОСФЕРЫ


Зато в апреле агрессивная среда расползлась по городу как чернильная клякса по промокашке. Развелось множество сумасшедших. Либо их перестали лечить, либо они сбежали. Один подошел и, глядя в глаза, заявил:

- Атаковать! Атаковать!

- Кого? - Спрашиваю.

- Фашистов. Они уже в Москве!

Маша ругалась:

- Зачем ты с ними встречаешься взглядом? Избегай!

Избегать не получалось. У станции метро "Пионерская" меня изловил уже другой, но такой же. Внушил:

- Черные оккупанты все скупили, включая тебя!..

Валечка успокоил:

- Они ловят атмосферу.

Через день привел знакомца из соседнего подъезда. Представил:

- Толик. Лидер молодежи.

Пожилой юноша лет сорока пяти, внешне напоминающий располневшего убийцу Чикатило, уточнил:

- Я чую атмосферу. Знаю, что в ней летает.

- И что же? - Уточняю.

- Да говно всякое! Моя мама даже сломала себе ногу. Теперь лежит и не высовывается.

Я был наслышан про демшизу, но подобной еще не встречал. "Чикатило", между тем, взгромоздился на кухонный стол и, открыв бутылку пива, провозгласил:

- Скоро всех будем сметать. Но я все равно за Израиль.

- Причем тут Израиль? - Спрашиваю.

- Он за нас борется. А маму жалко. Как думаешь, когда убьют Насраллу?

- Не знаю, - говорю, - но готовлюсь к спецоперации.

Толик вытянул руки:

- Видишь? Мои кисти очень сильные, потому что у меня нет стиральной машины.

- Не понял...

- Всю жизнь стираю вручную, и мощно накачался. Могу, если что, задушить правой клешней человек десять. Причем, одновременно.

Дело было в субботу, поэтому Маша поспешила мне на помощь: вышла на кухню и, осмотрев Толика, сказала:

- У вас штаны облохматились. Здравствуйте... Вам подшить?

Толик в нее тут же влюбился. Глаза его подернулись мутной пленкой, и жирные губы расплылись в похотливой улыбке:

- Женщине, так-скать, все можно!..

Маша обладает удивительной особенностью ставить ненормальных на место. Сумасшедшие перед ней трепещут. Одному из них она рекомендовала:

- Прежде чем орать, сделай три глубоких вдоха!

Он сделал, и заткнулся.

Мне же заявила:

- Пора взрослеть, а то ведешь себя как мальчишка. И лишь Валечка в силу пьяной близорукости воспринимает тебя всерьез!

...Она подшила Толику джинсы. Буйный демократ смирно сидел на кухне, прикрывая портфелем цветастые семейные трусы. Смущенно проговорил:

- Я бы тоже женился, но мама отругает. Вчера так избила меня палкой, что мозг ушибся.

- За что? - Спрашиваю.

- А я, когда выпью, пизданутым становлюсь.

- Тогда твоя мама права.

- Сколько лет твоей жене?

- Не интересуйся, - говорю мягко.

- А мне больше и не надо, - уточнила Маша, возвращая ему джинсы.

И Толик влюбился еще больше. Натянул штаны, признался:

- Я страстотерпец. В том смысле, что терплю всякие страсти. Вот и сейчас они разгораются и колышутся, а я понимаю, что - нельзя.

Валечка, протирая запотевшие очки, попытался сменить тему:

- Они - оппозиционеры. Власть матом кроют.

- Тогда они такие же лидеры, как и я - заключил Толик. - Моя обязанность - познакомить их с молодежью.

- Спасибо, - ответила Маша, - мы себе представляем.

- Напрасно, - укорил Толик. - Я вступил в организацию "Баррикада". И вам бы всем не помешало.

- Зачем?

- Баррикадироваться. Повсюду много молодых и горячих.

- Извини, - говорю, - но я уже не так молод, и ноги сжались в кулаки.

- Тогда разожми, и поехали!

Маша отказалась, а я поддался. Представительство движения находилось в районе проспекта Вернадского. Толик долго водил меня между железных гаражей, объясняя, что запутывает следы. Сообщил:

- Нас не любят менты. Могут всех накрыть, а сегодня - праздник. Новоселье в новом офисе. Так что познакомлю тебя с активистами. Кстати, мы пришли.

"Баррикада" располагалась в маленьком двухэтажном особнячке, окруженном гаражами, на втором этаже. Мы с Толиком поднялись по крутой железной лестнице, и очутились в узком пространстве между двумя дверьми. Толик нажал на кнопку звонка у той двери, что справа. Оттуда донеслось:

- Это кто еще приперся?

- Свои, - ответил мой провожатый, и дверь распахнулась.

Мы вошли внутрь помещения. Я увидел обшарпанные стены и облупившуюся побелку на потолке. Дверь же нам открыл высокий лохматый парень в джинсах и ковбойке. Разочарованно протянул:

- А-а, это ты... - И посмотрел на меня как на родителя, внезапно вернувшегося с дачи домой. - Здрасьте...

- И вы не хворайте, - отвечаю. - Толик мечтает нас познакомить.

- Меня зовут Эммануил Константинович Стасов. Проще - "Экстаз". А вас как?

- Облом, - говорю. - А, в принципе, неважно.

Толик объяснил, что Стасову негде жить, и что он органично вписался в тусовку молодых оппозиционеров, где теперь занимает видное место.

Углубившись в комнату, я обнаружил наличие в ней современной оргтехники, некоторого количества мебели, и около дюжины молодых людей, пьющих портвейн. Увидев нас, они возбудились:

- Какие люди!.. Толь, привет!.. Кого привел?..

Нам тут же налили пойло в пластиковые стаканы, и предложили присоединиться.

- Вы готовы к баррикадам? - Поинтересовался у меня "Экстаз".

Пытаюсь аргументировать:

- По-моему, бардака и так хватает.

- Бордели достали, - согласился он. - Будем осуждать и ркеонструировать. Вы в армии служили?

- Увы, да. Но причем тут бордели?

- Молодежь не желает превращаться в "груз двести". Согласны?

- Совершенно. С той лишь поправкой, что армия - часть системы. Стало быть, пора менять систему изнутри.

- Вы слишком глубоко роете! Это экстремизм! - Замахал руками "Экстаз". - Но мы мыслим в данном направлении. Плеснуть еще портвейна?..

Толик, между тем, обосновался в центре тепленькой компании юнцов, и горячо внушал:

- Я среди вас лидирую, потому что многое ловлю. У меня опыт. Налейте еще сто грамм, и я начну делиться!

Ему поднесли. Толик выпил, поморщился, совладал с отрыжкой и продолжил:

- Гнусная мразь беспочвенно почкуется в структурах! Мое существо, изрыгая естественное сопротивление, уходит во внутреннюю эмиграцию. А там, созревая, бурлит мысль.

Чернявая девчушка лет восемнадцати, глядя на него во все глаза, мятежно призналась:

- Эмиграция - это так тяжело!

- Но мысль плещется, - настаивал оратор. - И она уже готова экстрадироваться в ваше сознание. Будущее протеста - это протест будущего!..

Мне стало невыносимо скучно. Я направился к выходу, и, незаметно юркнув в коридор, тихо закрыл за собой дверь. Можно сказать, сбежал...

Я шел по шумной улице, перешагивая через грязные лужи, и думал о том, что, наверное, никогда не пойму новое поколение. Возможно, именно в тридцать восемь лет человек вступает в период между молодостью и старостью, когда юношеская глупость начинает раздражать, а мудрость еще не доступна? А, может быть, я сам - глупец, прикрывающийся никчемным опытом?

...Маленький злобный человечек шнырял у станции метро, дискутируя сам с собой:

- Договариваться!.. Договариваться!.. А то хохлы приедут на лошадях... Будет стрельба... Так что - договариваться!..

В атмосфере носилось ощущение неотвратимо надвигающегося дождя. Серого, колючего и холодного. Грубые бетонные строения высились как многоокие гиганты. И в их глазах горело бесстрастное торжество большого над ничтожным.


СУДНЫЕ ДНИ


Сначала Маша вернулась с работы вся в слезах:

- Меня увольняют.

- За что? - Ужаснулся я.

- За Порнухина. Он у нас новый сотрудник с какими-то жуткими связями. Сегодня он подстерег меня в лифте и нахамил.

- Как именно? - Я налил в рюмку валерьянки, протянул ей.

- Спросил: "Когда трахаться будем?". А я его послала.

- Правильно сделала, - говорю. - И что дальше?

- А ничего. Порнухин, черт, побежал к редактору, а тот меня вызвал и сказал, чтобы писала заявление.

- В милицию?

- По собственному желанию! - Маша громко разрыдалась. - На что мы теперь будем жить?..

Я набрал номер Хайкина. Тот ответил тоном преуспевающего негодяя:

- Сань, перезвони через минутку. Или повиси на трубе...

- Я тебе что: Есенин? - Вспылил я. - Ответь немедленно, что там у вас происходит?

- А что такое? - Искренне удивился он.

- Кто такой Порнухин, откуда он взялся, и почему из-за его домогательств увольняют мою жену?

- Впервые слышу. - Хайкин явно "включил дурака".

- Хочешь, чтобы я приехал? - Недобро спросил я.

- Это не обязательно. Я все выясню и перезвоню.

- И не вздумай забыть! - Страшным голосом предупредил я, после чего швырнул трубку.

Спустя пять минут Хайкин сообщил:

- Произошло недоразумение. Егор Порнухин, действительно, неординарный человек. У него дьявольские связи.

- Даже не сомневаюсь, - прошипел я.

- Он нам нужен. Так что придется чем-то жертвовать.

- Моя жена - не вещь! - Во мне лопнула внутренняя пружина, вызвав реакцию ненависти. - Она подаст на вас в суд!

- Редактор просит покончить с этим полюбовно, - изворачивался Хайкин.

- Он еще и требует любви?! - Бушевал я.

- Успокойся. Предложение вполне соответствует моменту. Мы готовы оплатить ей отпускные. Суд не поможет уладить проблему. Ты же понимаешь...

Убийственное "ты же понимаешь" свойственно всем подлецам. Они обожают насиловать, используя именно этот аргумент. Иногда добавляют "мне очень нужно". Просто выставляют в интересную позицию и делают с тобой что хотят.

- Не хочу понимать! - Взревел я так, что мой слух уловил чужой голос, отлетевший от стены.

Я едва не разбил трубкой телефонный аппарат:

- Уроды! Подонки! - Потом взял себя в руки. - Машенька, не переживай. Я что-нибудь придумаю...

- Придумаешь? - Всхлипывая, эхом переспросила Маша. - Что ты можешь сделать? Помнишь свой проект о вакансиях?

- Причем здесь это?

- А при том, что один олигарх делает на телевидении твою программу. Я анонс слышала по радио. Вчера, в парикмахерской. Просто не хотела тебе сразу говорить...

Лучшего времени она найти не могла. Кровь моя вскипела, испарилась, и конденсатом осела на глубине души.

- В суд, - зашептал я, повторяя как полоумный, - в суд, черт возьми!..

- В высший? - переспросило Машино эхо.

Я опустился на кровать, обнял жену, погладил ее рыжие волосы, подстриженные под "каре".

- Теперь мы оба безработные, - прошептала Маша. - Меня уволили, а тебя обокрали. Этот нувориш выждал два года, и сейчас делает себе социальный пиар. А мы - просто нищие...

Ночью у нее открылось сильное кровотечение, пришлось вызывать "скорую". В больнице круглый плешивый доктор, качая головой, попенял:

- Что же вы довели женщину до стресса?

- Я?

- А кто? Она потеряла ребенка.

- Ребенка?

- Вы не в курсе? Она была беременна. И теперь неизвестно, сможет ли вообще иметь детей. Только не говорите ей об этом. Вы в курсе, что наши услуги - платные?..

Я должен был его убить. Или кого-нибудь другого. Но кого? Хайкина? Ублюдка со связями? Всесильного вора-олигарха?..

Но вместо этого я опустился на больничную кушетку, что стояла в коридоре, и беззвучно заплакал. Где-то надо мной раздался голос "круглого" врача:

- Нинель Аркадьевна, валерьянки...

Утром Машу выпустили. Я увидел ее лицо, хрупкую фигуру, двигающуюся по коридору медленно, как в рапиде. Подбежал к ней, осторожно приобнял за плечи:

- Как ты, милая?..

- Поехали домой, - вполголоса сказала она. - Лучшее сегодня невозможно.

- Держись, родная. Только держись...

Валечка, встретив нас на пороге, едва не выронил из рук тарелку с яичницей:

- Слава тебе... дык...

Он долго бродил по коридору как неприкаянный, пока не набрался смелости постучать в нашу дверь:

- Сань, это... Тут новости... Выйди на кухню...

Я вышел, предварительно накрыв Машу клетчатым шерстяным пледом.

- Что стряслось? - Спрашиваю.

- Общая ломка, - с боязливой уклончивостью ответил Валечка.

- Я в курсе, - говорю. - Что конкретно?

- Через три месяца ломают мою "хрущевку".

- Буду искать варианты.

Он кивнул:

- Я ж не виноват. - И, хрипло вздохнув, спросил: - Как там она?

- Выберемся. Хотя и не факт.

Валечка виновато опустил голову и обреченной походкой поплелся в свою берлогу. Оттуда донеслось неистовое:

- Дык!.. блядь!..

Я вернулся к Маше. Она лежала лицом к стене. Я снова погладил ее по непричесанной рыжей головке, и банально утешил:

- Я что-нибудь придумаю. Устроюсь в магазин грузчиком.

- Ты хилый, - возразила она, поворачиваясь ко мне, - еще грыжу наживешь. Только не делай глупостей.

- Не буду. Обещаю...

Она уткнулась лицом мне в живот и уснула, посапывая, как обиженный младенец.

Как же я перед ней виноват! Сколько нервов я вымотал ей, мечтая о своем глупом выходе на площадь! Что бы я там сказал, и кто б меня услышал? Ленин и живые мертвецы за кремлевской стеной? Народ? Страсбургский суд по правам человека?..

Всю жизнь я работал, не воруя ни копейки и не давая взяток. Подметал мостовые и торговал пеньюарами в парикмахерских, вел концерты и писал рассказы, служил в армии и вызволял из тюрьмы приятеля, укравшего кусок мыла в магазине. Конечно, на мне множество грехов. К примеру, эгоизм. Но его отсутствием может похвастаться лишь самоубийца. Отчего человек не может состояться в собственной стране? Почему страх затмевает здравый смысл человеческого существования? И кто, наконец, утвердил подзаконные акты, не совместимые с самой жизнью? Назовите мне имя этого подлеца, и я передам его Всевышнему на Страшном суде! А пока - судите меня, сколько хотите, нарекайте неврастеником, презирайте пафос громкого отчаяния! Воздвигайте памятник убожеству, втаптывая в грязь остатки чужой совести! Да кто вы такие?..

Осознаю, что никогда не получу ответа. Риторика - прибежище истеричных философов. Но лишь свинья счастлива наличием желудей, не разбираясь в апельсинах! И конец ее на бойне, - бесславен...

Последний день моей свободы завершился, и я дал обет молчания, дабы не сойти с ума. Я больше не выражу протеста, не выскажу личного мнения и не стану бороться за справедливость, даже если позовут. С сегодняшнего дня мне все равно. Я надену на себя пошлую маску обывателя и пойду пить чай с бубликами. И пусть все катится к чертям!..

Все! Конец конферанса!..

...Сумрачная туча наплывала на ослепительно красное солнце. Завтра обещало быть серым и холодным. Кончалось лето 2006-го. Впереди бесформенным туманом плавало будущее. За стеной слышались пьяные всхлипы Валечки: "Сломают, суки... Дом как жизнь сломают... Выселят в Подмосковье!.. Чтоб им всем!..".

На кровати лежала любимая женщина. Ее измученное лицо было бледным, губы слегка приоткрыты. Я склонился над ней и поцеловал - незаметно, чтобы не разбудить.

Потом сел к компьютеру, и набрал название нового романа...


март - август 2006 г.


45