# Мозаика жизни заурядного человека

Павел Павлович Шаров

Жизнь человека в СССР, написанная в форме рассказов, увлекательных, веселых и грустных, лирических и драматических.

Мозаика его жизни


С тех самых времен, когда наша жизнь, жизнь всего Российского общества так резко и, пожалуй что, безжалостно изменила свое направление, я неустанно призываю людей старшего поколения писать воспоминания. Мы сейчас живем в период, когда история государства не только в очередной раз недобросовестно переиначивается, но и во многом искажается, извращается, оболгивается. И потому как не нам, современникам, рассказать правду об узнанном и пережитом, тем самым оставить след, мазок на полотне, где запечатлевается истинная история. Именно благодаря подобным мазкам-воспоминаниям мы теперь имеем возможность по крупицам восстановить подлинную историю наших предков. Но пройдут сроки, и уже наши благодарные потомки о сегодняшнем времени будут судить по тем воспоминаниям, что оставим им мы.

Павел Павлович Шаров один из тех, кто на такой труд отважился. Но прежде, чем приступить к написанию этих своеобразных "мемуаров", он прожил удивительно активную, насыщенную событиями и свершениями жизнь. В нее, эту жизнь, вобралось многое - учеба в Горьковском Университете на радиофизическом факультете (а ведь подумывал и убежать в артисты), спортивные достижения и участие в КВНах, защита кандидатской диссертации и работа на предприятии сначала рядовым инженером, а затем и руководителем. И все-таки главное в книге не подведение каких-то итогов, не оценка достижений (хотя излишне скромничать автору нечего), а передача читателю того ощущения жизни - смешанного, чувственного, полнокровного - что сам автор испытал и пережил. Несмотря на то, что автор назвал книгу "Мозаикой", в своем внутреннем, подтекстовом содержании она достаточно цельна и монолитна. Эпизоды жизни, поведанные читателю, складываются в единую картину прожитого. И что самое ценное - доносят ощущение этой жизни со всеми радостями и печалями, поражениями и победами. Книга достойна, чтобы ее издать и представить на суд взыскательному читателю. Потому что Шарову в ней удалось главное - сделать читателя соучастником, сопереживателем случившихся когда-то давно событий.

При нашем первом знакомстве Павел Павлович как-то несколько неуверенно посетовал, что мол я конечно не писатель, но уж что получилось, то получилось. Прочитав рукопись, теперь я могу заверить будущих читателей - хорошо получилось. И те, кто откроет эту книгу, я убежден, не пожалеют о потраченном на ее прочтение времени. Потому что автор "Мозаики жизни" незанудно рассказывает о своих жизненных перипетиях, выбирая из них самые яркие куски, события, буквально окунает читателей в атмосферу происходящего. При этом каждый рассказ сдобрен ненавязчивым юмором, располагающим к сопереживанию и соощущению.

Не знаю уж почему, но мне всегда было ближе, интереснее читать воспоминания, посвященные 50-60 годам ушедшего века. Видимо это связано с тем, что именно в эти годы я сам в силу своего возраста жадно впитывал в свое сознание, свое сердце те впечатления, что неотрывно мне сопутствуют вот уже многие и многие годы. Во мне живет неутешная, буквально чувственная ностальгия по исчезнувшему куда-то времени, когда у нас "на Ярмарке" за "красными домами" и храмом были большие озера "Цыганка" и "Мещерское", когда мои одноклассники по 176 канавинской школе жили в бараках бывших сибирских пристаней на берегу Волги, в домах "Германия", "Мельничный", "Комунстрой", "Главсоль" и т. д. - в тех же бараках, только уже у нас на Стрелке и где мне столько раз в детстве приходилось бывать. И терлись на волнах бортами друг о друга большие просмоленные деревянные лодки, гроздями связанные цепями и прикрепленные к берегу недалеко от старого канавинского моста. И длинные плоты шли по Волге вниз, а "отставшие" бревна мужики цепляли с лодок баграми и тянули на берег. За лето таких неимоверной тогда для меня длины и толщины бревен на берегу скапливалось много, и мы пацаны после купания лежали на них - теплых, высохших - вдыхая разогретый, неисчезающий, кружащий голову запах леса, исходящий от них. Много, слишком много навеяли мне рассказы-воспоминания Павла Шарова. Уже за одно это я мог бы душевно и искренне поблагодарить автора. Но это было бы не совсем честно по отношению к книге. Ибо она самодостаточна, и читая ее невольно погружаешься в открывшийся в ней мир, как в свой собственный. Словно это ты сам катаешься на буфере трамвайного вагона (а я и катался!), это тебя добры молодцы тащат в отделение милиции для "подписания" протокола (а меня и таскали, и выдуманные протоколы стряпали, только именно против меня, а затем отсылали их в школу или в детскую комнату милиции), это у тебя грипп, а надо бежать на соревнования (меня из-за температуры с подобных районных школьных соревнований сняли). И похожего, таких жизненных совпадений в наших (не только моих с автором, но и ваших, будущий читатель) множество. Читайте и убедитесь сами.

Но повторюсь - книга и самодостаточна. В своей документальной основе она имеет личностные достоинства. В подтверждение своих слов приведу вот такой отрывок из рукописи: "Отношение мое к женщине всегда было как к божеству. Даже когда божественный образ разрушался отсутствием природной красоты или, мягко говоря, некачественным поведением, все равно я относил их к разряду людей, которых ни в коей мере нельзя обижать или расстраивать... В юности и, как это ни странно, в детстве мне часто приходилось смотреть в глаза опасности вообще и в глаза носителей опасности - крепким мужикам - в частности, но никогда я не мог открыто взглянуть в глаза женщине, особенно зрелой женщине, боясь, что она отгадает бурлящий вулкан желаний, созревающий во мне. Однажды, изображая влюбленного при фотосъемке, я посмотрел в глаза позирующей девушке, которая действительно мне нравилась. Я увидел, как она стушевалась, и мне даже показалось, испугалась моего взгляда."

Хотя и не удержусь, чтобы не упрекнуть автора вот в чем. Конечно, над прошлым не грешно по доброму иронизировать, но только хотелось бы и серьезные "по большому счету" оценки услышать. Я понимаю, что в задачу "Мозаики жизн" это не входило изначально. И все-таки... Когда во время наших встреч мы обсуждали с Павлом Павловичем многие серьезные вопросы от экономико-политических до духовно-исторических, он неизменно оказывался пытливо-любознательным, жаждущим во всем разобраться человеком. Что же, может быть, в продолжение книги эти свои качества он еще сможет раскрыть в полной мере. Конечно, нуждается книга и в серьезной редакторской правке. Но это все мои личные дополнительные пожелания, а пока мне хочется только отметить, что это уже четвертое книжное издание П. П. Шарова. До него выходили сборники стихов, шутливых миниатюр и отдельно пьеса в трех действиях "Знакомая скамейка". Все это говорит о довольно разносторонних литературных пристрастиях автора. Павел Павлович в литературе считает себя человеком случайным. Ну, это-то, как говорится, время рассудит. Пока же можно отметить только одно - первая большая книга прозы не оказалась тем блином, который ругают, что он комом.


Валерий Сдобняков

Главный редактор журнала "Вертикаль ХХ1 век"


От автора


Время, время. Годы вереницей проходят, проходят безвозвратно. В свободные минуты память все чаще и чаще возвращает меня в прошлое, "в события давно минувших дней", когда можно было легко догнать дребезжащий трамвай, запрыгнуть на его подножку и помахать рукой ей, одной из тех, которых знал, и чей облик потом потускнел, затерялся в лабиринтах уже забытых перипетий жизни. Когда все было в первый раз: и первая прогулка под ручку с божественным существом, и первый шлюпочный поход в составе спортивной школы, и первый "эх, ай, ай!", полученный между глаз в схватке за "правду".

Фрагменты воспоминаний возникают в памяти, как яркие вспышки, один за другим. Их много, они лезут в голову, нагромождаясь друг за другом.

"А вот это, помнишь?

А вот про это? А вот еще".

Они воспроизводят прошлое вне хронологической последовательности, как перемешанные фотографии, отпечатки разных моментов прошлого. Попытка упорядочить, уложить их в хронологический порядок, чтобы запечатлеть на бумаге в виде мемуаров, приводит к стиранию яркости этих вспышек, картины становятся серыми, тусклыми и малоинтересными, как доклад председателя профкома на профсоюзном собрании.

Вот почему я решил просто дать краткие описания этих фрагментарных фотографий прошлого по мере их возникновения в памяти, а уж потом расположить их в хронологическом порядке, не связывая их между собой какими-либо философскими рассуждениями. Пусть это будет ряд мелких рассказов о разном: о смешном и страшном, о душещипательном и грустном, как поблескивающие с разных ракурсов разноцветные осколки прошлого.

И пусть они уложатся в начале в одну небольшую брошюру, потом в другую, третью, и пусть этих брошюр будет столько, сколько было интересного в жизни, и сколько сумела сохранить память. А потом эти брошюры сложатся в книгу, отображающую жизнь заурядного человека в насыщенном событиями двадцатом веке и начале двадцать первого.

Чтобы описать жизнь во всей ее полноте и разнообразии, нужно написать бумажный папирус длиною в жизнь. Это невозможно. Но если из отдельных, по-разному отражающих события осколков, создать мозаику жизни, то можно понять, как жил человек, какими интересами и желаниями.

Мне хочется, чтобы мои внуки поняли меня, прочитав эту книгу. Я хочу быть рядом с ними в их восприятии этих моих воспоминаний.


Шаров П. П.


ПРОЛОГ


Забег длиною в жизнь


Мальчик! Мальчик родился!

Ой, какой веселый, какой энергичный! Вот он уже в ладушки играет, а вот - в мячик, а вот - в футбол, а вот уже - в баскетбол.

И вот он уже не мальчик, он уже юноша, он мужчина. Бежит, бежит завоевывать мир. Бежит по бесконечным дорогам познания, преодоления. Вот храм науки - Университет. Зашел, познал одну из граней многогранного мира и побежал дальше.

Справа Церковь - пробежал, слева Мечеть - пробежал, пробежал Храм баптистов, Синагогу. Люди в храмах не торопятся, они молятся.

"Что это? Для чего это?"

Некогда, побежал. Стоп! Женщина! И вот, бегут уже вдвоем, потом втроем, вчетвером. Надо детей поднимать, а для этого надо бежать. А вот, уже внуки. Их тоже надо поднимать. Ведь дети еще по настоящему бегать не научились. Внуки - тем более. Значит, надо бежать.

Вот и восемь десятков, девятый пошел, подруги уже нет, дети и внуки рассыпались по миру . А он? Он спотыкается, но все еще пытается бежать.

"Нет! Больше не могу! Все! Набегался. Надо остановиться, надо пройтись спокойно. А кругом, какая красотища! Это вот что? Дуб или клен? Не знаю. Вот осину от березы отличу, а рябину от калины - с трудом. Ой, какой цветочек! Как его зовут? Розу, гвоздику знаю, сам когда-то дарил. А из полевых цветов ромашку знаю. Даже когда-то гадал по ней: любит, не любит, любит не любит...любит! А эти не знаю. А как они пахнут? Вот этот, красивый, а не пахнет - открытие. А вот травка зеленая. Мягкая какая! Уже закат, солнышко садится. Как красиво! Подожду до рассвета, он, наверное, такой же красивый. Да, вот он Рай, для которого и создан человек. Или наоборот? И я в нем жил, не замечая красоты, потому что всю жизнь бежал мимо. Ну, что ж, пусть хоть финиш будет прекрасным".

"А это что сзади шевелится? Ой, больно! Красный, с клешнями, глаза выпучил. Неужто рак? Да отвяжись ты! Надо снова бежать! Не отстает, гад. Так и норовит сожрать. Уже вцепился! Нет, нет, надо оторваться. Оторвался. Бежать, надо убежать от этого кошмара!"

Все! Устал! Силы на исходе. Ну, еще, еще шаг. Впереди обрыв. Сзади наползает это прожорливое чудище.

"Что делать? Прыгнуть вниз, в пропасть? Выстрел в висок и все будет кончено. Но там, внизу темно, а хочется туда, вверх, к свету. Но туда - только через муки."

А этот уже рядом. Красное чудище с клешнями делает последний рывок, означающий финал трагедии.

"ГОСПОДИ, ПОМОГИ!!!"

Откуда-то взялись силы. Схватив чудовище за протянутую клешню, рванул его в сторону пропасти, и оно исчезло там, в темной глубине.

"Что это было? Значит, это еще не конец? Значит, свыше дано блаженство полюбоваться этим миром, мимо которого пробежал?

БЛАГОДАРЮ ТЕБЯ, СОЗДАТЕЛЬ!"

И он с благодарностью устремил взор туда, в голубое небо, где в утренних лучах согревающего Солнца веселились, преображаясь, белые, белые, кудрявые облака.


Книга первая


Юность беззаботная


Эх, ай! ай!


Знакомо ли вам чувство потерянного времени? У каждого есть это самое потерянное время. Только одни замечают это, а другие из за отсутствия времени не обращают на это внимания.

Вы отдыхаете где-нибудь в санатории. Целый месяц кайфа! Первые дни много впечатлений. Две недели крутит водоворот событий санаторной жизни. Затем начинают повторяться ситуации. И вот когда они - эти ситуации - начинают повторяться и наступает явление потерянного времени. Оно начинает "пролетать". Вторая половина месяца пролетает незаметно. Не за что зацепиться памяти. Почему? Да потому, что время в нашем восприятии измеряется событиями, впечатлениями, а не часами, сутками. Когда эти события становятся похожими друг на друга - время пропадает, стрелки крутятся вхолостую.

А вот испытывали ли вы состояние, когда мгновения становятся длинными? Стрелки останавливаются, а ваши ощущения нагромождаются друг на друга. Для окружающего мира и окружающих прошли незаметные две-три секунды, а вы прожили за эти две-три секунды проштампованную в памяти часть жизни и можете рассказывать об этом сколь угодно долго.

Я летел в воду со спортивной вышки вниз башкой. С такой высоты в первый раз. Первую половину тех семи или восьми метров (я уже не помню) я пролетел в страшном напряжении, дыхание остановилось. Я видел, как приближается вода, и мне казалось, что все происходит как в каком-то замедленном кино. Вдруг я увидел в том месте, куда я должен войти вытянутыми вперед руками и втянутой головой другую голову, медленно появляющуюся из под воды. Прямо череп в череп. Сейчас моя голова приблизится к воде, а его как раз в это время окажется на ее поверхности. Бух! - и два ореха расколются.


Мы бегали по сооружениям спортивной станции Динамо и норовили залезть на вышку. Здоровый дядя с какой-то повязкой на руке не пускал нас туда, так как водная станция готовилась к проведению тренировок спортсменов, а может быть, к соревнованиям. Мы - человек пять пацанов, улучили момент, когда дядя отвлекся, чтобы перекрыть доступ на станцию, и полезли на вышку. Первая высота - три метра - нас не впечатлила. С такой высоты мы неоднократно прыгали, залезая на борт причаливших пароходов. Мы полезли на вторую ступень - пять метров. Это была уже высота. Но тоже терпимо. В это время над уровнем пола показалась усатая физиономия дяди, влезающего к нам по лесенке. Пацаны попрыгали в воду, а мы с Ленидкой полезли выше. Надо же побывать! На такой высоте мы были впервые. Сердце сжалось. По телу прошла какая-то дрожь и слабость. Появилась голова дяди. Ленидка зажмурился и прыгнул солдатиком. Я не решался. Дело в том, что солдатиком я никогда не нырял. Первый раз когда-то прыгнул вниз головой - так и пошло. Дядя тем временем весь вылез на площадку и готов был меня схватить. И тут я прыгнул.


Итак, я увидел выплывающую Ленидкину голову. Это и было то время, доли секунды, которые растянулись у меня в мучительном размышлении. Сначала появилась мысль "Эх ай! ай!", потом более осознанные размышления о последствиях этого Эх ай! ай!

И, наконец, разработка способа минимизации последствий этого, Эх ай! ай! Мозги работали лихорадочно, как автомат, пытаясь найти решение. И оно было найдено. В последний момент я дернул головой в сторону, подставив под удар вместо головы плечо. Моя шея при этом вскользь встретилась с плечом Ленидки. Когда мы всплыли, я не мог повернуть голову влево, а он, соответственно, вправо. Обошлось растяжением жил и продолжительным гулом в головах. Целый месяц мы ходили с повернутыми головами, пока, наконец, пацанячья молодость не выправила нам шеи.


Крепкий лоб - залог пробивной способности


"Если что уж я решил, так выпью обязательно" - сказал великий бард нашего времени Владимир Высоцкий. Вот этот девиз: "решил - сделай" я и взял на вооружение в начале своего жизненного пути. Решил, выпил и... на карачках. Правда для исполнения решений требуется иногда делать несколько заходов. Решил я, например, что настоящий мужчина должен обязательно переплыть широкую реку, Оку или Волгу, прыгнуть с парашютом и, наконец, выяснить на практике что же это такое - быть мужчиной. Оку почти в самом ее широком месте, в районе Тобольских казарм, еще в юном возрасте я переплыл в один день туда, потом обратно и, так уж сложилось, проделал все это еще раз. С парашютом, хотя и не с самолета, а с вышки, прыгнул, не дожидаясь пинка инструктора. Что касается становления настоящим мужчиной, то есть жениться - тут я несколько повременил, но все-таки сделал - в тридцать пять лет.

Так и повелось: решил однажды и... рано или поздно выполнил. "И что это за такая пробойная сила такая?" - думал я и, наконец, понял: пробойная сила эта заложена в лобной части моей плоской лицевой панели. А для того, чтобы оно, это самое лобное место, было крепким, его надо было тренировать, то есть попадать в такие ситуации, когда лоб испытывался на крепость столкновениями с различными твердыми предметами.

Еще в детстве зимой мы, пацаны, цеплялись металлическими крючками за детали трамвая или автомашины и с гиканьем неслись на коньках, а иногда и на лыжах от пункта А до пункта Б, Однажды кто-то прицепил к трамваю длинную проволоку и трамвай поволок человек двадцать будущих чемпионов или инвалидов - кому как повезет. Я был в этой цепочке последним. Когда трамвай, двигавшийся от макаронной фабрики до молочного завода, сбавив ход, подходил к остановке, мне наскучило это еле-еле передвижение, и я выехал на момент из-за спин товарищей в сторону, чтобы посмотреть далеко ли до остановки. Посмотреть я не успел. Я успел только выехать, выехать навстречу столбу и встретиться с ним, как вы сами понимаете, этим самым лобным местом. Когда я очнулся, вокруг меня толпилась вся группа из двадцати человек, каждый из которых считал своим долгом дотронуться до здоровой шишки, выросшей на моем лбу и произнести: "Вот это фонарь!"

Второй раз я испытал подобное воздействие между глаз, когда ехал на трамвае из школы мимо детской больницы. Ехал на трамвае - это значит на буфере. На этот раз металлическая балка, на которой лежало буферное сочленение, висела на цепях, и буфер вместе с этой балкой болтался из стороны в сторону. Я стоял на этом буфере, опершись на трамвай спиной, и с интересом наблюдал, как из-под меня выныривает и уходит вдаль трамвайная линия. Вдруг трамвай резко качнуло, буфер поехал по металлической балке в сторону и я полетел, не успев сориентироваться, вниз. Вниз - это значит лбом об рельсу. Мне показалось, что рельса зазвенела, как один из музыкальных инструментов в оркестровой яме оперного театра. Лоб выдержал. Шапка стала мала и слезла на затылок.

А тренировки продолжались. Когда я учился уже в седьмом классе, я во всю танцевал с знакомыми и незнакомыми девушками. На танцы ходили к военному клубу напротив Тобольских казарм. Зимой танцы были в самом клубе, где в духовом оркестре играли воспитанники военной части: Мартьянов и Лев Ховрин - ученики нашего седьмого класса. Летом танцы были на летней площадке за клубом под радиоусилитель. Так вот, однажды летом группа парней ехала а трамвае от макаронной фабрики до Тобольских казарм. На трамвае - это значит, как я уже говорил, на буфере. На этот раз нас было трое. Я стоял спиной к трамваю, а двое - лицом к нему, уцепившись за оконные рамы. Перед самой остановкой трамвай опять таки качнуло, и буфер съехал в сторону. Вся компания полетела вниз. Только по разному. Двое из нас видели, куда летели, а я - нет. Извернувшись я приобрел положение лицом вниз и очередной раз поцеловал лбом рельсу. Вместо звуков вальса я услышал шум, который через много лет, уже будучи радиофизиком, я назвал бы широкополосным. А тогда меня мало интересовал спектральный анализ возникшего шума. Меня интересовало другое - как теперь напялить на лоб фуражку, чтобы скрыть выросший на лбу рог. Фуражка не лезла.

- Холодное, холодное надо приложить - беспокоились по поводу моего внешнего вида товарищи.

А где его взять, этого холодного? Наконец, решили. Двое взяли меня за ноги, а я руками пошлепал по луже, заходя туда, где поглубже. Найдя удобное место, я стал периодически опускать лоб в лужу. А потом отжиматься на вытянутые руки. Повторив это упражнение несколько раз, и убедившись, что шишка на лбу не проходит, я все-таки пошел на танцы, решив, что "черт с ней, с внешностью. Лишь бы человек был хороший".

Были, конечно, и менее опасные ситуации, но не менее смешные. Я помню, как я бегал за Валькой Локалиным по партам, чтобы догнать его и дать сдачи, желательно в размере, превышающем основную оплату. Валька увернулся и выскочил в коридор, захлопнув за собой дверь. Когда я подбежал к двери, она вдруг открылась, и мой лоб ощутил неожиданный удар Валькиного кулака. После последующих процедур примирения противоборствующих сторон, я стоял в туалете над раковиной умывальника и отмачивал очередную шишку на лобном месте. Посчитав процедуру законченной, я подошел к двери, чтобы выйти в коридор. А надо сказать, что дверь эта открывалась не наружу, как это обычно принято дверям, а наоборот - внутрь. Так вот, когда я подошел к двери, кто-то из заигравшихся балбесов, убегая от погони, со всего маху двинул ногой в дверь. Дверь взвизгнула петлями и, соответственно, двинула меня в лоб, да так, как не двинул бы чемпион мира по боксу. Я отлетел к сидячим местам и, когда ко мне вернулась ясность ума, понял, что самое тренированное место у меня - это лоб. И этим, пожалуй, можно гордится.


Во, нырнул!


Я всегда любил нырять в воду. И нырял всегда вниз головой. Однажды в лесу мы, пацаны, обнаружили небольшое озеро, а на высоте метра в полтора - деревянный помост. Когда-то этот помост был изготовлен для того, чтобы с него стирать белье в озере, но озеро со временем усохло, и помост вырос в высоту до полутора метров. Мы, естественно, начали с него прыгать в воду. Я забрался на помост и нырнул в воду вниз головой. Нырнул глубоко. Стал выныривать, а меня со всех сторон как схватит кто-то колючий, и не пускает. Стал защищаться. Схватил это что-то за лапу, а это лапа от старой срубленной ели. "Во чудеса! Надо ретироваться". Я снова нырнул в глубину, развернулся в обратную сторону и на этот раз вынырнул на поверхность.

- Пацаны! Осторожно! Тут елки свалены - крикнул я остальным.

С тех пор я всегда думаю, прежде чем прыгать, особенно, если вниз башкой.


Проверка на лояльность


В июле 1951 года я - будущий абитуриент Горьковского Госуниверситета, обогреваемый лучами жаркого июльского солнца, торопился в ГГУ на обзорную консультацию по литературе. Соскочил с автобуса на площади имени Горького, добежал до кафе напротив дома Связи, затем - по улице Свердлова до аптеки, что на углу улицы Свердлова и улицы Воробьева, и затоптался на перекрестке, ожидая пока проедут легковые машины. Напротив, по улице Воробьева - огромное многоэтажное здание, которое представлялось загадочным для многочисленных законопослушных граждан и вызывало дрожь в коленках у тех, кто когда-либо побывал в нем за нарушение всеми нами уважаемой Социалистической законности. В этом доме располагались "Органы". И когда какая-нибудь бабушка наставляла своего непослушного внучонка, у нее иногда неожиданно вылетало: "смотри у меня, а то на Воробъевку заберут". Слово "Воробьевка" у всех жителей ассоциировалось с этим загадочным домом и его "Органами". Я топтался, пережидая поток автомобилей и рассматривая огромный лепной портрет Дзержинского на стене углового здания рядом с основным, воробьевским. Сторона углового здания, обращенная на улицу Свердлова, являла собой вид обычного жилого помещения. Сторона же по улице Воробьева представляла собой стену без единого окошечка, и во всю эту стену красовался указанный выше лепной портрет Дзержинского. На фоне этого огромного портрета малюсенькая дырка, представляющая собой закрытый дверью вход в нутро этого здания, была совершенно незаметна. Эта дырка как-то уж слишком котрастировала с широкими дверями основного воробьевского здания, за которыми просматривалась вооруженная охрана в военной форме.

Когда поток машин кончился, я в несколько прыжков стал пересекать улицу Воробьева. Последний прыжок оказался незаконченным. Верхняя часть моего тела была вдруг стиснута двумя амбалами в штатском, а нижняя продолжала по инерции бежать по воздуху, выделывая ногами мельтешащие движения, как на велосипедной гонке. Я не успел пискнуть, как дырка под портретом Дзержинского поглотила меня, и я оказался там, откуда по своей воле никто, по-видимому, не выходил. Меня поставили на твердую поверхность цементного пола, дали легкого, ободряющего пинка, указав таким образом направление движения, и я потопал. Так же вежливо меня попросили повернуть налево и двигать вдоль по коридору мимо ряда закрытых кабинетов. Из одного из кабинетов озабоченно выскочил тридцатилетний мужик с низким лбом, ртом почти до ушей, выдвинутой вперед нижней челюстью и сдвинутым набекрень беретом. Я чуть было не поздоровался с ним, потому что, на какую бы танцплощадку я ни приходил, везде я налетал на этого шустрого плотного мужика с обезьяньей рожей под сдвинутым беретом. Это был единственный человек из сотен танцующих, которого нельзя было не запомнить. "Чекист должен видеть всех, а его - никто" - подумал я - "что же тут этот светофор делает?"

Меня ввели в небольшой кабинет. За столом сидел крепкого сложения мужчина лет сорока. Рядом - молодой, судя по всему, помощник. Сбоку на жидком стуле, поскрипывая чем-то, пристроился невысокого роста усатый толстячок одной из южных национальностей. Толстячок показывал на высокого молодого парня, сидящего у стены напротив.

- Вот так и получилось - объяснял толстячок - не успел оглянуться, а он у меня туфли и спер.

Рядом с предполагаемым жуликом сидел такой же, как я, взлохмаченный пацан, и недоуменно таращил глаза на начальство за столом. Меня посадили рядом с "жуликом" с другой стороны от "взлохмаченного". Улучив момент, когда начальство вместе с толстячком уткнулись в протокол, предполагаемый жулик пихнул меня в бок и показал руками, чтобы я не расписывался. Наконец, формальности за столом были уточнены, и начальник уставился на меня.

- Кто такой?

- Абитуриент, товарищ майор. Тороплюсь в ГГУ на консультацию.

- Почему ты думаешь, что я майор?

- Так показалось.

Конечно, мне ничего не показалось. Просто я понимал, что люди полковничьего ранга задрипанными туфлями с не менее задрипанными базарными торговцами заниматься не будут. Если же я, напротив, повысил его на один или два ранга, то за это он меня не накажет.

- Ишь ты, Шерлок Холмс. Фамилия, имя отчество, адрес.

Я назвался.

- Вот что, мальчики - обратился начальник к нам с "взлохмаченным" - на этом протоколе надо расписаться, и вы свободны.

"Взлохмаченный" подскочил к столу, расписался и снова сел.

- А теперь ты - обратился ко мне начальник, возведенный мною в ранг майора.

Я взял протокол и начал читать. В протоколе живописно описывалось, как такой-сякой жулик стибрил у толстячка заявителя армянские туфли. В конце мне предлагалось подтвердить этот эпизод и возложить на себя обязанность запомнить жулика и узнать его в случае необходимости.

- Товарищ майор - уставился я на начальника - вы же прекрасно знаете, что я ничего этого не видел.

- Видел, не видел! - раздраженно пробормотал начальник - ты комсомолец?

- Да.

- Так чего рассуждаешь? Подписывай.

- Слушаюсь, товарищ майор.

Я взял протокол и быстро написал не нем: "Обязуюсь на всю жизнь запомнить в лицо человека, обвиняемого в воровстве туфель". И расписался.

"Майор" взял протокол и долго таращился на него. Сначала на его лице отобразилось желание понять, чего же я там написал. Потом, когда до него дошло, лицо изобразило высшую степень недовольства. И, наконец, поняв, что, если эту бумагу забраковать, то придется писать другую, он недовольно сверкнул на меня глазами, вынул платок, смачно высморкался, отдал бумагу помощнику и приказал вытряхнуть меня и "взлохмаченного" на свежий воздух. Дырка из под Дзержинского выплюнула нас с "лохматым" на улицу, и мы тут же испарились. Не знаю, как он, а я с тех пор все время перехожу Воробьевку по другой стороне улицы Свердлова.


Глаз выбит, коси от армии


В 1951 году после окончания школы я поступил на радиофизический факультет Горьковского Госуниверситета. Собственно, первоначальные мои помыслы были совсем другими. Меня тянуло на филологический факультет, но в самый решительный момент меня вызвали в военкомат Ворошиловского района по месту жительства и в довольно ультимативной форме предложили поступать в какое-то физкультурное военное училище. Как я потом понял, в стране создавались специальные десантные войска, там и готовились специалисты.

Я попытался объяснить в военкомате, что три года тому назад я уже поступал в спецшколу ВВС (что-то вроде Суворовского училища с целью подготовки к поступлению в училище или академию военно-воздушных сил), хотел стать летчиком. Но в связи с тем, что мне клюшкой повредили правый глаз, перспективы стать летчиком рассеялись. Руководство школы пыталось тогда удержать меня, но я решил покинуть школу. Так что, простите, мол, теперь армия не для меня. А ходить в армейских технарях меня никак не устраивает.

Но армия на то и армия, чтобы не отступать. В военкомате стали уговаривать, потом соблазнять, нам, мол, такие спортивные парни и нужны, потом - пугать "а то хуже будет".

В общем, я понял ситуацию и решил учиться там, где есть военная кафедра и где готовят офицеров запаса. Выбор был между радиофаком Политехнического института и радиофизическим факультетом ГГУ. Пришел в Политех - шум, гам, хохот, движение, в общем, моя стихия. Пришел в ГГУ - тишина, очкарики передвигаются, бумагами шелестят, тоска зеленая. Зеленая-то она зеленая, но - НАУКА. Заглянуть в нее хочется. И я решил подать заявление в университет на радиофизический факультет. О филологии не сожалел, эта филология - нечто менее значительное, нежели НАУКА.

А перед самыми вступительными экзаменами меня вызвали в военкомат, отобрали паспорт и направили в соседнюю комнату на собеседование с то ли вторым, то ли с третьим секретарем райкома комсомола. Нас, таких упрямых, собралось несколько человек.

Секретарь надул щеки и многозначительно, не терпящим возражения голосом, сообщил нам - тупым баранам, что решением райкома комсомола мы ( тут он уткнулся в бумажку, лежащую на столе, и начал по слогам произносить наши фамилии, путая имена и отчества. Мои не перепутал, так как я Павел Павлович ). Так вот, оказывается, мы решением этого самого райкома направляемся в различные военные училища для пополнения мощи вооруженных сил нашей Страны.

Да, положение серьезное. С мощью вооруженных сил не поспоришь, если она - эта самая мощь - тут причем. А может и не причем? И тут я задаю ему дурацкий вопрос.

- Скажите, а это решение принято райкомом, какого района?

- Как какого? Ворошиловского.

- Простите, а откуда в Ворошиловском райкоме известно обо мне?

- Как? Вы где живете?

- На Макаронке.

- Ну. Это же наш район.

- Что, ну? А откуда вам известно, что я комсомолец?

Секретарь немного смутился.

- А вы что, разве не комсомолец?

- Почему же. Я комсомолец. Только на учете я в Ждановском районе, поскольку учусь там.

Секретарь начал жевать губу, чего-то бормотать, какая, мол, разница, от смущения из него потекло, начал сморкаться в платок. Я понял, что сейчас он начнет плеваться, а там и до драки недалеко. Я попросился выйти, получил разрешение и ушел, ушел домой за помощью.

Экзамены пришлось начинать сдавать без паспорта. А через пару дней мы явились в военкомат с моим отцом, прошедшим войну с июня 1941-го по июнь 1945 года. Зашли к старшему по званию - полковнику, начальнику военкомата. Поговорили. Сначала полковник поговорил с отцом, а потом и я объяснил полковнику, что в силу дефекта глаза, я в армии буду второразрядным человеком. А выбирать надо путь, по которому можно пройти во всю силу.

- Ну и кем же ты хочешь быть?

- Профессором, - неожиданно выпалил я, - а что касается защиты Отечества, то там есть военная кафедра, и я по окончании буду офицером.

- Ладно, ладно - хохотнул полковник - забирай свой паспорт, профессор.

И вот я студент ГГУ. Немного отдохнем и за учебу. Душа свободная, дышится легко. На Свердловке познакомились с девчонками из мединститута. Я запрыгнул на забор с частоколом металлических украшений наверху в виде стержней и начал балансировать. Одним из важнейших элементов бега на коньках является то, чтобы середина грудной клетки была на линии колена ноги, на которой катишься. Вот я, воспользовавшись своими навыками конькобежца и начал балансировать на этом заборе, передвигаясь по нему. Дошел до столба, развернулся и крикнул:

- Девчонки! Держите!

И прыгнул. Что-то сильно дернуло меня за ногу. Я почувствовал треск и полетел вниз, как это делают пловцы на старте - вниз башкой. Приземлился на кувырок. Правая нога чувствует непривычную прохладу. Посмотрел. Половина штанины висит на стержне забора. Разворачиваясь на заборе перед эффектным прыжком, я эту штанину надел на зловредный стержень. Прыжок плучился на редкость эффектным. Парни помирают с хохота, девчонки аплодируют. Кто-то кричит:

- Еще, еще!

Действительно. Что мне стоит? Вторая-то штанина осталась. Правда, шорты в те времена еще не были в моде.


Первые воздыхания


Мое особое, лирически обожаемое отношение к девочкам заложено было, по-видимому, в генах и проявилось еще в те далекие времена, когда папка привозил меня пятилетнего пацана на саночках в детский садик в городе Павлово на Оке. Ребятня копошилась зимой над построением из снега большущего корабля под знаменитым названием, которое я забыл. Возможно "Красин". Корабль был с трубой и красным флагом и представлял собой всю зиму гордость садика, поскольку не было среди его питомцев ни одного, кто бы ни участвовал в его построении, естественно, под руководством воспитателя. В помещении детишки были заняты в большинстве своем игрушками и так же, как их взрослые прототипы, пытаются ухватить наиболее интересную игрушку себе, так и детишки иногда поднимали рев по поводу отнятой старшим товарищем этой самой игрушки.

В борьбе за обладание дефицитом я получил однажды этим дефицитом по голове и, поскольку я получил этого тумака от более сильного пацана, то, не зная, что в этой ситуации придумать, кроме как зареветь, я и заревел. Ко мне подошла моя сверстница лет пяти, наделенная природной чуткостью и добрым сердцем, и погладила меня по головке. Я, как мужчина, сразу же перестал реветь и подарил своей новой подруге мячик. Дружба эта длилась долго, и когда я научился самостоятельно ходить из садика домой, то прежде, чем это сделать, пристраивался к саночкам, на которых увозили мою драгоценную подругу, и шел, провожая эти саночки до моста через овраг, за которым, как мне тогда казалось, начиналась какая-то совсем другая страна. Туда я заходить уже не решался. Когда в 1939 м. году меня, семилетнего парнишку увозили из Павлова на Моховые горы под город Горький, я с тоской прощался с той неизвестной мне, далекой страной, где оставалась частица моего сердца.

Когда мне было десять лет, мы жили уже в городе Горьком в доме макаронной фабрики. Отец был на фронте. Мать по шестнадцать часов в сутки находилась на работе. Мы с братиком были предоставлены самим себе, и я снова влюбился, теперь уже в соседку Ниночку - мою сверстницу. Дело дошло до того, что я изъял из обращения у моей мамаши позолоченную заколку и с волнением в груди подарил ее Ниночке. Мама Ниночки немедленно выяснила, откуда взялась заколка, вернула ее моей мамаше, а я получил первый урок, из которого следовало, что дарить можно только то, что сам заработал. Тогда подарок будет дорогим, какую бы ценность маленькую или большую он не представлял и на душе будет чисто оттого, что подарок этот чистый.

Но все-таки настоящая любовь захватила меня, когда мне было уже девятнадцать лет. Я только что поступил в Горьковский университет, а она была студенткой второго курса радиофизического техникума, расположенного в то время на Верхневолжской набережной недалеко от художественного музея. Галя Панюгина, несмотря на свой пятнадцатилетний возраст, выглядела уже зрелой девушкой и привлекала своей красивой фигурой не только нас, молодых парней, но и мужиков постарше. Жила она в том же доме макаронной фабрики, что и я, только она жила на первом этаже, а я на пятом.

На втором этаже того же дома жил мой товарищ Феликс Чулков. Учился он в десятом классе спецшколы военно-воздушных сил, ходил в школу в военной форме и выглядел бравым солдатом. Глаза девушек загорались призывным огнем при виде Феликса в этой красивой форме, так же как когда-то юные создания рдели при виде гусаров и "в воздух чепчики бросали".

Собственно, после седьмого класса я тоже сдал экзамены в эту спецшколу по подготовке молодых парней для вступления в военные училища и академии военно-воздушных сил. Но в первые же дни учебы я ушел из школы, узнав, что летчиком мне не быть, в лучшем случае - технарем, в связи с тем, что правый глаз у меня был когда-то деформирован ударом клюшки.

Еще один товарищ - Алик Чепуренко - жил тоже на втором этаже напротив Феликса Чулкова. Этот парень, как мы говорили, был из культурной семьи. Папа у него был одним из начальников на макаронной фабрике и воспитывал своего отрока в строгом режиме, не допуская его участия в наших уличных баталиях. Остальные ребята: Гена Барнуковский, Виталий Маркелов, Лешка Лямин, Герка Паскевич, Колька Караванов так же как и я в это военное время воспитывались улицей и могли в любой момент выдать на гора что нибудь неожиданное. Поскольку я был самый старший из нашей компании (Лешка Лямин был постарше, но именно потому мы его видели редко среди нас - он уже работал и ему было не шуток ) то, следовательно, я первый и обратил внимание на Галю Панюгину, предложив однажды проводить ее домой с танцплощадки у клуба "Тобольские казармы". Она согласилась и все время, пока я ей что-то рассказывал, она молчала. У меня уже на груди красовались два третьих разряда с изображением легкоатлета и конькобежца, и это как-то выделяло меня из кампании наших парней и, следовательно, рассказать мне ей было о чем.

На следующее утро мы уже шли вместе в наши учебные заведения. Я провожал ее до техникума, а сам возвращался на Свердловку в свой университет. Так было каждый день. Когда я провожал ее, расстояние между нами было не менее полуметра и, если я нечаянно касался своей рукой ее руки, мы оба вздрагивали.

На осеннем эстафетном забеге на приз газеты "Горьковская правда" университет включил меня в молодежную команду и доверил мне стартовый этап с площади Минина до драмтеатра, затем поворот налево и до ул. Пискунова. Огромная толпа зрителей сосредоточилась на площади Минина, рядом с улицей им. Свердлова и среди них были главные для меня зрители: группа моих товарищей в основной толпе у входа в улицу и папа с мамой на старте с моими вещичками. А среди этих товарищей был и главный зритель - она, Галя Панюгина. Чтобы не затеряться в толпе участников забега числом пятьдесят - семьдесят человек, я рванул со старта, выскочил вперед и первым проскочил мимо толпы зрителей.

- Павлик, Павлик бежит - услышал я голос Гены Барнуковского, когда пробегал мимо толпы.

О! Ни какие аплодисменты не взволновали бы меня больше, чем эти слова Гены, прозвучавшие рядом с моим предметом обожания.

Идиллия продолжалась недолго. Галя все также молча принимала мои робкие ухаживания, я также ежедневно продолжал провожать ее по утрам в техникум. Но всякого рода мои приглашения в кино или на молодежный вечер с художественной самодеятель-ностью и танцами, где я читал свои стихи, она под всякими предлогами отклоняла.

Однажды, подходя к техникуму, я сказал что-то о Феликсе Чулкове. Она быстро отвернула свой взгляд, на лице у нее зардел румянец и я почувствовал на расстоянии, как неожиданно волна напряжения прошла по ее вздрогнувшей руке. Конечно, я был не опытен, чтобы сразу же понять ее состояние, но отсутствие опыта восполнялось обостренным чувством любви к ней, которое позволяло заметить любое движение ее души и шестым чувством понять причину этого движения. Сердце вздрогнуло и сжалось в предчувствии надвигающейся потери. Но, слава богу, к тому времени я уже был спортсмен, умеющий блокировать тяжесть физической нагрузки и двигаться дальше, преодолевая эту нагрузку. Оказалось, что этот опыт позволил удержать меня от необдуманных поступков, когда возникла вдруг тяжесть души.

При встрече с Феликсом я выбрал момент и сказал что-то о Гале. Феликс тоже вспыхнул румянцем. Я начинал понимать, что я тот самый волнорез, о который бьются две взбудораженные предстоящей встречей души. Галя не могла по личной инициативе подойти к Феликсу. А Феликс? Если бы он был равнодушен, то конечно ему ничего не стоило бы подойти к ней и заговорить, о чем взбредет в голову. Но он был влюблен и, следовательно, его обуревала масса чувств: желание быть рядом с ней, робость вперемешку со страхом получить равнодушный прием, чувство долга перед товарищем, то есть передо мной, чувство уязвленной гордости, не позволяющая вклиниться со своими нежностями между двумя близкими людьми и так далее и тому подобное.

- "Неужели я лишний?" - думал я.

Но любовь это не игра в покер, проиграв в который встал и ушел с раздражением, пытаясь забыть неудачу и с надеждой выиграть в другом месте или в другой раз. Любовь не верит здравым рассуждениям, она цепляется, пытаясь найти ошибку в этих рассуждениях. Человек в этом состоянии ведет себя по-разному. Он или начинает воевать за свою любовь, не гнушаясь нарушениями принципов чести и достоинства, или превращается в того Васиссуалия Лоханкина, который продолжает волочиться за предметом своего воздыхания, скуля душой и взывая охрипшим голосом "Зачем ушла ты от меня к Птибурдюкову? Ты гнида жалкая и мелкая притом", или, собрав всю волю и преодолевая вопль души, решается вскрыть нарыв противоречий и увидеть воочию с кристальной ясностью, что же с ними всеми происходит.

Я сделал так:

У кого-то из наших ребят созрел день рождения. Мы договорились с Галей встретиться на углу, чтобы вместе идти на этот праздник. В преддверии празднества группа ребят уже пропустила по рюмке на лестничной клетке. Я отозвал Фельку и сказал:

- Слушай, чего ты избегаешь меня и Галюху?

- Я не избегаю - ответил Фелька и покраснел до мочек ушей.

- Врешь, избегаешь. Из-за меня?

- Ну, допустим.

- А вот этого допускать не надо. В таких делах мы все свободны. Понял?

- Ну и что?

- А то, что мне надо сейчас бежать на стадион, а я пригласил Галю на сегодняшнее веселье. Встреча в шесть вечера на углу. Мне придется опоздать. Я тебя прошу ее встретить. Сделаешь?

- Конечно, сделаю - еле сдерживая волненье, пробормотал Фелька. Теперь он был красный, как из парной.

И я ушел. Вернее я прыгнул. В омут. Когда я пришел на праздник, мои обрученные уже сидели рядом с блаженными улыбками. Вино на них не действовало. Провожать Галю мы пошли вдвоем. На следующее утро в окно я увидел, как две фигурки двинулись на расстоянии полметра друг от друга. Он - в свою школу ВВС, она - в радиотехникум.

Итак, я прыгнул. Для этого потребовалась бесшабашная решимость, но я и не предполагал, какая боль после этого последует. Нет. Я все еще не мог признать себя лишним. Так же, как человек до конца не может поверить в надвигающуюся кончину своего близкого, и поэтому хватается за любую соломинку, спасая его, так и влюбленный не может смириться с потерей этого уже родного человека, которого он любит. Надежда не покидает его до тех пор, пока все аргументы не будут исчерпаны. Я начал писать стихи и дарить их Галке. Она принимала их и, по-видимому, не знала, как реагировать на них.

Стихи редко возникают в счастливые минуты. Человек довольствуется своим счастьем, а счастье имеет привычку со временем превращаться в обыденность. К нему привыкают. О стихах как-то и мысли не возникает. Другое дело - неразделенная любовь. Душа как бы противится потере

Она грустит, бурлит, клокочет,

Как будто сердце выйти хочет

Из исстрадавшейся груди,

Она зовет: мой друг, приди!

В душе рождается музыка, стихи. Восполняя потерю, неразделенная любовь бросает человека во власть мечты и часто надолго. Уходя со временем в прошлое, она оставляет на сердце шрам, который долго, долго продолжает еще стонать. Она иногда меняет сам характер человека, отнимая у него уверенность в себе, превращая его в вечного страдальца, в ревнивца. Вот почему говорят, что ревность это болезнь. Да, это болезнь, болезнь души, приобретенная в момент первого удара по надеждам. И лечить эту болезнь надо, как говорят, "клин клином", если повезет встретить еще более восхитительный колодец, в который упадет жаждущая взаимной любви душа однажды споткнувшегося человека. Ну, а если не повезет, тогда - труд. Труд спортсмена, труд инженера и вообще любой труд, который полностью поглотит человека, поставившего перед собой цель и в напряженном этом труде достигающим намеченной цели.

Осень. Мы идем с Галей по улице Свердлова. Я провожаю ее в техникум. Прежде, чем повернуть на Верхнюю набережную, я прошу подойти Галю к памятнику Чкалову и взглянуть с площадки так называемой Чкаловской лестницы на слияние двух могучих рек, на Стрелку. Сильный ветер взрыхляет поверхность Волги бурунами. На небе черные тучи.

- Посмотри, Галя. Видишь, два мощных рукава: Ока и Волга. Они могут быть вместе, как здесь, на Стрелке, а могут протекать радом на расстоянии, чтобы потом разойтись и больше не встретиться. В моей груди, Галя, мощный поток, поток уважения, любви к тебе. Если бы тебе было сейчас восемнадцать, ты бы согласилась так же вот - две реки в одну?

Я поставил вопрос и почти знал ответ. Он будет отрицательным. Но если бы остался хоть один шанс, я все равно поставил бы этот вопрос, ибо, не поставив, его я всю оставшуюся жизнь мучил бы себя за слабоволие. По-видимому, я побледнел. Она посмотрела на тяжелую картину нависшей над нами природы, посмотрела на меня, и я увидел, как она испугалась. Она медленно стала отступать. Я стоял и смотрел на нее. Она отступила на несколько шагов, и, ничего не сказав, повернулась и пошла в техникум. А я, вместо лекций, пошел на тренировку, чтобы заменить тяжесть душевную тяжестью физической, чтобы вместе с потом из меня вышла щемящая тоска потери. Через несколько месяцев, я, студент первого курса, стал чемпионом Горьковского госуниверситета по конькобежному спорту.


Прошли десять лет. Я работал старшим инженером в Горьковском НИИ приборостроения. В мою группу пришел на работу техник Женя Ошарин. Он приехал из Красноярска. Как-то так получилось, что кто-то из нас - или я, или он - упомянул имя Гали Панюгиной. И Женя рассказал мне продолжение истории предмета моего восторженного обожания.

Она появилась в Красноярске после окончания радиотехникума. Завод в Краснояр-ске молодой, и работники в нем в основном вчерашние студенты начиная с рядовых инженеров, техников, начальников цехов и кончая главным инженером. Все почти холостые. Галя со своей явно притягательной фигурой, как сейчас говорят - сексуальной - тут же привлекла внимание молодых парней. Победу одержал какой-то начальник цеха, с которым ее понесло по ухабам близких взаимоотношений. Когда Феликс, окончив школу ВВС, а затем и военно-воздушное училище, и уже с офицерскими погонами приехал вдруг в Красноярск, чтобы, как нам часто показывали в кино, забрать ее с собой, он ее дома не обнаружил. Кина не получилось. Словоохотливые соседи рассказали ему про успехи этой красивой девушки, заверив его, что сегодня ночью она домой, наверняка, не придет. Феликс ждал. До утра. А утром, ни слова не говоря, встал и уехал, чтобы больше уже не приезжать.

Ветер молодости занес ее замуж за секретаря райкома комсомола, потом тот же ветер разнес эту пару, и она оказалась в Горьком. Я встретил ее - уже другого человека. Глядя на нее, я вспоминал ту молоденькую, не обветренную временем и событиями девчонку, а эту воспринимал, как совершенно другого человека, от общения с которым не дрогнула и не зазвучала ни одна струна моего музыкального инструмента, воспроизводящего высокие чувства любви. Увы, не дрогнула.

Галя вышла замуж за одного из ведущих специалистов в городе Горьком и устроилась на работу в один из престижных Горьковских институтов. А моя первая любовь была стерта, затерта другими увлечениями. И только тогда, когда я рассматриваю любительские фотографии с ее изображением, погружаюсь в это волнующее прошлое, я начинаю понимать какое же это счастье все-таки жизнь, как много в ней было, а может еще будет, прекрасного.


Мужик в тельняшке


В те далекие студенческие времена главной праздничной задачей было найти свободную квартиру, где можно было бы, забыв глубокомысленное наукообразие многочисленных, вколачиваемых нам учебных истин, прогнуться тройным интегралом не опасаясь того, а что же об тебе за это подумают, а то и врезать полноценной поллитрой по нутру, так, чтобы очки независимо от диоптрий, начали косить у одного к носу, а у другого в стороны - к ушам.

Так вот такая квартира и была найдена к празднику Первое Мая одним из инициативных студентов где-то в районе Лыковой дамбы на первом этаже многоэтажного кирпичного дома. Говорили, что хозяйкой квартиры является одна веселая женщина, жена матроса речного флота - вечно пьяного мужика. В один из весенних дней мужик врезал поутру поллитровкой по нутру, увидел на реке баржу, а на ней широкая привлекательная корма... шевелится. Запрыгнул на нее, да и пропал...там. Неделя - нет, другая - нет, мужика нет, писем нет, а тут праздник на носу. Вот и решила она поддаться на уговоры энергичного молодого соблазнителя. В общем, квартира оказалась в распоряжении веселой компании молодых, жизнерадостных ребят, у которых

"Вонзались клыки, как стальные клинки

В редко встречающиеся шашлыки".

Сначала, как всегда тосты, речи, звон рюмок и стаканов, короткие шутки, веселый смех, хохот. И, наконец, постоянно нарастающий непрерывный гул. Проходит время энергичных возлияний. И вот уже одному НАДО... а он не может встать. Двое друзей помогают болезному весельчаку встать. Тот, приняв неустойчивое положение, устремляется в шкаф с верхней одеждой.

- Парас...тите, р..решите прайти. Разре...шите.

Шкаф трясется.

- Чего уперся! Дай Пр...р...йти! Нарядились тут. Лето вокруг, а вы в шубах. Во, народ! Да откуда вас столько?

Из шкафа раздаются глухие удары. Это весельчак пробивает себе головой дорогу в задней стенке шкафа. Друзья извлекают его из объятий зимней одежды.

- Ты чего в шкаф лезешь, дурень? -

выводят в прихожую и направляют к туалету. Там он долго чего-то где-то безуспешно ищет. Но штаны сдвинулись по фазе на девяносто градусов, и он, вместо известной прорези в штанах, сосредоточенно шевыряется в широком кармане. Но там ничего нет.

- Нету. Пропал гад, вечно попадает куда-нибудь не туда - бормочет весельчак - гы...чем же теперь в туалет ходить?.

Один из сопровождающих пытается помочь весельчаку. Не получилось. Пусто. Тогда он дает команду второму:

- Иди на кухню, тащи огурец.

Второй выбежал и через полминуты явился с большим зеленым огурцом.

- Во, какой! В пупырышках!

Они вручили огурец в руки весельчаку и, через несколько секунд, блаженная улыбка распространилась по лицу страдальца.

- Готов? - спросил сопровождающий - а теперь на воздух, проветриваться.

И повел его к выходной двери.

- Тут опять шкаф - бормочет весельчак - вон, смотри, тельняшка висит,... а в ней мужик.

Действительно, в дверях стоит усатый мужик в тельняшке в состоянии высшей степени кондиции.

- Вам кого, мужики? - произносит сосредоточенно трезвеющий весельчак.

- Я не мужики. Я мужик, понял, очкарик?

- Понял. А чего вам... всем надо?

- Мне бабу мою.

- Тебе бы... ба...бу? - попытался уяснить очкарик.

- Да.

- Ба... бу...бы? - снова уточнил очкарик.

- Это квартира два? - усомнился усатый.

- Два - ответил очкарик - а может три или четыре.

- Ты че делаешь тут? - вдруг осенило догадкой усатого - я тея раздавлю, как клопа! А...а! Тут еще двое... Ну, очкарики, держись!

За столом услышали какой-то шум в прихожей, возню. В комнату влетели разбитые очки и клок тельняшки, раздался глухой удар на улице: прыг, бряк, брык, кряк, как будто кто-то выронил мешок с отрубями, и в комнату вбежал один из сопровождающих с фингалом под глазом.

- Ничего, не волнуйтесь. Тут какой-то мужик в тельняшке пытался прорваться, мы его в окно выкинули. Этаж то первый.

- В тельняшке? - испуганно спросила хозяйка.

- Да.

- С усами?

- Когда влетел - был с усами. Когда вылетал - не знаю.

- Господи! Так это ж мой му...у... ж!

И хозяйка пулей вылетела на улицу. Публика медленно трезвела.


Пионерский лагерь


Летом 1952 года, после окончания первого курса радиофака ГГУ, передо мной встал вопрос: куда деваться летом? Тренировки у Евгения Иосифовича Летчфорда на стадионе "Водник" были временно прекращены. Для нас, во всяком случае, для неизбранных. (Избранные - это мастера и заслуженные мастера спорта). Так вот, я и решил куда-нибудь податься. В детстве я много раз летом отдыхал в пионерских лагерях, и мне это нравилось. "А не двинуть ли в пионерский лагерь каким-нибудь вожатым? И отдохну, и деньжат заработаю". Сказано, сделано. Звоню в приемные райкомов комсомола. Подряд - по справочнику. Предлагаю свои услуги.

- А ты кто? - спрашивают.

- Я, Паша Шаров, окончил первый курс Горьковского Госуниверситета, имею спортивные разряды по легкой атлетике, по конькобежному спорту.

- Позвоните завтра.

Завершились такие разговоры предложением выехать в заводской пионерский лагерь недалеко от города Васильсурска. Работа - физрук. Физрук, так физрук. Это даже лучше. Перед самым отъездом познакомился с директором, солидным мужчиной с сединой. Вожатые и воспитатели - все из комсомола. Руководящие работники. Один из них - первый секретарь райкома комсомола Ворошиловского района. Второй - тоже комсомольский вожак. Он мне когда-то комсомольский билет вручал. Сунул мне в руку билет, жмет эту руку своей потной ладошкой, а сам при этом с кем-то разговаривает. Из женского персонала - две молодых женщины, лет по двадцать пять, и одна совсем взрослая - старший воспитатель. Это все - те люди, которые занимались с детьми, и среди которых приходилось вращаться мне. Другой обслуживающий персонал: шофера, кладовщики, кухонные работники - это все люди, с которыми я не контачил. Детей человек пятьдесят. Дети из первого отряда, десяти и девятиклассники, некоторые повыше меня ростом и покрупнее по размерам. К мальчишкам в большую комнату и разместили мою кровать, чтобы кроме всего прочего я следил за поведением ребят после отбоя.

Первое, что я сделал, я построил 1й отряд и предложил провести в лагере спортивную олимпиаду. Меня бурно поддержали.

- Но для этого - сказал я - надо соорудить спорт площадки.

- А это как?

- А вот так. Роем не глубокую, но длинную и широкую яму, засыпаем в нее речной песок, на расстоянии два-три метра снимаем полоску дерна и кладем широкую доску для заступа. Получилась яма для прыжков в длину. Рядом с ямой врываем два столбика высотой два метра с разметкой в сантиметрах, поперек на деревянных гвоздях планка или натянутая веревка. Получился стенд для прыжков в высоту. Два столба, на которых укреплена металлическая труба. Получилась перекладина, то есть турник. Обмеряем дистанцию, расставляем флажки - вот и беговая дорожка. Для старших ребят и девочек дистанция сто метров. Для младших - шестьдесят. Фехтование на палках отменяется - опасно. Ползать на четвереньках и плеваться - не солидно. Все ясно?

- Ясно!!!

И началась работа. Потом тренировки. За старшими потянулись младшие. Задумка моя чуть было не сорвалась, потому что один из пацанов после прыжка в высоту неудачно приземлился и вывихнул одну руку. Был совет. Меня отругали, но идею поддержали, и я продолжал подготовку.

На олимпиаде страсти кипели во всю. Появились чемпионы. Меня особенно поразила одна белокурая девчонка лет десяти, занявшая первое место среди младшей группы на дистанции 60 метров. Хоть у меня в то время тренерский опыт был нулевой, но я сразу понял, что этой девочке принадлежит будущее, если она, конечно, будет заниматься.

И вот торжественная линейка. Вместо меня результаты соревнований почему-то объявляет старшая воспитательница. Грамоты и подарки почему-то раздаются не чемпионам, а "активным участникам соревнований". Десятилетняя девочка, занявшая первое место, напряженно ждет, когда же произнесут ее фамилию и дадут ей подарок. Но ей не дают. Я подумал "вот так, вместо того, чтобы вселить в человека уверенность, желание заниматься спортом, у ребенка напрочь отбивают охоту к этому". Когда старшая воспитательница раздала подарки, я подошел к младшей группе и сказал:

- А за первое место на дистанцию шестьдесят метров награждается..., и я назвал фамилию и подарил то, что подвернулось под руку - перочинный ножик.

А после линейки я собрал старшую группу и сказал:

- Ребята, через два дня в соседнем пионерском лагере сормовичей тоже будет олимпиада. Я попытаюсь уговорить директора, чтобы он отпустил нас туда, посмотреть на соревнования.

Реакция директора была сверх моих ожиданий. Было принято решение участвовать в этой олимпиаде и вывести туда первый и второй отряды (старшая и средняя группы) во главе с вожатыми и воспитателями. Поскольку я мало, чем отличался от пионеров первого отряда, мне было поручено, тоже принять участие в соревнованиях. Я записался на прыжки в высоту и футбол. Я плохо прыгал, но занял первое место с результатом один метр сорок пять сантиметров. А зря. На меня стали как-то внимательно и косо посматривать руководители сормовичей. В соревнованиях по бегу я , слава богу, догадался не участвовать. Сразу же поймут подставу. В нашей футбольной команде я встал центром нападающим. Ребята сормовичи играли хорошо, но мое преимущество в скорости сразу же бросалось в глаза. Зато техника игры у меня была пацанячья. Я никогда не играл в футбол раньше. Гонял в детстве мяч и только. Никогда этим видом спорта не интересовался. С начала первого тайма прошло пятнадцать минут. И вот подача в центр поля. Я принимаю мяч и бегу к воротам противника. Движимый азартом, разгорячился, вошел в раж. Налетающих на меня пацанов почти не замечаю. Вот уже близко ворота. Впечатление такое, что в воротах пацан-вратарь, а на него летит буйвол. Мне показалось, что он зажмурился. Метров с пятнадцати я изо всей силы ударил по мячу. Если бы я мячом попал во вратаря, он бы влетел в сетку вместе с мячом. Но этого не случилось. Мяч пролетел над верхней перекладиной ворот и улетел к черту на кулички. Публика гудит, публика свистит, свистит и судья. Замена. Наш представитель, вожатый первого отряда, заменяет меня, на другого игрока.

- Тебя расшифровали - сказал он мне - как, не знаю, но расшифровали. Говорят "вон у того ноги волосатые". Это про тебя. Так что, одевай штаны и не светись.

Провели мы в своем пионерском лагере и еще одну игру. Играли две команды. Каждая получала записку, где в зашифрованном виде было указано место другой записки, и так далее, пока не находили по адресу в последней записке запрятанный предмет. Я придумал, на мой взгляд, интересный элемент игры. В последней записке были нарисованы пушка, пулемет и шашка. Шифровка гласила ППШ, то есть Павел Павлович Шаров. Этот Павел Павлович и был искомым предметом. Я нарядился женщиной, взял в руки сверток в одеяле и стал его баюкать, разгуливая по лагерю. Группа, нашедшая записку с ППШ, сразу же догадалась, что искать надо меня. И стали искать. Мимо меня носились взлохмаченные претенденты на победу, а я ходил среди них и баюкал своего поддельного ребеночка. И вдруг, маленький девятилетний пацаненок Фима посмотрел на меня, заулыбался и, показывая на меня, закричал:

- Паль Па...лич!

Меня тут же окружила братва. Я бросил ребенка и побежал. Какая-то девчонка уцепила меня за платье, раздался треск разрываемой ткани, и... меня стали раздевать. Разгоряченные пионеры принесли меня к главному судье в плавках. Хорошо, что в плавках. Игра окончена, победители торжествовали, я собирал обрывки одежонки.

Приглядевшись ко мне, директор вызвал меня однажды к себе и сказал:

- Я вижу, что вам, Павел Павлович, можно доверить серьезное дело. И, я бы сказал, опасное.

- А в чем дело-то?

- Видишь ли, туалетная яма оказалась мала, она уже наполнена. Рядом рабочие вырыли вторую. Осталось работы - раз плюнуть. На уровне колена пробить из этой новой ямы дырку в ту яму, которая полна. Рабочие боятся утонуть, а ты мужик шустрый, выскочишь.

Я подошел к яме. Вокруг стояли рабочие и старшие мои товарищи - вожатые. Все смотрели на меня, как на человека, героически идущего навстречу опасности. Я понимал, что, если я откажусь, то уже завтра утром всем им вместе с пионерами придется разбегаться по близлежащим, лесным массивам. Да, отступать было нельзя. Доверие надо оправдывать. Я прыгнул в яму. "Ни себе фига! Яма выше головы. Попробуй выпрыгнуть". В углу стояла лопата - инструмент опасной трудовой деятельности.

- Мы тебя за шиворот вытащим - забормотали вожатые.

- Ага, а отмывать кто будет? Ну что ж, попробуем - сказал я и начал на уровне колена рыть лаз в неизвестность.

По моему предположению, расстояние между ямами было около метра. Вот уже дырка в тридцать сантиметров, сорок, пятьдесят, семьдесят. Земля стала мокрой. Я ткнул лопатой, и там вдруг заурчало, как в большом животе. Лопата пошла на меня. Я, как мартышка, развернулся, сделал два прыжка к краю ямы, подпрыгнул, ударил руками по земле и вылетел кульбитом из ямы. Мне показалось, что меня вынесла оттуда воздушная волна, потому что, когда я встал, яма была уже на две трети заполнена тем, в чем я, опоздай на секунду, мог искупаться. Процесс заполнения уже закончился.

- А где лопата? - спросил директор.

- Сейчас достану - сказал я, и все расхохотались.

Таким образом, мой авторитет у работников пионерского лагеря рос. Рос он, этот авторитет, и у пионеров. В основном я снискал уважение у пацанов тем, что я очень много знал про Шерлок Холмса и его друга доктора Ватсона. Каждый вечер после отбоя я рассказывал им в течение часа очередную историю про Шерлок Холмса. Особенность этих историй была в том, что сам Канан Дойль часть из них, конечно бы, не вспомнил, потому что он их просто не писал. Я сочинял их прямо по ходу рассказа. Так было проще. Мои истории Конан Дойля были менее запутаны, но зато более динамичны. И это пацанам нравилось.

За несколько дней до окончания смены пришло известие от соседнего колхоза о том, что мальчишки из пионерского лагеря таскают из сада яблоки. Колхозный сад был настолько огромным, что просто удивительно, как это колхозные сторожа заметили воришек. То, что яблоки таскают, это было ясно, а вот пионеры из какого пионерского лагеря делают это, было не ясно. Поэтому руководство колхоза предупредило: будем ловить. Кому что ясно, а кому не ясно - это их дело. А мне все стало ясно, поскольку ребята из первого отряда сразу же признались мне, что они это тоже делают.

- Стоп, ребята! Это и так видно - вся территория в яблочных огрызках. Так вот, больше не ходить. Помните, что сказал Остап Бендер? "Командовать парадом буду я".

- А когда?

- Когда будем уезжать.

За день до отъезда я собрал самых старших, посоветовал как расставить несколько человек "на атанде". Самых ловких назначить собирателями. Под откосом найти укромное место, куда складывать рюкзаки и мешки с яблоками. В назначенный час Х работа началась. За час схрон наполнился яблоками. Вечером они были перенесены на территорию пионерского лагеря. Все было тихо. Все участники получили килограмм по десять яблок. Угостили и вожатых. И только старшей воспитательнице не досталось.

- А мне, а мне кто даст яблок - причитала она.

Я посоветовал главному исполнителю удовлетворить ее, вдруг возникшие, потребности. До сих пор вспоминаю эту историю и не могу себе простить. И не то, что организовал умыкновение 100-150 килограмм яблок из колхозного сада - все равно бы сгнили. Не могу себе простить то, что я, будучи ответственным воспитателем, государственным человеком, фактически руководил группой пацанов и преподнес им урок организации хищения. Правда я сам тогда еще был пацан, и во мне не испарилась еще эта пацанячья бесшабашность, воспитанная тяжелыми годами войны. Я бы забыл эту историю и не вспоминал о ней, если бы я лично спер эти яблоки, но я был учителем и этого я себе простить не смогу никогда.

В этот последний вечер было приказано уложить пионеров спать и, после отбоя, собраться в столовой. Там состоялся прощальный банкет работников пионерского лагеря. Я в белых брюках, белой рубашке явился на банкет, как и все, в хорошем настроении. Директор произнес тост, и мы выпили водки. Потом директор произнес еще тост, и мы снова выпили водки. Я в те времена вообще почти не употреблял спиртное, а если и пил, то какое-нибудь красное, но не водку и не коньяк. После третьей стопки я пошел танцевать с женой директора, а поскольку голова вдруг закружилась, ноги начали заплетаться, я нечаянно прислонил ее к стенке. После танца директор пригласил меня и секретаря райкома комсомола (вожатого 1го отряда) к себе в кабинет. Там он вынул поллитровую бутылку коньяку и разлил в три стакана. Я, как солдат, залпом выпил этот стакан. Раньше я такое количество, естественно, не выпивал, тем более коньяку. Секретарь райкома начал пить и закашлялся.

- Я не буду, простите. Пусть Пашка выпьет.

- Выпей, Паша - обратился ко мне директор.

И я снова выпил. Я вышел на свежий воздух. Шел дождь, слякоть, а я в белых брючках. Мозги работают отчетливо. Вот подбежала девчонка с кухни. Она стала что-то лепетать о том, что она всю смену ждала момента встретиться со мной. "Может быть, может быть", но космический корабль под названием Земля кидало на волнах из стороны в сторону, а я, как бывалый матрос, плясал на палубе этого корабля и не падал. В темном коридоре нашего корпуса меня кинуло на какую-то парочку. По женскому восклицанию "Ой!" и по мужскому " У! Ты!" я понял, что это тот комсомольский чиновник, который вручал мне когда-то комсомольский билет, а рядом с ним одна из двадцатипятилетних воспитательниц. Я открыл дверь в спальную комнату. Моя кровать первая слева. Но я прошел к окну, открыл его, перевалился через подоконник и, если так можно выразиться, начал "пить наоборот". Когда процедура освобождения от отравляющих веществ закончилась, я толкнул пионера, спящего рядом с окном, показал ему на мою кровать и рухнул на освобожденную им кровать. Дойти до своей я уже не смог бы.

Утром я проснулся в каком-то жутком лабиринте из металлических кроватей. Ребята, полагая, что мне может влететь за то, что я так напился, выполнили полученную свыше команду "убрать все постельные принадлежности", и завалили меня сложенными в кучу металлическими кроватями. Я выбрался из лабиринта, поблагодарил ребят и приступил к своим обязанностям.

И снова я у директора оказался одним из главных исполнителей. Дело в том, что всю ночь лил дождь и для того, чтобы свезти на телегах вниз к пристани багаж пионеров, нужно было проявить настоящие бойцовские качества. Телега подпрыгивала на кочках, чемоданы рассыпались, приходилось удерживать их, а за теми, которые свалились в грязь, лазать по скользкому обрыву и вытаскивать на телегу. И все это по колено в грязи. Но вот дело сделано, телеги с багажом доставлены на пристань, багаж перенесен на пароход, и мы снова отдыхаем. Руководство похмеляется, а я через каждые два часа бегаю изобразить графа де Блюи. Ничего не поделаешь - печень.


Бочка ассенизатора


В начале пятидесятых цивилизованные удобства еще не проникли в быт каждого нашего человека, и часто можно было видеть вереницу лошадей, запряженных в телеги, на которых были укреплены большие бочки, вроде сегодняшних квасных. Только тогда эти бочки были не металлические, а деревянные, и наполнены они были не квасом, а тем, что почти так же булькало, но распространяло вокруг удушающий запах. На каждой бочке сидел ассенизатор, вооруженный орудием труда - большим черпаком с длинной ручкой. После того, как по улице проезжала процессия таких ассенизаторских телег, на улице долго еще сохранялся устойчивый запах, по вине которого улица надолго пустела. Пешеходы норовили пройти означенный участок пути по параллельной улице, и только случайный мотоциклист, вдруг, попадал в сферу этого амбрэ, да и тот торопился свернуть в ближайший переулок. Следует отметить, что мотоцикл, в отличие от велосипеда, был в то время роскошью и доступен он был только настырным молодым людям, поставившим себе целью жизни приобрести этого быстроходного коня.

Таким любителем быстрой езды был друг Германа Ермакова, Борис. Так вот, этот Борис пришел к Герману однажды с перевязанной головой и в свежевыстиранных рубашке и штанах. Оказывается, вдоль по улице Краснофлотской передвигалась процессия ассенизаторских бочек. Как только эта процессия завернула за угол, на улицу Добролюбова, из-за ближайшего угла вылетел на мотоцикле Борис, пролетел по насыщенному запахами участку улицы Краснофлотской, вращая головой в поисках источника амбрэ. А зря вращал, потому что, когда он завернул на улицу Добролюбова, демонстрируя скоростные качества мотоцикла, то "и...эх!", долбанул одним из своих тупых предметов - головой - в дно последней, душистой бочки. Дно вылетело. Он мог бы, конечно, занырнуть в бочку, но ему повезло, скорость была не та, его просто окатило с головы до ног. Говорят, что удар сзади был настолько сильным, что возница успел только охнуть, как его вынесло с бочки на круп лошади, а черпак с длинной ручкой повертелся, повертелся без хозяина, да и наделся незадачливому мотоциклисту на голову. Но ведь это говорят. А ведь мало ли что у нас, бывает, говорят.

Когда результаты столкновения были уже забыты, бинты с головы Бориса сняты, от него все еще долго, долго попахивало.


Шутники


Среди моих университетских товарищей в студенческие годы был Алька Румянцев. Жил он на улице Фигнер, папа и мама у него были парикмахерами. Основной доход в этом семействе получался от работы на дому. Алькин отец был классным парикмахером, и к нему по секретной очереди приходили делать укладку женщины из не бедных семей. Вопрос денег обсуждался в семье часто и старушка-домработница, выписанная из деревни, считала деньги большущим счастьем. Зная этот пунктик, Алька часто разыгрывал ее. Просил он и меня:

- Иди - говорит - постучись. И когда она спросит "Кто там?" скажи "За свет!"

- Ну и что?

- А то, что она сразу в обморок упадет.

Отец у Альки тоже был из шутников. Рискованный очень. На его свадьбе слева сидела жена, а справа любовница-неудачница. Все веселились. Отец был начеку, поскольку в любой момент ему на голову мог быть надет праздничный торт. Сам шутил и шутки друзей воспринимал спокойно. Однажды старинный друг Алькиного отца, их сосед, всю жизнь влюбленный в его жену, принес в подарок огромный деревянный могильный крест.

- Это - говорит - тебе. Надеюсь хоть в старости, после твоей смерти, ревновать перестану.

- Ну жди, жди - отвечал отец Альки - бутылку-то хоть принес?

И вот время ожидания кончилось. Сосед скончался и перестал ревновать, а на его могиле установлен им же когда-то подаренный крест.

- Кто с крестом к нам придет - шутил Алькин отец - тот под этим крестом и да упокоится.


Вот это одуванчик!


У меня был, есть и, надеюсь, еще долго будет мой хороший товарищ Герман по прозвищу Рыжий Сэйк. Сэйк, потому, что он один из трех тезок (Нэйм Сэйк по-английски тезка), которые, как три мушкетера, фланировали в студенческие времена по улице Свердлова, привлекая внимание прохожих, включая иногда и милиционеров. Отличались они цветом. Этот был серым, но называть так своего друга было неудобно, поэтому и прозвали его рыжим. На этот счет я когда-то написал оду этим мушкетерам, которая начиналась так:

Три мушкетера на свете живут,

Трех мушкетером Нэйм Сэйки зовут,

Двое из них - белый и черный,

А третий рыжий, поскольку цвет спорный.

Я был их товарищем, но встречи наши не были частыми, поскольку я был обременен множеством других занятий: спорт, сцена и так далее. Так вот, Рыжий Сэйк жил в то время в цокольном этаже на улице Добролюбова. Недалеко, на улице Горького жила моя подруга Иришка, а через пару кварталов, в непосредственной близости от больницы для работников водного транспорта, жила юная, как цветочек, семнадцатилетняя десятиклассница Танечка. Это юное, порхающее создание было к тому же еще и романтическое, и вряд ли у кого рука поднялась бы, чтобы обидеть это существо, нарушить светлое восприятие жизни восторженной Танечки. А вот у Рыжего Сэйка по-видимому поднялась, и не только рука, нарушил значит. Судя по событиям, развернувшимся на этом пятачке города Горького, Рыжий Сэйк соблазнился таки цветочком и сорвал его. Я этого не знал тогда, да и сейчас не уверен: сорвал или не сорвал?

Только однажды к моей жилетке прильнуло это воздушное создание, этот одуванчик. Не знаю уж почему, только мою жилетку уже не первый раз мусолила какая-нибудь представительница слабого пола, жалуясь на судьбу. В данном случае последовало признание в пламенной любви к... Рыжему. Я, как мог, выражал ей соболезнование, не понимая, что собственно от меня хотят.

- Танечка, успокойся, так в чем дело-то? Любовь чувство высокое, она возвышает,...понимаешь ли - я даже хотел сказать, что от любви даже дети рождаются, но воздержался - люби на здоровье. Я то тут причем?

- Паша, миленький, мне кажется, что он меня не любит.

Я понимал, что неразделенная любовь, это сильная сердечная рана. Ее избегают только те, толстокожие, которым не доступно это волшебное чувство - любовь, да те, немногие, которые с первого предъявления находят свои половины и перестают волноваться на этот счет. Я чувствовал, что Танечке явно не повезет.

- Так чем же я могу помочь тебе, Танечка?

- Мне нужно только одно: знать, как он ко мне относится. Спроси у него.

- А почему ты сама его об этом не спросишь?

- Это выше моих сил, Паша.

- Ну, хорошо, хорошо, я спрошу...

- Только я буду рядом,...где-нибудь,... я хочу сама услышать. Понимаешь?

- Понимаю, понимаю. Но это похоже на какую-то хирургическую операцию. А я не хирург. И, кроме того, то, что он мне ответит, может оказаться неправдой. Знаешь, мы друг перед другом иногда выпендриваемся. И я своей хирургической операцией извлеку и выброшу здоровый феномен под названием "ваша любовь".

- Нет, нет, не выбросишь! Даже, если он начнет, как ты говоришь, выпендриваться, я все равно пойму. Паша, помоги мне. Здесь нет ничего плохого. Прошу тебя. Прошу!

И я сдался. Предателем я себя не чувствовал. Более того, я помогал Рыжему побыстрей разобраться с амурными делами, если он в них начал запутываться.

- Ладно, пошли прямо сейчас.

Я зашел к Сэйку, договорился с ним пройтись по Свердловке, и мы вышли из полуподвала его квартиры во двор. Перед дверью со двора на улицу спряталась Танечка. Я остановил Сэйка.

- Слушай, Сэйк. А как ты к Танечке относишься?

Сэйк остановился, подошел к углу двора, встал спиной ко мне, и у него под ногами заурчало. Туалет в квартире был неисправен. Я покраснел. Первое непредвиденное обстоятельство состоялось.

- Как, как! Она ведь прямо как вулкан!

- Как вулкан, говоришь? Что, фонтанирует эмоциями что ли? Значит влюбилась.

- А мне это зачем? Хоть бы кто ей занялся. Она же на мою психику давит.

Я не знал такого жесткого отношения Сэйка к Тане и почувствовал, что дальше разговаривать бессмысленно.

- Ну, ладно, ладно бухтеть.

- Что ладно, что ладно! Я не знаю, куда от нее деваться.

- Все, все, Сэйк. Остальное потом.

Когда мы вышли на улицу, Танечки там уже не было - пропала. Мы пошли к улице Свердлова.

- Ты вот что, Сэйк. Ты скажи ей, успокой ее, чтобы не переживала. Самое тяжелое в ее положении, это неясность, подозрения, мучительное желание понять, что же происходит. Понимаешь?

- Скажи, скажи. Да она мне всю морду исцарапает.

- Вот когда разгорится костер сомнений, тогда да - исцарапает, а сейчас пока есть еще время затушить. Понял?

Мы уже подходили к улице Свердлова.

- Да понял, понял я.

Вдруг рядом с нами неожиданно, так же, как пропала, возникла Танечка. Она твердой походкой подошла к ничего не понимавшему Сэйку. Я сморщился от предчувствия. Раздался громкий, на всю улицу шлепок. Это Танечка, собрав воедино всю энергию своего хрупкого тела, вмазала Сэйку хорошую, запоминающуюся оплеуху.

- Спасибо за науку - сказала Танечка Сэйку и такой же твердой походкой пошла прочь.

"Вот это одуванчик!" - подумал я - "а я то представлял ее беспомощной порхающей бабочкой. А это оказалась настоящая женщина. Молоде...ец!".

- Ну, как, Сэйк, доволен? Полегчало?

Я ухмыльнулся. Сэйк посмотрел на меня внимательно, с подозрением.

- Хоть ты и гад, Пашка, но я доволен - Сэйк потер покрасневшую щеку - и запомни, я тебе должен.

- Хорошо, хорошо, Сэйк, - я инстинктивно отклонился - только не сейчас. Потом когда-нибудь отдашь. Ладно?

До сих пор не отдал. Жадный.


Перед новым годом


Однажды наша компания студентов познакомилась с молодыми девчонками, учителями школы. В конце декабря было намечено провести праздничное мероприятие. Прямо в школе. А у меня, как на зло, в это время второй день многоборья каких-то соревнований по конькам. Последнюю дистанцию пять тысяч метров я пробежал где-то часов в одиннадцать вечера. Подхожу к школе - заперто. Постучал, не открывают. "Может быть я не туда попал?" Слышу звуки пианино и вроде голос Левы Гостищева. Стал грохотать в дверь - бесполезно, не слышат, заняты, веселятся. Обошел школу. Смотрю, на уровне моего роста в кирпичной кладке квадратное отверстие. "Значит какой-нибудь подвал. Ничего - выберусь". Сунул в отверстие рюкзак с коньками и одежонкой и отпустил. "Ничего себе! Больно долго летел рюкзак-то. А что теперь делать? Без рюкзака-то не уйдешь". Снова погрохотал в двери. Опять бесполезно. "А черт с ним, рискнем". И я полез в отверстие. Когда моя лучшая, то есть верхняя, половина, была уже там, я попытался на ощупь во что-нибудь упереться руками. Уперся в какую-то трубу. Теперь необходимо было решить главную задачу - протиснуть нижнюю часть. Удалось. Протиснул. Теперь самое опасное, - упершись руками в трубу, прыгнуть в бездну с переворотом. И...есть! Получилось. Приземлился на четвереньки. Бездна оказалась туалетом. Женским или мужским, это уже не важно. Отверстие, в которое я влез, светится где-то на высоте около трех метров. Обратно ходу нет. Нашел свой рюкзак и вышел из туалета. Поднялся на третий этаж, осторожно подхожу к залу, откуда раздается музыка. Все еще не уверен "а вдруг попал в чужую компанию". Заглядываю в дверь. "Вот они, гаденыши. Лева мучает пианино, остальные танцуют, не обращая внимания на исходящие от Левы звуки". Компания была в том состоянии, когда легко танцуется под арию Кончака.

- Руки вверх, стрелять буду! - крикнул я, чтобы привлечь к себе внимание.

- А это хто? - спросила одна из учительниц.

- Ваш новый директор - строго заявил я - почему в туалете света нет?

- В каком туалете, женском или мужском?

- Вот этого я не заметил - сказал я и пошел к столу, чтобы стаканом красного вина снять стресс.


Гранат


Это было более полвека тому назад в городе Сочи. Мужики ходили по курортным местам в белых брюках. На юге я оказался впервые. И тоже в белых брюках. Однажды я уехал из Сочи в сторону Адлера и пора было возвращаться. На автобусной остановке я увидел лоток с фруктами и решил впервые в жизни купить крупный красный фрукт, который называется гранат. Купил гранат средней величины, сунул его в карман брюк и вошел в автобус. По привычке встал в тамбуре у окна. Скучать предстояло минут сорок.

Через несколько остановок в автобус ринулась большая толпа людей. Торопились в театр, расположенный в парке за несколько остановок до Сочи. Мужчины естественно все в белых брюках. Набились до отказа. Какой-то здоровый дядя придавил меня широкой спиной к стенке. Я почувствовал сильную боль в правой ноге, где лежал гранат. Толстый дядя придавил меня не менее толстым задом. Мои попытки высвободить руку и вытащить гранат были тщетны. Любое движение было невозможно. Оставалось только терпеть. И я терпел. И вот, наконец, она - спасительная остановка. Толпа схлынула. Автобус опустел. Мученья кончились. Я свободно вздохнул и сунул руку в карман. Гранат был раздавлен. На правой штанине моих белых брюк образовалось огромное красное пятно. Я посмотрел в окно и расхохотался. Толстый дядя нагнулся к цветочнице и покупал цветы. Сзади на его белых брюках прямо по центру сияло большое красное пятно. Автобус тоже содрогнулся от хохота. Захохотала и публика, стоявшая рядом с дядей. Дядя окинул окружающих презрительным взглядом и побежал к театру, к своей даме, чтобы вручить ей цветы и профланировать в театр.

Дядя бежал, и крупное красное пятно на белом фоне отглаженных брюк, неотступно следовало за ним. Вместе с ним распространялась волна хохота, сопровождая его до театра. Я представил себе, как дядя галантно будет говорить комплименты своей даме, а потом под хохот окружающих снимет штаны и, если он догадливый, то эти сорок минут автобусного пробега будет изображать толстопузого спортсмена, бегущего в сторону Адлера.


Врешь. Не умрешь!


Сейчас рядом с макаронной фабрикой расположены напротив друг друга два образовательно-воспитательных Государственных учреждения. С одной стороны по проспекту Гагарина - Тюрьма, с другой - Нижегородский Госуниверситет им. Н. И. Лобачевского. В те далекие пятидесятые (прошлого столетия, да и тысячелетия) университета еще не было. Был пустырь. Воспитание ограничивалось тюрьмой. Университет располагался в центре города, на Свердловке, а вот общежитие Горьковского Госуниверситета было, да и сейчас, наверное, еще имеет место быть там, где оно и было. На переднем плане перед макаронной фабрикой пятиэтажный жилой дом для работников фабрики, где я и жил с 1941 по 1962 годы. Сначала по Арзамасскому шоссе (ныне проспект Гагарина) макаронная фабрика, потом тюрьма, за ней завод Гидромаш оборонного значения, а за ним и общежитие Горьковского Госуниверситета. Вдоль всего этого комплекса ходил трамвай от площади Лядова до Мызы. В промежутке между тюрьмой и общежитием, перед заводом Гидромаш, была расположена огромная свалка металлоотходов. По-видимому, на заводе был уже тогда свой металлургический цех по переработке металлоотходов.

Я, будучи студентом Горьковского Госуниверситета, часто бывал в общежитии у своих товарищей. Поздно вечером я в легком спортивном костюмчике вышел из общежития и легкой трусцой побежал вдоль по трамвайной линии. Была еще пока ранняя осень. Вокруг темнотища. Бежать две остановки. Оглянулся - светит фара. Идет трамвай. Я увеличил скорость, чтобы успеть добежать до остановки у тюрьмы, сесть в трамвай и еще остановку до макаронной фабрики доехать трамваем. Впереди на рельсах кто-то лежит. Подбежал. На рельсах - мужик. Живой. Надо срочно оттащить. Стал стаскивать его с рельсов - упирается. Еле стащил. Мужик вдруг вскочил и двинул мне в челюсть. Я перелетел через рельсы, по которым к нам приближался трамвай, и упал в кювет. Трамвай уже близко. Я вскочил, перепрыгнул через рельсы и всей массой на полной скорости вписался в мужика. Вес у меня был небольшой, порядка шестидесяти килограмм, но тренирован я был неплохо, и утомить меня физической нагрузкой было трудно. Мы вместе перелетели пару рельсов встречного трамвая, улетели в металлическую груду отходов и стали дубасить друг друга. Трамвай прошел. Мы отдышались. Вдруг мужик вскочил и бросился к рельсам. К моему ужасу по ним шел встречный трамвай. Я бросился за мужиком и, когда он выскочил на рельсы, сильно пихнул его сзади, так, что он перелетел ту пару рельсов, по которой только что прошел трамвай, и приземлился в том кювете, где несколько мгновений тому назад был я. Я прыгнул на него и мы начали кататься по земле. Встречный трамвай тоже прошел. Мы встали. Мужик пошел через рельсы к свалке. Я шел за ним. Он вдруг обернулся и прижал меня к столбу, ухватившись за крепления столба. Он был явно сильней меня. Мне показалось что я, чего доброго, не вырвусь.

- Слушай, мужик. Ты что, ничего не понял? Пока я рядом ты не умрешь. Я тебе даю шанс подумать еще раз. Ясно?

Трамваев ни в ту, ни в другую стороны не было. Соревноваться в силе и ловкости было бессмысленно. Мужик это понял, отпустил меня и как мальчишка побежал от меня на свалку. Я бежал рядом с ним. Мужик устал, сел на железяку, и посмотрел на меня. Мне показалось в его взгляде безнадежность и мольба.

Невдалеке виднелась будка. Я удивился: свалка свалкой, а сторож есть. Из будки вышла женщина в стеганке. Я позвал ее.

- Телефон есть?

- А зачем тебе телефон. Я этого мужчину знаю. Он вон в том поселке живет.

Действительно, за свалкой просматривался поселок барачного типа.

- Он из семьи этих... - и она назвала фамилию и ориентировочно объяснила где его барак.

Я посмотрел на мужика.

- Ну что, дядя? Я тебе уже сказал, что пока я рядом ты будешь жить. Давай не будем терять время. Идем домой. Там еще раз подумаешь, стоит ли умирать. Я бы не стал. Какова бы ни была эта проклятая жизнь, она сама по себе все-таки и есть счастье того, кому когда-то повезло родиться.

И мы пошли.

Я постучал в дверь барака. Дверь открылась. Я был ошарашен увиденным. Комната метров пятнадцать. Из каждого угла на меня смотрит по нескольку пар глаз. Здесь были три поколения. Бабушка, отец с матерью, по-видимому, чья-то сестра и куча детей. Мужик молча занял место в одном из углов. Все смотрели на меня, и никто ничего не спрашивал. Все молчали. Кажется, всем было все ясно. Какая-то безысходность исходила от каждого из этих людей. Даже дети смотрели не по-детски серьезно. Со стороны все выглядело так, как будто в бомжатник вошел руководитель ЖЭКа с милиционером. Я попросил молодого мужчину выйти и рассказал ему вкратце суть происшедшего. Тот развел руками и как-то неопределенно сказал:

- Спасибо вам, конечно. Но что мы можем поделать.

Я повернулся и ушел.

Прошло какое-то время. Может быть год. Я был на танцплощадке Дома офицеров. Познакомился там с одной девчонкой - студенткой пединститута. Выяснилось, что живем почти рядом. Я пошел ее провожать. Подошли к этому самому поселку барачного типа.

- Ну вот я и пришла. Спасибо.

- Слушай. Я этот поселок знаю. Тут один старик вон из того барака пытался с жизнью покончить.

Мне стало как-то не по себе. Теперь про этого мужика сплетни пойдут. Ну что поделаешь, слово не воробей, вылетело, не поймаешь. И я попытался исправить положение:

- Мне пришлось его переубедить.

- Ничего у тебя не получилось. Старик-то умер. Повесился.

Я шел домой и думал: "Значит, ему очень надо было умереть. И спасал я его выходит зря. Впрочем, нет. Просто не подвернулся еще один, который бы его из петли вытащил, а потом, может быть, и обошлось бы. Да и водителя того трамвая я наверняка спас от тюрьмы. Попробуй, докажи, что мужик сам под трамвай полез. Свидетелей-то нет. Ну, а если я свидетель? Еще лучше! Тогда точно из свидетеля загремел бы в единственного обвиняемого. А мужика жалко. Не нашлось человека, который бы мог понять его, помочь ему и остановить. Да не физически остановить, а по-настоящему".

Чувство вины не однажды посещало меня потом, когда умирали мои друзья и родные, а я по многочисленным причинам не успевал помочь им, опаздывал. И теперь я готов провозгласить главный лозунг человека: "Люди, берегите друг друга!"


Разойдись!


Было это в начале пятидесятых. В общежитии Горьковского Госуниверситета, недалеко от площади Лядова у меня был очень хороший товарищ. Толя Барышников. Приехал учиться из Хабаровска. Ритм жизни в общежитии, конечно, сильно отличался от моей домашней обстановки. Там, в общежитии, мне нравилось больше, чем дома, и я бы пожалуй с удовольствием поменял свое теплое, домашнее житие на эту бурную, полную событиями жизнь в большом студенческом коллективе. Поэтому я часто пропадал там вечерами, а иногда и участвовал в праздничных церемониях по распитию живительной влаги. А событий в этой большой студенческой компании было действительно много.

Один парень со второго этажа, на один курс старше нас, был особенно заводной. Когда приобретал определенную градусную кондицию, он вдруг вскакивал из-за стола и кричал "Разойдись!". Все знали эту его привычку. Знали также бесполезность попыток удержать его. Расходились и в очередной раз смотрели, как он разбегался и прыгал в открытое окно рыбкой. У непосвященного человека эта процедура вызывала высшей степени очумение. Выход из заторможенного оцепенения наступал не сразу. А циркач переворачивался в воздухе и приземлялся в цветочную клумбу. Что это было? То ли сюрприз для новичков, то ли сдвиг по фазе в кумполе спецвычислителя циркача. Ребята говорили - второе.

Мне рассказывали, что в этот раз ребята сначала принимали гостей, а потом ходили по общежитию и везде прикладывались, поздравляя друг друга. Продолжалось это хождение довольно долго. Уже прозвучала музыка. В коридоре начинались танцы. Вдруг раздался привычный возглас "Разойдись!". Все послушно разошлись по сторонам. Он разбежался и выпрыгнул в окно. Первым очухался хозяин комнаты:

- Ребята, а ведь мы на четвертом этаже!

Выбежали на улицу. Шутник торчал в клумбе. По-видимому, глубже обычного. И разница была в том, что он приземлился не на две ноги, а на четыре лапы. Жив, здоров. Растяжение жил, где-то порвал связку и все. А если бы еще четверть оборота? Торчал бы вверх ногами. Вот и не верь после этого, что пьяному везет.


Не трогать, это мое


В былые студенческие времена я часто задерживался на какой-нибудь танцплощадке, чаще всего в доме офицеров, а потом пешком топал к себе домой к макаронной фабрике. Трамваи глубоким вечером начинали ходить редко или вообще не ходили. Вдоль Арзамасского шоссе, рядом с которым ходил трамвай, напротив завода Гиромаш был пустырь, который начинался от завода и кончался клубом Тобольских казарм. Вот по этому пустырю я и топал однажды темной ночью . Вдруг справа, там, где сейчас Нижегородский университет, я услышал какое-то кряхтенье и бормотанье. Тихонько подкрался. Смотрю, мужик топчется у большой ямы и пытается вытащить другого мужика из этой ямы, но безуспешно, потому что скользко и оба пьяные. Мужик, который в яме, добирается до ее края, а потом снова и снова сползает в нее. Присмотревшись, я узнал того, кто был наверху и безуспешно пытался вытащить друга. Это был Ян Давкшо, мой товарищ по драмкружку художественной самодеятельности в доме медработников. Руководил этим кружком народный артист УССР Таршин Алексей Михайлович, а Ян Давкшо был одним из ведущих артистов. Я подошел ближе.

- Бип! Бип! Скорая помощь пришла.

Ян ошалело посмотрел на меня.

- Пашка, привет! Спасай, давай.

- А кто там булькает?

- Да наш Валерка Ершов.

- Валерка?! Во, встреча!

Валерка, студент автомобильного факультета ГПИ, тоже был одним из ведущих наших артистом. Пройдет время и, в 1966 году вместе с братом Яна Давкшо Карпеем, он будет одним из ведущих исполнителей в группе победителей Всесоюзного КВН.

Мы вдвоем, наконец, вытащили чумазого Валерку из ямы. Надо было определяться с ночлегом.

- Чего это его так развезло?

- Да перед самым нашим уходом из ресторана его подозвала какая-то барышня, налила полный фужер водки и сказала: "Эй, студенты, слабо выпить залпом?". Он и вылопал.

- А ты?

- А я не успел и хлебало разинуть. Да все равно бы не смог. А ему все равно. Он уже и так не ориентировался.

- А здесь то почему оказались? - спросил я.

- А здесь, это где?

- Ну, ты хотя бы помнишь, куда вы шли?

- Я помню только, что мы шли, а куда? Спроси что-нибудь полегче.

- Ладно, потащим его ко мне. Я тут рядом живу.

И мы его потащили в нашу квартиру, на пятый этаж дома макаронной фабрики. Квартира была большая, пятикомнатная, и в каждой комнате по семье. Поэтому ванная в этой квартире употреблялась в лучшем случае для хранения овощей. Мы втащили Валерку в ванную комнату, постелили какую-то рогожу и уложили его спать прямо в ванной. Похож Валерка был на глиняное чучело. Поэтому перед тем, как уложить его в апартаментах, мы решили просветлить ему хотя бы лик под краном.

- Плюется, стервец - пробурчал Ян - ой! и кусается.

- Ладно - сказал я - сам умоется... утром.

Поскольку любознательные соседи могли заглянуть поутру в ванную комнату "Эх, кто это там храпит?", увидеть незнакомое чучело и поднять визг, если это женщина, или многозначительную ругань, если это мужчина, то я и повесил на двери в ванную записочку "Не трогать. Это мое. Пашка".

Утром Валера проснулся, увидел, что его упрятали в камеру КПЗ с маленьким окошечком наверху, и решил "это надолго".

Я очень люблю, когда человек рядом со мной чему-нибудь радуется, а лучше, если хохочет. Валера так возрадовался, увидев меня, будто я спас его от неминуемого вознаграждения за многочисленные грехи. Его взгляд из под грязных век, обращенный ко мне, был настолько радостным, что мне стало как-то неудобно перед Создателем. Я встал в позу проповедника и произнес:

- Возблагодари Всевышнего, Валера, что он привел меня ночью к этой яме. А то барахтаться бы тебе в грязи до утра. А теперь умываться. Вон рожа грязная какая.

- Аминь - сказал Валера и вылез из ванной.


Летние каникулы и серьезные испытания


Летом 1953 года мы, теперь уже студенты третьего курса радиофизического факультета Горьковского Госуниверситета (ГГУ) вчетвером разговаривали в профкоме на предмет трудоустройства во время летних каникул. Трое моих товарищей: Лева Гостищев, Витя Чирков и Алька Румянцев получили направление в какой-то пионерский лагерь работать вожатыми, а мне посчастливилось получить путевку в санаторий куда-то в Карелию, под город Выборг, рядом с границей с Финляндией. Манна небесная свалилась на меня случайно, так как путевка была горящая и пропадала. Оставалось два дня до начала срока путевки, а оформление бумаг по допуску в этот район должно было занимать время не меньшее, чем весь срок путевки. Мне неимоверно повезло. Как раз в это время был открыт свободный доступ в этот район всем желающим, и мне только оставалось получить курортную карту и добраться до санатория. Врач, уяснив ситуацию, что-то написала на этой самой карте, а комиссия во главе с Главным врачом поликлиники ухохоталась, прочитав написанное.

- Вы знаете, что у вас общий невроз? - спросила председатель комиссии.

- Знаю - ответил я и попытался изобразить тик под левым глазом. Получилось так, что я ей подмигиваю.

- Ну, ладно, поезжайте.

В санатории было много интересного, что достойно было бы отдельного описания. Но сейчас я ограничусь только одним событием.

Однажды руководством санатория была предпринята попытка организации культурно-познавательного мероприятия. Договорились организовать встречу с пограничниками на заставе. Наш автобус, набитый до отказа отдыхающими с сумками, набитыми тоже до отказа всякими закусками и выпивкой, приехал к месту назначения, а пограничников там нет. От встречи с ними их отвлекло более серьезное мероприятие. "Будем ждать" решило наше руководство. "Можно погулять, но далеко не уходить. Это все-таки граница".

Мы: Игорь - молодой лейтенант морской службы из Ленинграда с только что познакомившейся с ним Лидой, молодая девушка Роза из Куйбышева и я, взяли упомянутую сумку и двинули в лес. Неожиданно набрели на полуразрушенный небольшой бункер, на стенах которого были написаны и выскоблены короткие фразы, смысл которых не оставлял сомнений в том, что здесь происходили ожесточенный бои. Здесь были и фамилии погибающих, и воинственные лозунги типа "Стоим до конца", "Не сдаемся". К сожалению, память не сохранила точных текстов этих надписей. Сохранила только смысл. Увлеченные своим открытием мы уходили все дальше в поисках сохранившихся землянок и бункеров, Наконец, кто-то подал мысль о том, что тяжелую сумку пора бы и облегчить. Расположились на поляне и стали облегчать. Известно, что за подобными занятиями время летит незаметно. Незаметно оно пролетело и для нас.

Веселье было прервано группой вооруженных автоматами военных. Из шумных восклицаний солдат и собак я отчетливо понял только одно "Ав! Ав! Ав!". От неожиданности я даже подумал "А не на финской ли мы территории?", но когда расслышал русскую речь, спокойно, как и все остальные, дал себя арестовать.

Когда все гости пограничной заставы были быстро и профессионально отловлены, нас быстренько, в соответствии с последним пунктом программы познавательной встречи выпроводили на автобусе восвояси от греха подальше.

Хочется отметить еще один интересный факт нашего пребывания в санатории. Мы вчетвером сдружились и почти все свободное время проводили вместе. Но были и моменты, когда наши пары теряли друг друга. Инициаторами этих разлук, как правило, были Игорь со своей подругой. В один из таких моментов, оказавшись вдвоем, мы с Розой пошли изучать окрестности, забрались на какой-то лесистый склон и присели на сваленное дерево. Рядом пенек. Я взял Розу за руку. Она вздрогнула. Наверное она приготовилась к развитию наших отношений. Вдруг, мне показалось, что на пеньке кто-то сидит и смотрит на нас. Я тряхнул головой, моргнул и понял, что показалось. Я посмотрел на Розу. В ее расширенных глазах я увидел страх.

- В чем дело, Роза?

- Там кто-то был.

Вот тогда и у меня слегка зашевелилась шевелюра.

- Показалось - успокоил я ее.

Мы встали и пошли в санаторий. О развитии отношений оба как-то сразу забыли.

По окончании срока санаторного пребывания, мы сговорились продолжить наши встречи в Ленинграде. Роза остановилась у своей родственницы. Меня пригласил к себе Игорь. Я провел у Игоря несколько дней. Мне было очень неловко. Я впервые попал в шикарно обставленную огромную квартиру, в которой проживала сверхцивилизованная семья, возглавляемая то ли главным архитектором Ленинграда, то ли его заместителем. Утром все садятся за большой стол, и начинается процедура завтрака с ножами и вилками разной величины, бокалами, тарелками и тарелочками. Я такое раньше видел только в кино. Мне казалось, что я выгляжу за этим столом как, например, сейчас выглядит бомж за столом в нормальной семье среднего англичанина. И только после такой официальной процедуры я, наконец, попадал на некоторое время в помещение молодой четы, а там очень приятная молодая и красивая женщина - жена Игоря - забыв об этикете, по мальчишески трясла меня за плечи и требовала:

- Ну, рассказывай! Что это за женщина была с Игорем? Как зовут? Где живет? Ну!

Естественно, что я держался как партизан, рассказывая, что мы все время играли в волейбол и купались в холодном озере.

- А это кто? - и она показывала мне фотографию, где мы вчетвером стоим в обнимку, улыбаясь широченными улыбками.

- Это? Это так... эпизод.

- Эпизод? Ну-ка, расскажи мне, какие там еще эпизоды были!

Впрочем, говорила она все это беззлобно, улыбаясь, будто заведомо зная все и про все эпизоды.

В общем, я исчезал от этого семейства с удовольствием, и весь день болтался по Ленинграду с Розой. Денег у меня оставалось только-только добраться до Горького, и держал я их в грудном кармане пиджака с левой стороны. В Ленинграде, как, впрочем, и во всей стране, было очень криминальное время. Хулиганья и мелкого бандитизма было достаточно.

Однажды мы с Розой шли по улице к набережной Невы. Народу на улице никого, кроме группы парней и пацанов, толпящихся на тротуаре, по которому мы шли. Я всегда легко себя чувствовал в любой ситуации, если я один. Мое главное оружие - ноги. На крайний случай - стальной сапожный нож в кармане с ручкой, в виде намотанной на металлическую пластину ножа изолированной лентой. Этого ножа я сам боялся - вдруг придется применить. Все-таки ноги лучше, если к тому же к ним приложить еще и второй разряд по ускоренному перемещению в пространстве, то есть по бегу. Но вот когда я с кем-то рядом, я почти теряюсь.

Итак, мы идем. Сзади на Розу под хохот группы запрыгнул парень. Роза взвизгнула. Я подскочил и дал парню по шее. Он соскочил с Розы и обернулся ко мне. Сзади меня обхватил какой-то бугай (Я же был легкоатлет, значит - легкий) и потащил к сидящему главарю. Я смотрел в глаза главарю и готов был воспользоваться ножом в правом кармане. В глазах моих он увидел злость и бешенство вместо ожидаемого страха. Но прежде я инстинктивно сунул правую руку в левый грудной карман ("вытащили деньги или нет?"). Главарь вдруг вытаращил глаза, в которых читался испуг. Он, по-видимому, подумал, что я сейчас выхвачу что-нибудь огнестрельное. Парень, который меня держал сзади, тоже почувствовал неладное, бросил меня и отскочил. Я отряхнулся, посмотрел направо, налево и спокойно сказал первое, что взбрело в голову:

- Атас, ребята.

После этого подошел к Розе и тихо шепнул ей:

- Спокойно.

И мы, не торопясь, пошли к Неве. Когда мы завернули за угол, я почувствовал, что у меня начали дрожать руки.

Время шло. Пора было возвращаться домой. Но прежде я решил посетить своих родных в Москве. Там жили братья и сестры моего отца и только одна сестра - тетя Лида - жила в Муроме, откуда и пошло рассыпавшееся по стране семейство. Когда я приехал в Москву к Антонине Григорьевне Майоровой - сестре отца - я встретил там веселую компанию родственничков, собравшихся сегодня ехать в свое родовое поместье в г. Муроме. Было решено взять меня с собой. Билетов, конечно, не было. Меня уложили на третьей полке плацкартного вагона, завалили сумками и чемоданами и благополучно перевезли в качестве багажа.

В Муроме - веселье. Старшие вспоминают минувшие дни, а на меня посмотрели - вон какой вырос - и забыли. У тети Лиды я познакомился с ее старшим сыном Володей. Он уже женат, двое детей. Сначала он с ними сюсюкал, потом играл и насюсюкал несколько детских книжек. Теперь - известный в Муроме детский поэт. Ну, я пристал к нему, а отставать некуда.

- Знаешь - говорит Володя - у нас на высотном берегу Оки хороший парк. Там танцы. Сходил бы.

Танцы-шманцы. Я пошел. На самом обрыве одноэтажное здание летнего типа - буфет. Я зашел. Взял бутылку пива. На большее не решился. Не позволял бюджет. Смотрю, за столиком рядом с бутылкой водки сидит очень своеобразный парень. Квадратный. Метр семьдесят ростом и почти столько же в плечах.

- Разрешите - говорю - присесть?

- Не возражаю. Присаживайся. Ты чего пьешь? Пиво? Брось баловство, давай со мной водочки выпьем.

Выпили. Он протягивает мне руку.

- Владимир.

Я сунул свою руку, и он пожал ее своей огромной ручищей, как будто в его руке была не моя рука, а хвост Тузика.

- Паша - ответил я - из Горького.

- Ага. К кому приехал?

- К Лихониным, дом пять по улице Ленина.

- К Володьке что ли?

- Да, и к нему тоже.

- Я его знаю. Хороший парень.

Угомонили мы бутылку водки, и пошли на танцы. Я ему рассказал про себя. Он - про себя. Оказалось, что этот здоровенный парень благодаря своим физическим способностям попал служить в Морфлот. Отслужив свое, вернулся на гражданку, где его взяли сначала в милицию, а потом и в КГБ. Но долго он там не задержался. Ошибочка вышла. Какому-то начальнику по кумполу съездил. Вышибли за систематическую пьянку и мордобой. Правда, как говорит, было за что. Потому и не судили. Теперь работает на заводе токарем. Сегодня - в дневную смену.

На танцах народу много. Толкаются. Не развернешься. Володька толкает меня локтем:

- А ты иди, иди вон ту, во...он ту пригласи.

- А ты чего сам не пригласишь?

- Да не умею я.

Ну, я подхожу, раскланиваюсь, приглашаю. Она так хитро улыбается, как будто знает кто меня прислал. Танцуем. Девушка хорошая, но явно не в моем вкусе. Пытаюсь что-то сформулировать посмешней, и чувствую, как чья-то твердая рука бесцеремонно берет меня за вшиворот и пытается поднять. Я извиняюсь перед дамой и даю себя отвести в сторону. Там ко мне подходит какой-то мужик со шрамом поперек носа и назидательно поучает:

- Ты, шкет, к этой бабе больше не подходи, а то ходить не на чем будет.

Оскорбленный я подошел к Вовке, рассказал.

- Не подходи больше - сказал Вовка - тут сейчас расплодилось этой швали.

Происходило это в августе 1953 года. Тогда в такие мелкие городишки, как Муром, хлынула масса амнистированной нечисти.

Когда кончились танцы, я хотел выходить в толпе отдыхающих. Вовка остановил меня:

- Подожди. Последними пойдем. От этой швали всего можно ожидать.

Подождали, когда все выйдут. Идем. Вроде все в порядке. Прошли квартал, свернули за угол в переулок. Нас раз... и окружили человек пятнадцать, человек пять меня к стене какого-то дома прижали, а остальные десять вокруг него сгрудились. Стали шарить по карманам. Из левого кармана пиджака у меня вынули одиннадцать рублей. Сунули руку в правый, а там сапожный нож. Какой-то дурак стал вытаскивать. Руку поранил - нож-то как бритва. Больше ничего нет. Наручные часы и паспорт я предусмотрительно дома оставил. Обшмонали. Отпустили. Вовка идет мрачный, начинает разогреваться, как старый самовар.

- Ну, они у меня за это нахлебаются.

За поворотом снова догоняют.

- Раздевайся.

Я вытаращил глаза.

- Снимай пиджак, фраер.

Сзади стенка дома, впереди двухметровый деревянный забор. Я лихорадочно соображаю. "Один взмах через забор, и я улечу. А как же Вовка? Эх!.. и пиджак жалко". Пока я соображал, смотрю, а об этот самый забор, через который я готов был перемахнуть, летит что-то похожее на мешок с отрубями, шлепается об забор и падает, как тряпка, в грязь. Оказывается - мужик. Затем второй, третий. Среди нападавших паника. Я ныряю под свое окружение и встаю рядом с вскипевшим самоваром, раздающим подарки, которые в известном анекдоте раздавали на Луне русские космонавты лунатикам. Полегло не менее тридцати процентов. Остальные разбежались, распространяя на ходу специфические запахи. Самое удивительное, что когда мы пошли дальше и самовар начал постепенно остывать, нас догнал самый маленький из нападавших, вручил мне мои одиннадцать рублей и сапожный нож, с которым я раньше никогда не расставался.

На следующий день Вовка работал в вечернюю смену. Днем он водил меня по знакомым девчонкам и везде, куда бы мы ни пришли, хозяева доставали поллитра. Я не любил пить, тем более крепкие напитки, но приходилось.

Вечером душа моя ерзала в груди - идти или не идти? И я пошел на танцы. Один. Пошел как блудный кот, настороженно ступая по земле. Я вышел на танцплощадку. Вот они - вчерашние. У каждого по фингалу. С недоумением и уважением смотрят на меня. "Где же подвох?" А подвох простой. Просто, когда я один, я ничего не боюсь. Но танцевать все же не пошел. Можно схлопотать в бок. Пофланировал и ушел.

И начались наши дневные возлияния. Целую неделю мы с Вовкой ходили по знакомым девчонкам. Обошли кажется весь Муром. И везде его знали. И везде ему ставили. И везде я ему помогал. Когда неделя кончилась, дневные попойки тоже кончились. И я засобирался домой. Уезжал пароходом. На корме стоял и махал этому гостеприимному городу, этому прекрасному высокому берегу, на котором улыбчиво махал здоровенным кулачищем Вовка. Когда меня пробила слеза, я понял, что я уже алкоголик.

Когда дома на меня посмотрела мама, она пришла в смятение.

- Что это за санаторий такой, откуда такими зелеными возвращаются.

- Бывает - ответил я и побежал в магазин купить за девяносто две копейки бутылку бормотухи.

Первого сентября надо было приступать к занятиям в ГГУ, и я энергично выходил из запоя изнурительными тренировками по вечерам. Надо было активно готовиться к зиме с ее первенством вузов города по конькам, всесоюзными зимними студенческими играми.

Когда я появился в городе, на всех углах обсуждалось экстраординарное событие - какие-то бандиты на лестничном спуске к улице Маяковского расстреляли милиционеров. Я побежал к одному из своих товарищей по университету Альке Румянцеву. Встретил меня его отец и рассказал страшную историю, будто Альку забрали как участника тяжелого преступления и что я, если не хочу на выходе из их подъезда попасть в саботажку, должен выскочить через задний двор и больше сюда не являться. Я так и сделал. (Всех, кто приходил к ним, арестовывали, допрашивали и, как правило, после допроса отпускали).

Университет гудел, пораженный причастностью своего однокашника к страшнейшему преступлению. На лекциях я встретился с моими товарищами Левой Гостищевым и Виктором Чирковым, которые рассказали мне подробности происшедшего.

После того, как я уехал в санаторий, веселая тройка моих товарищей уехали работать в какой-то пионерский лагерь. Алька Румянцев - гармонистом, а Лева с Витькой - вожатыми. По существу это были разные парни. Алька Румянцев - спокойный, умный парень, не лишенный опыта Дон Жуановских похождений и хорошего застолья, комбинатор всех увеселительных затей. Витя Чирков - выпускник школы с золотой медалью, светлая голова, затуманенная какой-то Есенинской бесшабашностью, с какой-то внутренней скрытой вулканической энергией и веселым размахом, который, вырываясь наружу после даже небольшой дозы, рушит все вокруг, не обращая внимания на чины и должности тех, кого он оскорбляет. И, наконец, Лева Гостищев - мальчик вундеркинд, моложе всех на три года, умудрившийся закончить десятилетку в пятнадцать лет, и в этом возрасте поступить на радиофак Госуниверситета. Парень, который, встретившись с девушкой, в первую очередь обращает внимание не на ножки, как это делает Витя Чирков, не на бедра и все, что за ними, как это делает Алька Румянцев, а на глаза. Как самый молодой, Лева Гостищев не был еще тронут взаимоотношениями с девушками и тем более - женщинами. Он явно не терпел, как он говорил, "грязь" в этих вопросах и сторонился этой "грязи". Витя - тоже романтик - презирал эту "грязь", и в раздражении шлепал по ней, не разуваясь и разрушая на своем пути все, что не соответствует понятию целомудрия. Что касается Альки Румянцева, то это был стреляный воробей, который знал, что эта самая "грязь" бывает приятной, особенно когда она близко, теплая ... и дышит. Различия в пристрастиях рождало различное поведение в обществе, что приводило часто к обострению отношений вплоть до неприязненных. В пьяном виде эта неприязнь вылезала наружу и приводила иногда к размахиванию лаптями. Однажды, когда все мы за столом праздновали праздник Первое Мая, ко мне подошел пьяный Витя Чирков и заявил, что он имеет особое желание набить Альке морду, что тот не возражает против этого, и что я должен быть у них секундантом. Я обратился к Альке:

- Ты че, дурак что ли? Соревнуйтесь по бегу на карачках, когда достигнете нужной кондиции. А бить морду - это же нецивилизованно.

Алька согласился, но Витя настаивал, и в конце концов, начал угрожать мне, что если я не соглашусь, то он и мне набьет морду. Я разозлился, вывел их в какой-то захламленный барак и сказал:

- Морды готовы? Начали.

Витька сразу замахал как мельница всеми четырьмя конечностями. Алька сосредоточенно уходил от ударов. Вот он уловил момент и врезал Вите в челюсть, вложив в удар вес всего своего тела. Витя пропал. Я долго искал его пока не нашел в мусоре. Он уже ничем не махал. Он спал. Наркоз подействовал.

Были разногласия у Альки и с Левой Гостищевым. Но там о выяснение споров путем силового соревнования не могло быть и речи. Лева был высоким, тощим и слабым, на турнике висел сосиской и единственное его достоинство было в его природном интеллекте, за что его, собственно, и уважал весь курс. Так вот, по этому достоинству Алька и решил врезать Леве, предложив ему выпить с ним поллитра водки без закуски залпом. Лева решил не ударять в грязь лицом и согласился. Они взяли в столовой одну котлету без гарнира. Откупорили бутылку водки, разлили ее в два гладких стакана по двести пятьдесят грамм в каждом и залпом выпили. Мужики, сидящие рядом, крякнули от удивления.

- Во, молодежь пошла.

А молодежь после этого пошла по домам. По дороге Леву разнесло. Он шел домой на автопилоте, по прямой, преодолевая встречающиеся новостройки. С одной из таких новостроек он спустился в свободном падении с ускорением в g. Хорошо бы только g , а то ведь кумполом треснулся - циферблатом. Пришел на следующий день весь перевязанный, как партизан после пыток.

Делал Алька попытку и меня завести какой-нибудь круговертью. Я ему сразу сказал:

- Пить не буду - спортивную форму жалко, драться тоже не буду - твою морду жалко, да и свою тоже.

- Ага, спортсмен значит? - сказал Алька - А у тебя брюшной пресс крепкий?

- Ну, крепкий.

- А у меня крепче. - он напрягся - бей в живот.

Я ударил.

- Ну, как? - похвалился Алька.

- Да вроде как барабан. Только звук глухой. Давай теперь ты. Можешь тупым предметом - головой.

Алька ударил кулаком. Эффект тот же, то есть никакого.

- А давай - сказал Алька - пресс качать. Кто дольше. Лев нас за ноги будет держать. А мы, лежа на спине, будем синхронно сгибать корпус и снова опускать. Кто раньше сдохнет, тот проиграл.

Мы начали соревнование. Лев усердно держал нас за ноги, а мы сгибали туловище, а потом снова валились на спину. После сто четырнадцатого подъема Алька дернулся и остался валяться на полу.

- Все. Больше не могу.

Я сделал еще несколько подъемов и сказал.

- Вставай, соревнователь. У тебя хорошие физические данные, но в спорте тоже голова нужна. Ты заметил, что я ложусь на спину быстрее?

- Да, заметил.

- Ну, так вот, ты тратил запас энергии дважды, сначала на то, чтобы поднять туловище, а потом, чтобы положить его на пол, а я после подъема расслаблялся и падал на пол без напряжения мышц. Вот почему ты уже сдох, а я еще почти свеженький.

Итак, как я уже сказал, Лева, Алька и Витя были разные ребята. Объединяло их чувство свободы, которую они вдыхали всеми фибрами души, часто исчезая с лекций и других учебных процессов, прижимающих к письменным столам в душных, очень душных помещениях.

Что касается меня, то у меня было несколько компаний.

Спортивная компания, в которой я под руководством заслуженного мастера спорта, экс чемпиона СССР Летчфорда Евгения Иосифовича занимался совершенствованием своего класса бега на коньках рядом с такими известными спортсменами как мастера спорта Чернов, Максимов, Наташи Аврова и Донченко.

Другая - компания самодеятельных артистов дома медработников, с которыми я под руководством народного артиста УССР Таршина Алексея Михайловича, как драматический артист, познавал азы управления состоянием души.

Далее компания ребят, которых я называл мушкетерами: Ермаков Герман (Партос), Жорж Деньгин (Арамис) и Герман Андреев (Атос), упорно вгрызающихся в гранит науки.

И, наконец, бесшабашная компания ребят - Лева, Алька и Виктор - с которыми можно было оттянуться в свободное время по полной программе.

Самым близким мне по духу был Лева Гостищев. Он-то и рассказал мне, что произошло с ними после отъезда в пионерлагерь. Кто-то из них, по-видимому, Алька Румянцев, организовал выпивку после работы. Витя Чирков, как и следовало ожидать, нахамил лагерному начальству. Витька уволен. Алька порезал палец и, ссылаясь на то, что играть больше не может, смотался за Витькой. И только Лева Гостищев, верный комсомольскому долгу, остался до конца смены.

А в это время Алька и Витя в Горьком продолжают веселье. Кто-то видел их, как они распивали из горла бутылку и не известно, к чему бы привела их эта разгульная жизнь, если бы не такое большое расстояние, разделявшее их жилые дома. Виктор жил в Автозаводском районе, а Алька - в центе нагорной части города.

Однажды Алька, как изобретатель увеселительных ситуаций, пригласил своего товарища Юрия Евстифеева - студента Политехнического института - на танцплощадку Дома Красной Армии (ДК). Там они познакомились с соблазнительными девочками и навязались к ним на завтра в гости. К ним подошли какие-то амбалы и сообщили, что ходить туда не надо, ибо в противном случае ноги будут кривые, а если мол захотите этих девиц увидеть еще хоть раз, то после этого видеть будет нечем. Алька с Юркой поворочали

извилинами и пошли к своему товарищу Глушкову, студенту мединститута. Тот был большой любитель собирать разные железяки. Среди этих железяк был пистолет, найденный после войны пацанами в реке Волге и приобретенный Глушковым по случаю. Пистолет оказался в рабочем состоянии. Евстафьев сунул его под ремень, и они с Алькой пошли на улицу Маяковского к соблазнительным девчонкам. Заявившись туда, любители приключений обнаружил, что теплое место занято. За столом в гостях у девчонок расположилась компания парней. Одна из девчонок быстро вывела Альку с Юркой в коридор и стала уговаривать их зайти потом, в следующий раз.

- Ну, вот что - сказал Юрка, показывая пистолет - иди и скажи, что если через пятнадцать минут эта шантропа не уйдет, зайдем и всех перестреляем.

Девчонка убежала с вытаращенными глазами, а новоявленные гангстеры вышли на площадку металлической лесенки, ведущей по крутому склону правобережья вверх от улицы Маяковского.

- Послушай - сказал Алька - а вдруг девки стукнут ментам. Спрячь пистолет куда-нибудь.

Юрка спрятал пистолет на углу площадки, и они стали ждать. В это время по лестнице поднималась веселая пьяная компания. Это были милиционеры в штатском. Три брата с женами. Евстифеев попросил у одного из мужиков закурить.

- Сопляк еще курить - грубо ответил милиционер.

- Сам ты, недоносок - ответил Юрка.

- Ах ты, подонок - и милиционер попер на Евстифеева.

Юрка бросился к углу площадки, выхватил пистолет и наставил на ошарашенного милиционера.

- Назад, падла, стрелять буду.

Но было поздно. Вид огнестрельного оружия для милиционеров все равно, что колышущаяся красная тряпка для разъяренного быка. Они втроем набросились на Юрку, свалили его, но по-пьянке сработали непрофессионально, пистолет остался в руках у Юрки. Задавленный тремя телами Юрка начал стрелять. В упор. Двое сразу получили смертельные раны. Третий вскочил и побежал. Алька, чтобы освободить Юрку, начал растаскивать трупы. Юрка в горячке продолжал стрелять. Попал Альке в плечо. Потом вскочил, увидел убегающего милиционера и прицельно выстрелил в него. Тот был подстрелен, но остался жив. Из трех братьев милиционеров остался один. Две семьи остались без кормильцев.

- Бежим - крикнул Алька.

И они бросились наутек. Дома Алька рассказал все отцу, тот побрил его наголо, чтобы труднее было узнать. Алька сел на свой мотоцикл и вон из города. Но далеко он не уехал, рана воспалилась, поднялась высокая температура и он вынужден был вернуться. Вернулся он прямо в руки милиции, которой достаточно было нескольких часов, чтобы добраться до тех девчонок, и получить ориентировочную информацию. За Алькиной квартирой тут же была организована слежка силами соответствующих органов, в руки которых чуть было не попал и я.

Слушание дела проходило в областном суде. Народу собралось огромное количество. Вся наша группа, включая меня, Леву и Витьку, сбежала с занятий по военной подготовке и заняла места в центре зала, сорвав занятия капитана Суслова. Ввели подсудимых.

- Алька, держись! - крикнул Витя и бросил в группу подсудимых шоколадку.

Этот героический поступок откликнется ему потом большими неприятностями. На суде меня поразила какая-то несерьезность. Следователи вскопали всю подноготную жизь подсудимых. Среди них был, кстати, и Глушков, и тот парень, который когда-то продал ему этот злополучный пистолет, и одна из девиц, которая, выражая солидарность с Алькой, отказалась давать показания следователю. Прокурор излагал огромное количество фактов, характеризующих подсудимых как сформированную банду, группу отъявленных бандитов. Он сообщил, например, что кто-то когда-то слышал, как эта банда собиралась ограбить центральный банк. Евстифеев превращал такие обвинения в юмористическое шоу. По-видимому, по договоренности с ним Глушков косил под дурака.

- Да - отвечал Глушков на вопросы прокурора - действительно я собирался достать телегу с лошадью, чтобы погрузить все, что есть в банке на телегу.

В зале хохот, а Юрий, пытающийся превратить подобные обвинения в абсурд, говорил:

- Граждане судьи, нельзя же строить обвинения на показаниях больного человека. Боря, скажи бэ...э.

- Б.э...э - говорил Глушков.

В зале опять хохот.

На одно из заседаний мы с Левой опоздали. Народу было так много, что мы с трудом протиснулись сквозь толпу к закрытым дверям зала суда. Я был в шляпе. Лева начал стучать в дверь.

- Откройте!

- Ребята, идите отсюда, заберут ведь - уговаривали нас из толпы.

- Там нашего товарища судят - объяснял Лева - имеем мы право или нет? - И продолжал грохотать в дверь.

- Вон, идут, идут - загалдела толпа.

Я ухватил Леву за рукав и потащил в сторону, но он, как ошалелый, вцепился в ручку двери и орал что-то, что мы друзья и так далее. Лева вообще не терпел над собой какого либо насилия, никогда ни перед кем не унижался. Нас окружили, заломили руки и потащили по коридорам. Оказались мы в комнате ожидания для свидетелей. Дверь в зал была полуоткрыта, и мы почти рядом увидели Альку Румянцева. Вошел полковник милиции, посмотрел на нас.

- Этих в отделение - распорядился он.

И нас повели к машине. Толпа расступилась. Все показывали на меня.

- Вон он, вон тот в шляпе. Тоже бандит.

Будто если в шляпе, то обязательно бандит. Нас привезли на площадь Горького, доставили в отделение милиции, Там потребовали наши студенческие билеты, записали что-то, отдали билеты и... отпустили. Все до банальности просто, если бы было все также просто потом.

Суд присудил Альке и Юрке по двадцать пять лет лишения свободы плюс пять лет лишения гражданских прав, а Глушкову - десять лет тюрьмы. Только что отменили смертную казнь. Иначе мы бы больше не увидели нашего товарища.

На следующем занятии по военной подготовке капитан Суслов потребовал с нас с Витей объяснения по поводу причин срыва предыдущего занятия. Нас явно выделили в качестве зачинщиков и организаторов побега с занятий. После невразумительных объяснений капитан Суслов указал нам на дверь. Вроде и все. Но на следующем занятии Суслову не понравился мой ответ по какому-то техническому вопросу, и он меня снова выгнал - готовиться. Итак, три пропуска занятий. Инцидент вроде бы исчерпан. Тем более, что я в дальнейшем не давал повода капитану Суслову быть мною недовольным. Да и он, как мне показалось, перестал на меня косо смотреть. Забот-то много. Все отрицательные эмоции надолго в памяти не удержать.

Я занимался спортом, из-за чего часть лекций и лабораторок по различным предметам пропускал, но своевременно выполнял все задания, так что ко мне формально претензий не было. Чего нельзя было сказать о Вите Чиркове. Их с Левой Гостищевым угораздило выпить, как они объясняли, за здоровье Алика и в таком приподнятом состоянии явиться для выполнения очередной лабораторной работы. Когда преподаватель выразил возмущение по поводу специфического амбрэ, Витя Чирков, как и следовало ожидать, нахамил ему. Реакция последовала молниеносно. Витю вышибли из университета, а Лева, как всегда, отделался по малолетству, несмышленыша простили.

На комсомольском собрании по поводу исключения Виктора из комсомола я выступил в его защиту. Я говорил о том, что Виктор Чирков действительно по природе невыдержанный, но он высоко эрудированный и политически преданный идеям коммунизма человек. Я даже прочитал последнее четверостишие его стихотворения "Мечта", которое, кстати, я читал на одном из факультетских вечеров.

"И жизнь под животворными лучами

Отроческой и пламенной мечты

Расти, мужай, красуйся и цвети,

Рожденная на свет большевиками.

И то, что Витька сбился с пути, это наша вина. Человек сбивается, когда попадает в чуждую среду. А мы где? Где же наша комсомольская среда?" - говорил я.

Все вроде бы шло хорошо, как вдруг меня перебил из президиума мой еще школьный товарищ, с которым мы вместе поступали в Университет. Как-то отчужденно и резко он поправил меня:

- Не Витька, а Виктор. Выбирайте слова.

То, что эта короткая фраза прозвучала так, будто я такой же шалопай, как и Виктор, а также то, что прозвучала она из уст моего товарища, смутила меня и я скомкав свою речь ушел на место.

Витьку оставили в комсомоле и ходатайствовали восстановить в университете. Восстановили, но не на долго. Витя завалил пару экзаменов и вторично вылетел из ГГУ. По слухам, Витя потом долго бился головой об стены ГГУ. Стены были крепкие. Голова тоже. С нами он больше не учился.

Перед самой сессией в последний день сдачи зачетов я готовился сдавать последние два зачета по лабораторным работам, когда ко мне подошел кто-то из ребят.

- Пашка, загляни-ка на доску приказов.

Я заглянул. На доске висел приказ о моем отчислении из университета за три пропуска по военной подготовке. "Ничего себе. Зачет по военной подготовке сдан и на вот тебе". Я хотел сразу же начинать беготню по начальствующим кабинетам, как вдруг... меня осенила кристально ясная мысль: "Стоп, Паша. Что-то тут не так. Трапездников Боря говорит, что пропустил восемь занятий по военной подготовке и ничего. А тут три. Редко кто не пропустил три занятия. И никто из преподавателей о моем отчислении ничего не знает. Возьми себя в руки, Паша. Спокойно сдавай зачеты. Не сдашь зачеты - не допустят до экзаменов. Не сдашь экзаменов - вышибут всерьез. Карабкайся после этого, как таракан на Эйфелеву башню". С дрожью в коленках сдаю зачеты и только после этого появляюсь у декана радиофака Бархатова.

- Здравствуйте, я, конечно, виноват, что пропустил три занятия, но я наверстал, зачеты сдал. Почему меня исключили?

- Как исключили?

- Приказ висит.

- Идите, разберемся.

Надо сказать, что я не был среди лучших студентов, но и двоешником тоже не был. Зато, я был уже известен своей общественной работой, читал свои стихи, рассказы на общеуниверситетских вечерах. Как чемпион ГГУ по конькам защищал честь университета на Всесоюзных студенческих соревнованиях. На траурном собрании по поводу смерти Сталина я выскочил на трибуну и прочитал свои, посвященные Сталину патриотические стихи. Я был спорторгом группы. И так далее и тому подобное. В общем, меня знали, как активного студента, поэтому для декана мое отчисление было не понятно.

Далее я побежал к заведующему военной кафедры полковнику Чекмасову и задал ему тот же вопрос.

- Что? Отчислили? Не знаю. Будем разбираться.

Полковник Чекмасов тоже хорошо меня помнил по одному эпизоду. Дело в том, что товарищ полковник был чистой воды вояка и в науках, особенно в математике, совершенно не разбирался. Однажды он подменил какого-то преподавателя для проведения занятий по гражданской обороне. Он вызвал к доске одного нашего студента и приказал написать формулу естественного разброса бомб по площади земли. Формула эта у Чекмасова была записана в тетради. Студент потоптался минуту и написал формулу.

- Что забыли?

В принципе формула с ее исходными данными (высота, скорость самолета), синусы, косинусы и так далее была написана правильно. Не хватало банального коэффициента, обозначенного буквой А. С этого, собственно, коэффициента и начиналась запись формулы в учебнике. Студенту стали подсказывать. До него, наконец, дошло, и он записал этот злополучный коэффициент. Только записал его не вначале формулы, а в конце.

- Не правильно. Кто поправит?

Все молчали.

- Вот вы. Где ошибка?

Поднятый студент встал и дрогнувшим голосом сказал:

- Все правильно написано товарищ полковник.

Полковник рассвирепел.

- Где ошибка, я вас спрашиваю? - Его взгляд остановился на мне.

Я понял, что надо спасать положение.

- Товарищ полковник, коэффициент А надо поставить впереди формулы.

- Вот! Отлично! Как ваша фамилия?

- Шаров, товарищ полковник.

Я слегка вспотел. Дело в том, что я спасал не только нас, но и честь его, полковника, взяв этот пук, как говорят дипломаты, на себя.

Так вот, полковник Чекмасов, как я понял, сразу меня узнал и я надеялся на положительное развитие событий.

Но события почему-то не развивались. Как не допущенный до экзаменов, я пропустил один экзамен. Пропусти я второй, и возврат в университет будет значительно осложнен.

И тут я рассказал все отцу. Отец, прошедший всю войну с июня 1941 года по июнь 1945 года на фронте, нацепил на грудь награды и пошел в партком ГГУ. Говорят, было заседание парткома. Какими-то окольными путями до меня дошло, что сотворили этот приказ три человека: Зам ректора по учебной части ГГУ, капитан Суслов, нарушивший в силу каких-то обстоятельств субординацию, скрыв от Зав кафедрой полковника Чекмасова принятое решение, и незнакомый дядя со стороны. Дяде, по-видимому, очень не понравился этот шумливый парень: спортсмен, видишь ли, спорторг группы, стихоплет... мать его, организатор срыва занятий ради посещения суда над другом - уголовником и вообще - подозрительная личность.

Меня восстановили. Я сдал оставшиеся экзамены, но стипендии на этот семестр был лишен, так как один экзамен мне перенесли. И неизвестно, что бы произошло после исключения из ГГУ. Впрочем, по-видимому, ничего бы не произошло, так как после смерти Сталина репрессивный аппарат медленно перестраивался. Именно это и позволило моему отцу повлиять на решение руководства ГГУ о моем восстановлении.

На четвертом курсе я был выбран председателем ДОСААФ факультета, всвязи с чем мне приходилось часто решать вопросы с товарищем майором, который заменил капитана Суслова, упылившего куда-то из ГГУ. После того, как мы прошли стажировку в одной из радиотехнических частей ПВО, подошел срок присвоения нам воинских регалий лейтенантов запаса. И вдруг товарищ майор, озадаченный полученной информацией, сообщил мне:

- Шаров, а ведь тебя надо выпускать рядовым необученным.

- Как это?

- А так. У тебя зафиксировано очень много, а именно, четырнадцать пропусков по теории радиолокационных систем. А это более тридцати процентов курса, и по положению вам этот курс засчитан быть не может.

- Товарищ майор, почему же я был допущен до зачета по данному курсу, сдал его, получил положительную оценку, и почему при моем отчислении из ГГУ указано причиной отчисления пропуск трех занятий по этому предмету? Я этот приказ храню, как отец свои свидетельства о ранениях.

И я рассказал майору все о заварухе, происшедшей после осуждения моего товарища, о парткоме, после которого меня восстановили.

- Вот что. Найди мне этот приказ.

Я нашел, и мне присвоили воинское звание лейтенанта. Я понял, что капитан Суслов, нарушивший субординацию, и без ведома своего начальника участвующий в подготовке документов о моем отчислении, попал в переплет. Поэтому он второпях, в порядке подстраховки, накатал мне четырнадцать прогулов. На курсе мы его больше не видели, но говорят, что студенты предыдущего курса на выпускном вечере качали по очереди полюбившихся преподавателей. Качали они и Суслова. Только, когда четверо его качали, двое расстегивали все пуговицы на его амуниции и, когда они его кончили качать и разбежались, капитану Суслову пришлось, схватив штаны руками, спешно покинуть зрительный зал. Значит, этот многонеуважаемый гражданин в капитанских погонах не одному мне пытался испортить автобиографию. Ну, что ж. По делам и уважение.


Прошло время. Розу я увидел через пару лет, когда в составе команды ГГУ приехал в Куйбышев для участия во Всесоюзных студенческих соревнованиях по конькам. Она только что родила младенца и как молодая мать была полностью занята этим событием. Я с сожалением узнал, что младенец не узнает папу, поскольку мужа у Розы нет. Прощаясь со мной, она сказала:

- А ведь папой такого младенца мог бы стать ты, если бы был чуть-чуть пошустрее.

Когда я стал инженером, я несколько раз приезжал в Ленинград в командировку. Искал улицу, дом, где проживал Игорь. Чертовщина какая-то - не нашел.

Прошло еще несколько лет. Я стал инженером радиофизиком. Перестал активно заниматься спортом. Чтобы не забывать любимое занятие, стал тренером на общественных началах конькобежной команды ГНИПИ, где работал по основной профессии. И вот однажды мне выпал случай выехать в командировку в город Муром, на тот самый радиозавод, где Вовка работал токарем. Закончив свои производственные дела, я нашел в механическом цеху моего Вовку. Как и следовало ожидать, он растачивал деталь килограмм в двадцать. Увидев меня, он готов был уронить эту деталь себе на ногу, чтобы поверить своим глазам. Вечером, конечно, мы пошли в ресторан. Вокруг него веселая компания.

- Слушай - говорю - ты чего-то похудел. Я так вот растолстел. Скоро сравняемся. Расскажи, как живешь. Девушка та, к которой ты меня посылал танцевать, где?

- Маша-то? Она теперь моя жена.

- А как эта бандитская мразь?

- О! Это особый разговор.

И он рассказал мне длинную историю борьбы рядового гражданского человека с высокоорганизованной бандитской средой. Оказывается, он не пропускал случая, чтобы не вырубить пару другую за вечер. Однажды его пригласили на свадьбу. Он понял, что эти просто так не пригласят. Пришел. Сначала пили все, в том числе и молодые. Потом остались избранные или точнее выбранные. Избранные по очереди подходили к нему, и каждый с ним чокался. Надо было с каждым выпить. Его накачивали, а он ждал, когда же начнется. И вот оно началось. Экспертиза решила - готов к экзекуции. Пора.

В больнице на его теле было обнаружено восемнадцать ножевых ран. Одна - очень опасная, рядом с сонной артерией. Соседняя многоместная палата была полностью занята участниками свадьбы с противной стороны. Он ломал им кости, дробил челюсти и выбрасывал в окно со второго этажа.

- После этого события - рассказывал он - я стал понемногу худеть. Но удар у меня пока крепкий.

Мой родственник Владимир Лихонин сообщил мне, что Вовка окончательно спился, что его пытались лечить в спецлечебнице, но ничего не помогает. Я с сожалением уехал, выпив с ним на прощанье поллитра.

Оказалось, что это было действительно прощание, так как, несколько лет спустя, он вдруг рассмеялся и смеялся в психобольнице до тех пор, пока могила не заглушила этот сумасшедший смех.

А время шло. Кандидат технических наук Лева Гостищев умер в командировке в молодом еще возрасте. Закупорка кровеносных сосудов мозга. Я говорил прощальную речь на его похоронах. Чувство вины до стих пор не покидает меня за то, что я так и не нашел время откликнуться на его приглашение зайти к нему в гости. Ведь если бы я узнал про его недуг, а я бы об этом обязательно узнал из разговоров хотя бы с его женой, я бы затащил его в областную больницу к профессору Густову, с которым сотрудничал через члена-корреспондента наук Троицкого Всеволода Сергеевича. Но, увы, я не знал о болезни Левы, и вот теперь мы его потеряли.

Витя Чирков получил-таки высшее образование и, более того, подготовил без какого либо руководства кандидатскую диссертацию. Я, уже остепененный, Главный инженер СКБ, пригласил его на работу. И пожалел об этом. Витя оказался пьяницей. Толку от него не было никакого. Однажды директор СКБ Матвеичев Борис Григорьевич пригласил меня в свой кабинет и сказал:

- Видал, каков твой протеже?

- Каков? Борис Григорьевич.

- Смотри. Два документа. Один - заявление об увольнении по собственному желанию. Второй - рыба положительного отзыва на его диссертацию. Отзыв предприятия, на котором работает диссертант.

- Ну?

- Что ну? Он что, дурак что ли? Как я могу подписать ему эти документы? Заявление об уходе подпишу, а отзыв - нет.

- Борис Григорьевич, он совсем не дурак. Это вы... не врубаетесь. Если вы не подпишите отзыв, он заберет заявление об увольнении. Имеет право.

- Что ты хочешь сказать?

- Я хочу сказать, что подписывать надо оба документа.

- Да? Ну и подписывай.

- Хорошо.

И я подписал Вите оба документа. Потом слышал, что он работает где-то на автозаводе, защитил диссертацию, а знакомый ему и мне заслуженный мастер спорта по конькам Кислов рассказал мне, что последний раз его видели валяющимся в каком-то подъезде в обнимку с восмисотграммовой бутылкой бормотухи. Жаль, когда голова умная, а царя в этой голове нет.

Алька Румянцев после повторного суда усилиями его отца получил, вместо двадцати пяти лет, десять, устроился на зоне гармонистом, потом фотографом, проявил себя дисциплинированным ЗЭКом. Как человек с математическими наклонностями начал переписку с каким-то академиком, высылая ему свои математические изыскания. Просидел пять лет и был досрочно освобожден. Закончил Политехнический институт, и долгое время работал в различных организациях, поработав, кстати, некоторое время и в том СКБ, где я был сначала главным инженером, а потом директором. Заканчивая писать этот рассказ, я намерен зайти к нему в гости, чтобы он поправил, убавил или добавил что нибудь в моем повествовании.

Евстифеев тоже просидел пять лет и вышел на свободу.

Единственный из трех серьезно осужденных - Глушков, отсидел свои десять лет от звонка до звонка только за то, что очень уж больно любил железяки. Вспоминаю, как он косил на суде под дурака. А, может быть, ... не косил?


За честь женщины


Отношение мое к женщине всегда было как к божеству. Даже когда божественный образ разрушался отсутствием природной красоты или, мягко говоря, некачественным поведением, все равно я относил их к разряду людей, которых ни в коей мере нельзя обижать или расстраивать. И какое тут может быть равенство между женщиной и мужчиной? Не может быть такого равенства, так же как нет его между трудягой трамваем и замком снежной королевы. Мужчина, какой бы он не обладал силой и интеллектом, он должен быть всемогущим ее рабом, ее всемогущим защитником.

В юности и, как это ни странно, в детстве мне часто приходилось смотреть в глаза опасности вообще и в глаза носителей опасности - крепким мужикам - в частности, но никогда я не мог открыто взглянуть в глаза женщине, особенно зрелой женщине, боясь, что она отгадает бурлящий вулкан желаний, созревающий во мне. Однажды, изображая влюбленного при фотосъемке, я посмотрел в глаза позирующей девушке, которая действительно мне нравилась. Я увидел, как она стушевалась, и мне даже показалось, испугалась моего взгляда.

Я все время сдерживал себя во взаимоотношениях с девушками, считая, что именно им принадлежит право выбирать, и часто, вовсе не из уважения к противнику, уходил от понравившейся мне девушки, замечая ее интерес к другому. Так, мол, решило это божество и нечего мешаться. Тогда и родились строчки стиха:

Любовь нельзя отвоевать,

Отнять, присвоить, отобрать.

Она не в том, чтобы забрать,

Она вся в том, чтобы отдать.


Да не ему ее отдать,

А ей дать право выбирать.


И если выбор тот не твой,

Умри, терзайся, волком вой,

Сквозь слезы радуйся всегда

Тому, что счастлива ОНА


Эта позиция в жизни, прописанная мне природой, была причиной многих мучительных переживаний. И даже после, когда я узнал, что женщина любит ушами, что можно управлять эмоциями женщины, мне было не интересно использовать эту науку, поскольку использовать ее можно только не любя.

"Чем меньше женщину мы любим,

Тем легче нравимся мы ей" - сказал великий поэт.

По-настоящему любить можно, ожидая ответной реакции, но ни в коем случае не добиваясь этой реакции хитроумными комбинациями, поскольку, такое достижение цели почти всегда приводит к разочарованию и для тебя и для нее.

Любовь, как мечта,

Должна быть чиста.

При здравом рассуждении я считаю, что природная тенденция самца завоевать во что бы то ни стало самку, с появлением человеческого интеллекта уступает место желанию "чистого" слияния двух желаний.

Так вот, когда мы были еще достаточно юными, мой товарищ решил жениться. Я умышленно не называю его другом, так как друзья - это особая категория людей. Их может быть один, два. Им доверяешь, как себе или даже больше. А вот товарищей разной степени доверия может быть много. Друзей у меня всегда было мало. Разве только - Лева Гостищев. А вот товарищей было всегда много. Один из таких довольно близких товарищей и решил жениться. Мы с ним понимали друг друга, но самое сокровенное оставалось все-таки табу. Душу на распашку мы друг другу не раскрывали, но бывали моменты - и заглядывали.

Поскольку само по себе событие женитьбы товарища я наблюдал впервые, то и интерес к этому событию был особенный.

На свадьбе, глядя на молодых, сидящих рядом, я каким-то шестым чувством ощутил что-то особенное, не вписывающееся в мое понимание взаимоотношений жениха и невесты. Невеста была очень красивой девушкой. Она была привезена издалека и, как мне показалось, одна среди незнакомых ей гостей. Близких друзей вокруг нее, кроме жениха, не было и, тем не менее, жених, кажется, пытался показаться независимым. Вместо того, чтобы на глазах у всех, если образно выразиться, встать перед ней на колено и положить к ее ногам рыцарское сердце, он пытался показать себя равным ей по значительности, скрывая, по-видимому, свою страсть и обожание за маской этой независимости. Я подумал, что между ними будет еще долгая, продолжительная притирка, прежде чем их сердца и мысли сольются в единый симбиоз.

Рядом была танцевальная площадка. Пошли танцевать. С танцев один из товарищей жениха, Герман, притащил и усадил за стол незнакомую девчонку. Девчонка была, по-видимому, стреляным воробьем как собственно и сам Герман. Но вот то, что Герман в полупьяном состоянии начал насильно совать в рот девушке пирожное, измазав ее лицо кремом, и вообще, вести себя с ней по-хамски, для меня было неприемлемо. Если бы мы сидели поодаль друг от друга, я бы просто отвернулся и все. Но мы сидели рядом. И я не выдержал.

- Кончай балаган, рыжий, - сказал я.

- А ты не лезь не в свое дело - ответил он.

И опять ничего бы не произошло, если бы Герман не принялся по-прежнему хамить девчонке. Я положил руку на его плечо и сказал:

- Пойдем, поговорим.

Герман встал и пошел за мной. То ли Герман подумал, что я хочу у него отбить девушку, то ли он хотел перед ней выпендриться, только когда я спускался по лесенке во двор, он сзади сильно треснул мне по шее и я полетел в траву. Разговор не состоялся. Началась потасовка. По роже не били - товарищи все же. Герман был тяжелей меня и я по- началу часто отлетал от его ударов. Так мы постепенно вылетели со двора в парк им. Кулибина. Борьба продолжалась у металлической ограды, где был похоронен великий русский механик Кулибин. Я был хорошо тренирован, и происходящее не представляло для меня серьезной нагрузки. Герман постепенно уставал. Кончилось тем, что он обмяк, упал и с трудом пытался встать. Я помогал ему подняться, когда вдруг почувствовал твердую правоохранительную руку на своем плече. Обернулся. Передо мной стоял капитан милиции и с ним человек пять солдат в милицейской форме.

- Что вы делаете? - обратился ко мне капитан.

- Пытаюсь похоронить моего друга рядом с великим человеком.

- Ну и как?

- Не получается. Тяжелый.

- Пройдемте в отделение.

В это время на улицу высыпала свадьба и начался галдеж. Милиционеров стали хором уговаривать. Герман вдруг нашел в себе силы, вскочил и бросился меня обнимать.

- Мы шутим, товарищ капитан! Мы друзья! Простите - мы больше не будем!

Кто-то из милиционеров захохотал. Капитан пыжился, пыжился и тоже хохотнул.

- Ладно, черт с вами, только могилу Кулибина не трогайте


Оптимист


Я не знаю, что бы со мной было, если бы я не был оптимистом. Если у среднестатистического человека хлеб с маслом падает на пол в пятидесяти случаях из ста хлебом, а в пятидесяти случаях - маслом, то у меня он всегда падает маслом. Я не среднестатистический. Как правило, я это уже знаю заранее. Когда мимо высотного дома прохожу, наверх посматриваю. Как бы среднестатистический кирпич не врезал по моему не среднестатистическому кумполу. Привык. Если к этому добавить, что я, в силу своего природного любопытства, еще и любитель попадать в сложные ситуации, а второпях еще и путаник великий, то ясно, что мне всю жизнь приходится выползать их этих сложных ситуаций. И к этому привык. Поэтому и оптимист.

Когда я в 1948 году поступал в восьмой класс спецшколы ВВС, что-то вроде Суворовского училища, только для старшеклассников, я, естественно, должен был получить на устном экзамене какой-нибудь неудобоваримый вопрос. И я его получил. "Сталин и танковые силы СССР". "Ни себе фига!" - удивился бы японец, а мне хоть бы что. Подготовился и начал отвечать. В ответе был широко раскрыт Сталинский план индустриализации страны, перечислены такие столпы государства, как Орджоникидзе, Куйбышев, Микоян, Каганович, которые под руководством великого Сталина подготовили техническую базу страны. Потом я рассказал про наш Автозавод, который во время войны выпускал танки, как его пытались разбомбить в 1942 году, и как я все это видел, и прочее, и прочее как. В общем, я получил пятерку. Оптимист!

На выпускном экзамене по литературе в школе мне достался не менее странный билет. "О постановлениях Партии и Правительства в борьбе с бездуховностью в литературе". Я, Шаров Пашка, написавший однажды сочинение в стихах, получаю такую фигу от фортуны. Пришлось изворачиваться. Что-то из постановлений, озвученных в свое время Ждановым, я помнил. Скучно. Надо было чем-то приукрасить. Вспомнил строчку о каком-то черном коте из беллетристики и решил, что это по-видимому из Ахматовой. Пришлось критиковать Анну Ахматову. А как критиковать? Ага, прежде, чем как, надо знать что критиковать. И я сочинил про кота несколько строк моих стихов Ахматовой. Прочитал их, а потом вдрызг раскритиковал. Поскольку стихи были упадочнические, комиссия чуть не попадала. Я увидел лицо преподавателя литературы Маргариты Александровны. Сразу было видно, что она этих стихов не читала, но что в этой ситуации делать, не сообразила. Про остальных членов комиссии вообще разговора нет. Они глубокомысленно кивали головами. Что касается меня, то моя совесть перед Анной Ахматовой была чиста, поскольку я во-всю дубасил не ее, а свои стихосплетения. В общем, выпутался.

А вот на письменном экзамене по математике я сам создал чрезвычайное положение. Я сел на переднюю парту. В задании значилась пирамида, две боковые плоскости у которой одинаковые, на третьей плоскости надо было провести медиану, она же биссектриса угла. Даны были два угла, длина одного из отрезков. Надо было сосчитать многое остальное. Я, не долго думая, провел медиану в одной из боковых, одинаковых плоскостей. Задача резко усложнилась, но я решил ее. Самое страшное было в том, что сзади, за следующей партой, уселся мой товарищ Шурка Жидких. Он один к одному сдул мое ошибочное решение. За ним это сделал следующий, за ним еще и еще. Преподаватель в панике. Всем надо ставить двойки и учить еще целый год, Учить чему? Не списывать? Не научишь. И комиссия сдалась. Всем поставила по трояку. Мне в аттестате зрелости - четыре.

Еще более трагический случай произошел со мной на вступительных экзаменах в ГГУ. На письменном экзамене по математике было четыре варианта. Ни справа, ни слева, ни спереди, ни сзади не сдуешь. Одним из девяти вопросов было решить задачу, в которой в конус были вписаны два шара, и по некоторым данным надо было решить ряд вопросов. Я, опять таки второпях, рисую конус, размещаю в конусе два одинаковых шара рядом друг с другом, касающиеся боковой поверхности конуса в одной точке каждый. Задача уж больно сложная! Решил. По школьным требованиям записал решение по девяти вопросам без помарок, хорошим почерком. За пятнадцать минут до окончания отпущенного времени решил больше не сидеть. Пошел сдавать. Проходя мимо одного парня с моим вариантом задания, пришел в ужас. Мать честная! Ведь вписанным шаром называется шар, имеющий касание с конусом по круговой линии. Значит, два шара должны быть друг на друге, а не рядом. И...эх! Вернулся на свое место. Время уже на исходе. Зачеркнул семь страниц решения этой задачи, написал поперек "не верно" и на последней, свободной странице вкривь и вкось, без объяснений, одними математическими выкладками выдал решение задачи. Сдал в полной уверенности, что получу двойку. Даже, если трояк, то все равно не пройду по конкурсу. Тем не менее, увидел себя в списке на сдачу устной математики. Вошел, взял билет и сел на второй парте от преподавателя. Впереди никто не садится. Боятся. За столом рядом со мной преподаватель - рыжий и одновременно лысый. А главное, какой-то шустрый. Задает вопросы, нащупывает хлипкие места и начинает терзать абитуриента. Того коробит, как бумагу в костре, но троек нет. Или двойки, или четверки, а то и пятерки. Рядом у окна еще один преподаватель. По всему видно - нудяга. Тянет, тянет, как кота за хвост, потом ставит трояк и отпускает. От нечего делать шарю внутри парты. Вынимаю большой пакет, на котором написано "билет N 8". Вот подходит к столу новый абитуриент, девушка, берет билет. Дрожащим голосом произносит "восьмой". Вот так совпадение! Когда девушка проходит мимо меня, я вытаскиваю пачку, тычу в нее пальцем и шепчу девушке.

- Это вам.

- Нет, это мне - встрепенулся рыжий.

Он подошел и взял пачку. Я сделал постное лицо. "Теперь к этому мужику ход заказан. Пойду к другому". Когда у "нудяги" освободилось место, я встал и направился к нему.

- А вы ко мне - приказал рыжий и показал мне на стул рядом с ним.

"Все" - подумал я - "сейчас он меня расколошматит". И тот начал колошматить. Но в связи с тем, что я до этого добрых полтора часа сидел рядом с ним и волей не волей выслушивал все его каверзные вопросы, для меня они уже не были неожиданными и каверзными. Я отвечал как из пушки. Чего он только не выделывал, заставлял различные сложные кривые рисовать по заданным уравнениям, сам изгибался, как эти кривые, я не сдавался. Наконец, ему это надоело и он, как бы отмахнувшись от меня, задал последний вопрос.

- Нарисуйте логарифмическую кривую.

Перед этим он меня так гонял, заставляя ворочать мозгами, что я чисто формальный вопрос принял для мозговой обработки. "Так" - подумал я -"логарифмом называется показатель степени, в который надо возвести основание, чтобы получить данное число. Так, значит на оси абсцисс число Х, а на оси ординат этот самый логарифм. Та...ак, значит основание в степени логарифм будет это самое число Х. Ага, значит, если логарифм равен нулю, то основание в степени нуль будет единица. Есть одна точка!".

- Так вы чего тут мудрите? Что, логарифмическую кривую забыли?

- А...а, нет... Вот она.

И я нарисовал навязанную на зубах кривую, которую может забыть только мертвый десятиклассник. Рыжий внимательно посмотрел на меня и сказал:

- Мне все понятно. Памяти своей вы не доверяете, рассчитываете только на логику. Хорошо, идите.

И я ушел с пятеркой по устной математике и четверкой по письменной. А ведь, если бы пошел к "нудяге", ушел бы с двумя трояками и прощай университет. Проскочил!

В 1956 году мы, выпускники радиофака ГГУ, подготовились к защите дипломов. Я в своей дипломной работе продолжал начатые моими предшественниками работы по построению измерителя сверхмалых перемещений с использованием интерференции светового сигнала. Нужно было измерить изменения размеров сегнетоэлектриков под воздействием сильных электрических полей. Моей задачей было рассчитать и изготовить повышающий трансформатор с внешней обмоткой в пятнадцать тысяч витков тонкого провода и, естественно, дать общую теорию работы установки. Я аккуратно выписал в маленькую тетрадь уравнения Бесселя, решения этих уравнений, другую математическую сложнятину и весело появился в коридоре, рядом с аудиторией, где проводилась защита, и где столпились ребята в ожидании вызова. Вдруг из этой аудитории вынырнула наша преподавательница по общей физике Любина. Любина увидела меня и...

- Чего вы тут топчетесь? Ну-ка, Шаров, идемте со мной.

- Да я, да мы, да вы - начал я упираться.

- Ничего, ничего, все будет в порядке.

И я в мгновение ока оказался у доски. Я обратился к комиссии.

- Разрешите, я запишу на доске формулы?

- Не возражаем.

Я сунул руку в карман, потом в другой. Потом в третий. Нет тетради! На глазах у комиссии я лихорадочно вывернул все карманы. Нет!

- Простите, можно я возьму черновик диплома?

- Пожалуйста.

Я выскочил в коридор, схватил оставленный черновик диплома, вернулся и на глазах у комиссии начал расправляться с ним, как солдат с яичницей. Выбрав нужные листы, я переписал на доску, то, что, по моему мнению, было достаточно и начал доклад. Доклад получился вполне удачным. Комиссия приступила к оценке. Встал мой руководитель диплома.

- Что я могу сказать? Работа выполнена полезная, качественно. В теории вопроса дипломник разобрался, но, сами видите, несобранность налицо. Поэтому я за то, чтобы оценить дипломный проект Шарова, на четыре. На том и порешили. Я вышел в коридор. Меня окружили.

- Ну, как, как?

- Как, как! Пока бежал сюда, тетрадь потерял. Вышел к доске. Раз в один карман - нет, раз в другой - нет, раз в третий!!! Ни фига себе! В грудном кармане лежит себе спокойно потерянная тетрадь.


Ты все еще на трубе играешь?


Если идти от площади Минина по левой стороне улицы Минина, то между этой площадью и Институтом Водного Транспорта в течение довольно продолжительного времени был кинотеатр. В пятидесятые годы в фойе кинотеатра перед началом вечерних сеансов играл ансамбль музыкальных инструментов. Люди к этому привыкли и с удовольствием вкушали веселые звуки, извлекаемые из инструментов молодыми музыкантами, прежде чем окунуться в назидательные события, происходящие на экране кинотеатра.

И вот, однажды, когда я ехал в трамвае, меня двинул в плечо весело улыбающийся парень. Должен сказать, что парень этот хоть и был веселый, но совершенно мне не знакомый.

- Привет, паря, - жизнерадостно приветствовал он меня, - как жизнь?

- Не жалуюсь, - смущенно ответил я.

- Что-то ты сегодня не веселый. Ты как? Все на трубе играешь?

Я понял, что парень меня с кем-то спутал.

- Да нет - говорю - все больше на барабане.

- Да ты что?! Вот бы никогда не подумал. А куда же мелодии девались?

- Я их это... потерял.

- Ха! Ну, ты и шутник. А если серьезно, вы все еще играете?

- Где? - поинтересовался я.

- Где, где. В кинотеатре не улице Минина.

- А... нет. Я там больше не играю... и никогда не играл.

- Как не играл? А где же ты играл? - ухохатывался парень.

Невольный собеседник был явно излишне разговорчивый и на редкость "догадливый". Кроме того, он своими дурацкими вопросами напрочь выбил у меня из головы ту логику мысли, которую я развивал, углубившись в себя. И я раздраженно ответил:

- В балду я играл... и в дурака. Ясно? Чего вытаращился? Я, Паша Шаров. А ты кто? Сидор Зигизмундыч? Евлампий Вертибутылкин?

Парень как-то сразу обмяк. Нижняя челюсть у него отвисла, глаза стали квадратными. Пауза была недолгой. Парень пришел в себя и, все еще не веря своим глазам, произнес:

- Ну, ты даешь! Сходство прямо поразительное.

- С кем? С крокодилом что ли?

- Да нет. Крокодил - модник. Он во всем зеленом ходит. А ты...

И он снисходительно посмотрел на мою серую одежонку. Это меня задело еще сильней. И я спросил:

- А вы, Евлупий, сегодня много выпили?

На его лице стало постепенно появляться чувство собственного достоинства. Он стал серьезным, повернулся ко мне в пол оборота и произнес:

- Сам ты хвост телячий.

Наладить дружеские отношения нам не удалось, и мы разошлись чужими. Он на одной остановке, я - на другой.

Вскоре любопытство привело меня в кинотеатр на улице Минина. Перед сеансом я увидел группу инструментального оркестра. Я в этой группе, то есть мой двойник, выдавал на трубе такие красивые мелодии, что мне ничего не оставалось, как возгордиться за себя, то есть за моего двойника. Тот я, который дудел в трубу, был немного потолще меня - слушателя, подстрижен под бобрика и был чуть пониже. Закончив выступление, музыканты куда-то заторопились, и я не успел встретиться с ним лицом к лицу и насладиться удивлением на его физиономии: Кто, мол, мне под нос такое прозрачное зеркало подсунул и куда девался бобрик на башке? Когда я собрался еще раз посмотреть на себя в роли трубадура, выяснилось, что выступления музыкантов в кинотеатре прекращены. Так мы с ним и не познакомились, и я в текущих заботах забыл о своем двойнике.

Напомнил мне о нем еще один музыкант. Известно, что люди одного увлечения часто встречаются и хорошо знают друг друга. Этот был однорукий барабанщик. Я неоднократно наблюдал на различных танцплощадках его виртуозную игру. Он умудрялся одной рукой не только выделывать умопомрачительные трели на нескольких барабанах и тарелках, но еще при этом подбрасывать одну единственную барабанную палочку вверх, после чего она опускалась и, казалось, сама продолжала барабанить по всему, что подворачивалось ей на пути. Так вот этот замечательный парень подошел однажды ко мне на Свердловке и, похлопывая меня дружески по плечу своей гениальной рукой, сказал:

- Дай два рубля на пару дней. Пойду за бутылкой сбегаю.

- А отдашь? - ухмыльнулся я.

- Зуб даю - удивился он моей недоверчивости.

- На, держи - сказал я , отдавая два рубля.

"Отдаст или не отдаст?" - подумай я. "Кому ни будь из нас да отдаст" - решил я.

Мне не отдал.


Спортивные ситуации


Два увлечения


Я не брал крутых вершин,

Я был средним из мужчин.


То, что мироздание не бесконечно в пространстве доказывается теорией вселенского взрыва, произошедшего четырнадцать миллиардов лет тому назад. Правда, я об этом узнал лет пятьдесят тому назад и, следовательно, этот взрыв произошел на эти пятьдесят лет раньше. А вот то, что мир бесконечен во времени, по моему никто не оспаривал. Времени у нас много. И, тем не менее, его так не хватает. Работа, домашние заботы, короткий сон и снова работа, и так - по кругу, который иногда при встрече прерывается у одних больничной койкой, у других - милицейским обезъянником.

Человек крутится, вертится в кругу многочисленных повседневных забот, скорость вращения постоянно увеличивается, поглощая все мыслительные процессы человека, почти намертво исключая возможность кругового обзора окружающей нас действительности.

И только иногда человек, вырвавшись из этого круговорота, позволяет себе хоть чуть-чуть расслабиться и помечтать о будущем. При этом, процесс мечтаний очень быстро теряет свою романтическую окраску и почти всегда поглощается прагматическим процессом перспективного планирования. И от поэзии воображения остается сухой остаток в виде прозы деловой перспективы.

И уж вряд ли когда деловой человек позволяет себе помечтать... о прошлом. Но все-таки такое бывает. Правда не у деловых людей, а у тех, кто увлеченно прослушивает последнюю часть симфонии под названием "Жизнь", когда мечта о будущем уже становится бессмысленной. В это время память, если только она не заржавлена склерозом, возвращает нас в то, далекое прекрасное прошлое, в котором она - эта самая память - зафиксировала самое главное.

Что было самого интересного у меня в прошлом? - думаю я - что согревает мою душу, разливаясь по организму теплотой хорошей порции коньяка?

У меня в жизни было два увлечения. Во-первых - это спорт. Восемь лет занятий конькобежным спортом, в основном в студенческие времена, врезались в память на всю жизнь. Во-вторых - это художественная самодеятельность, то, чем я увлекался в основном в школьные годы. Художественная самодеятельность и спорт - это очень разные по своей сути занятия. Если в художественной самодеятельности главное - духовный подъем, так сказать, вознесение души, умение глубоко переживать на сцене, заставляя зрителей переживать вместе с собой, то в спорте душевный подъем хоть и имеет какое-то значение, то никак не главное. Главное в спорте, все-таки, тренированность, предыдущая подготовка и умение преодолевать тяжести физической нагрузки, умение отдать все накопленные силы, но не раньше финиша. Короче - умение терпеть.

Я с восьмого класса занимался художественной самодеятельностью, писал на ломаном литературном языке стихи и вообще - был лирически настроенным парнем. Подруга моей матушки любовалась, глядя на меня:

- Погляди, какие у него большущие глаза.

И я смущенно отворачивался от нее. К этому времени мне, как и всем моим сверстникам, начали нравиться девочки, и в своих необузданных мечтах я всегда был добрый молодец, вроде Алеши Поповича, а на практике, хоть и был физически развитым, тем не менее - не богатырь. Мне хотелось стать сильным. Правда, не с квадратной рожей, но крепким, ловким и бесстрашным. Я стал участвовать во всех спортивных мероприятиях, защищая честь школы N 18, где учился. Я почувствовал, как я преображаюсь, как под натиском физических нагрузок уходит, пропадает лиризм, рождающий раньше вдохновение, стихи.

Надо сказать, художественная самодеятельность и спорт не только различны по, так сказать, использованию внутренних резервов организма. Они, в какой-то степени, несовместимы. Помню, как Народный артист Таршин Алексей Михайлович, руководитель нашего драматического кружка, безуспешно пытался заставить меня выплеснуть на репетиции массу эмоций в сторону моей прелестной партнерши. Ничего не получалось. Масса была, а эмоций не было по причине отсутствия души. Алексей Михайлович удивлялся и хлопотал надо мной:

- Ты что усох, как лопух на сорокоградусной жаре? Мумия Тутмоса третьего на подмостках.

Пришлось признаваться, что я только что с соревнований. Никакого душевного подъема я изобразить не мог. Я был пустой.

Решил одно из увлечений забыть.

Остался спорт, конкретно - конькобежный.

Главными составляющими успеха конькобежца являются:

- Природные данные.

- Высокая техника, а следовательно, хороший тренер.

- Волевые качества, позволяющие спортсмену найти в себе силы преодолевать усталость.

Что касается природных данных, то этих данных у меня не было. Оставались два других фактора, которыми я и пользовался в определенной мере.


Начало


Узнаешь ли ты себя, глядя в зеркало? Какой разговор - конечно! Потому, что видишь ты себя в этом зеркале почти каждый день. Конечно, узнаешь, за исключением разве только после двух-трех дней, проведенных на свадьбе друга. Во-первых - перерыв все-таки, а во-вторых - твоя распухшая, небритая рожа в это зеркало не убирается.

А теперь, поставь сзади еще одно зеркало и посмотри на себя сзади, с затылка. Что? Не узнаешь? Мужик какой-то со срезанным затылком? Это у тебя с детишкиных лет, с тех пор, когда ты ползал на четвереньках и пытался встать на уши.

Я всегда считал себя неуверенным в себе, стеснительным, скромным и... И вот на встрече выпускников школы, в честь двадцатипятилетия ее окончания, Костя Кудрявцев, с которым я сидел когда-то на одной парте, показал мне, кто я есть на самом деле: "Учитель не успел еще задать вопрос, а ты уже тянешь руку, стараясь выскочить из штанов, или, наоборот, съеживаешься, как будто хочешь спрятаться в этих штанах. И все это так динамично, что о скромности в поведении даже нечего упоминать."

- "Да нет! Не знаю, что и сказать. Это не я был!".

По-видимому, в памяти сохраняется та внутренняя борьба, которая происходит, когда надо сделать решительный шаг. Люди со стороны не видят этой борьбы, они видят результат. Им наплевать, что и как ты там думаешь. Они видят и оценивают только то, что ты делаешь.

А ты думаешь, ты переживаешь.

Эти переживания мешают в начале соревнований, и поэтому первая дистанция пятьсот метров получается неудачной.

Переживания мешают сосредоточиться перед выходом на сцену, чтобы первый раз прочитать свои стихи. Ты переживаешь, как бы твои стихи не превратились в твоем исполнении в стихозаплетения. Зрители не видят этой внутренней борьбы с самим собой. Они видят пацана, который шустро выскочил на сцену. И создается впечатление - этот ничего не боится.

А ты боишься. Ты не уверен. Надо решаться. И ты решаешься.

Решаешься первый раз прыгнуть вниз башкой с вышки в воду.

Решаешься первый раз перевернуться в прыжке.

Решаешься в совершенно проигрышной ситуации, когда шансов уже нет, не просто уйти, а прежде, чем уйти, подойти к ней и признаться, что она самая красивая на земле. А потом уйти, оставив в ее красивой головке растерянность и сумбур, а в памяти приятное воспоминание на всю жизнь.

Подумайте над этим. Вы считаете себя хорошим, спокойным, добрым, порядочным, и обаятельным. Не обольщайтесь. Вы не такой. Поспрашивайте своих друзей, какой вы на самом деле. Они вам расскажут.

Лично я не обольщаюсь. Я прислушиваюсь. Я выслушал много эпитетов. Но самым удачным я считаю эпитет, которым меня - начальника лаборатории - наградил когда-то один ведущий инженер Борис Карякин. Он назвал меня "дубовым оптимистом", считая, по-видимому, что сомнения вообще не присущи моей личности.

В восьмом классе школы N18, куда я пришел в 1948 году прямо из спецшколы ВВС, как и во всех классах, были лидеры. Школа была мужская, девчонок не было. Лидеры в нашем классе отличались от тех лидеров, которых я встречал в других классах, когда учился на Караваихе, тем, что они, кроме физических преимуществ, были лидерами и по интеллекту. Стас Весновский, Виктор Мацнев, Геннадий Кириллов и примкнувший к ним Волька Эйдельнанд были физически развиты и учились на пятерки и четверки. Станислав Весновский уже в четырнадцатилетнем возрасте был разрядником-пловцом, был на голову выше всех, массивный и крупный пятерошник.

Однажды, когда мы учились уже в девятом классе, Николай Сергеевич Караванов, наш учитель физкультуры, принес на занятия две пары боксерских перчаток.

- Ну, кто рискнет? - сказал он.

Одну из пар перчаток взял Стас Весновский. Он фактически не рисковал. Все прекрасно понимали, что Стас побьет любого. Ребята стали переминаться с ноги на ногу. Вторую пару перчаток взять никто не решался.

- Так чего вы испугались? - стал обращаться Николай Сергеевич к каждому.

И когда очередь дошла до меня, я совершенно неожиданно для себя сказал:

- Давайте мне.

И началась потеха: "Пат и Паташон дерутся". Стас долго не мог попасть мне в лицо, так как для этого ему надо было присесть, а я не мог этого сделать, так как для этого мне надо было подпрыгнуть. Через пару минут мы оба приноровились. Стас бил меня в лоб и я летел от него в дальний угол. Зато я , улучив момент, доставал его снизу по носу. Картина была уморительная. Я бегаю вокруг Стаса, периодически отлетая от него, и, время от времени, заставляя его дергаться головой, попадая ему в нос. Подскочил, раз по носу и отлетел.

После этого урока у нас был урок по истории. Екатерина Ивановна, учитель истории, очень мягкий и культурный человек, войдя в класс, вдруг удивленно спросила:

- Ой, Весновский, что это у вас с носом? Он у вас красный и распух.

- Простите, это я на перчатку налетел.

- Да? А у вас, Шаров, почему нос красный? Вы тоже на перчатку налетели?

- Ага, только, на другую.

В восьмом классе, движимый внутренними порывами, я решил прекратить бессмысленное перемещение (мельтешение) в пространстве и времени. Захотелось обрести облик более значительный, со спортивным значком на груди.

Насчет порывов я не преувеличиваю. Еще пацаном, пятиклассником я бродил вокруг дворца пионеров рядом с садиком им. Свердлова. Бродил, с тоской поглядывая на окна дворца, где счастливая детвора занималась любимыми занятиями. Так что время пришло.

Сначала меня занесло в плавательный бассейн. Под руководством известного тренера я побарахтался в этом бассейне несколько месяцев, пока вместе с тренером не понял, что это не мое.

Вскоре, после отборочных соревнований, я попал в школьную команду для участия в пробеге на приз газеты "Горьковская правда". Пробежал удачно. Учитель физкультуры Караванов Николай Сергеевич поставил меня вместе с Витькой Мацневым на районных соревнованиях бежать кросс три тысячи метров. Бежали шесть кругов по парку им. А.С. Пушкина. И вот - первая спортивная награда. Сейчас, когда я пишу эти строки, на столе лежит грамота о том, что районный комитет по делам физкультуры и спорта Ждановского района награждает ученика школы N 18 Шарова П., занявшего в кроссе на дистанции 3000 метров третье место с результатом 10 минут 19 секунд. Кстати, второе место занял мой товарищ Виктор Мацнев. Через некоторое время аналогичный кросс проводился на стадионе "Водник". Шест кругов по дорожке за трибунами стадиона. Там меня обошел мой одноклассник Гена Кириллов.


Увидев во мне способность передвигаться, а самое главное, кряхтеть от усталости, но двигаться, преодолевая тяжесть, Николай Сергеевич решил выставить меня на городских соревнованиях бежать на лыжах дистанцию десять километров. Лыжник я в общем-то был никакой. Скорость мог развивать разве только с горы, но задача поставлена и, ее надо выполнять.

Бежать надо было два круга, по пять километров, каждый. Круг начинался как раз под горку. И меня понесло. Один опытный лыжник, увидев, как я энергично машу лаптями, подсказал мне на ходу: "Не торопись, сдохнешь". Когда полезли в гору, я понял, о чем мне говорил этот самый лыжник, которого я вначале лихо обошел, и который теперь маячил где-то уж больно далеко впереди.

Так или иначе, но первый круг я прошел под приветственные возгласы моих товарищей, а Николай Сергеевич крикнул вдогонку: "Молодец! Давай, жми!". И я жал... с горы. А вот когда полезли вновь в гору, я всеми фибрами души, всеми клетками моего бренного тела понял глубокий смысл этого, очень емкого слова "Сдохнешь".

Заканчивал я дистанцию как пьяный. Второй круг пробежал раза в полтора медленнее. Я еще тогда не знал, что количество энергии в организме накапливается очень большим количеством систематических тренировок и что тратить эту энергию надо уметь, чтобы осталось до финиша. На лыжах я больше в соревнованиях не участвовал - не мое.

Меня привлекали беговые коньки. У меня их, конечно, никогда не было. Бегал на хоккейках. Но очень уж хотелось разогнаться как они - конькобежцы. Мы вдвоем, не помню уж с кем, пришли на стадион "Динамо" и попросились заниматься у знаменитого тогда тренера Федора Петровича Брылина. Тот дал нам на двоих покататься старые "ножи" - так мы называли беговые коньки. И мы по очереди катались.

А в это время два моих одноклассника Витька Мацнев и Славка Янаев уже тренировались на стадионе "Водник" у знаменитого конькобежца, экс чемпиона СССР Геннадия Петровича Пискунова. Они то меня и сагитировали поучаствовать в отборных соревнованиях в спортивную школу, которые организовал другой заслуженный мастер спорта и тоже экс чемпион СССР, директор спортшколы "Водник" Евгений Иосифович Летчфорд. Дистанция 500 метров. Проходной, если так можно выразится, бал 65 секунд.

Я пробежал за 66. Появился Летчфорд. Он только что приехал из Москвы. Мы с Яковлевым, который пробежал за 67 секунд, подошли к Летчфорду и попросили его дать нам старт повторно. Побежали. На втором вираже я налетел на какую-то кочку, чуть не упал, потерял секунды две, но все-таки у Яковлева выиграл. У меня 65 и одна десятая секунды, у него 66. Очень боялись, но Летчфорд зачислил в школу нас обоих.

Теперь я нашел свое место. Стадион "Водник" стал моим вторым домом. Когда я выходил на лед, я менял малахай на спортивную шапочку, шаровары на конькобежное трико, получил, правда подержанные, но все-таки спортивные коньки.

А через некоторое время на стадионе "Динамо" проводились Всесоюзные соревнования конькобежцев, где среди девушек участвовала воспитанница Е.И. Летчфорда, будущая чемпионка мира Наташа Донченко, мастер спорта Анатолий Фомичев, динамовец, чемпион СССР на дистанцию 500 метров среди юношей Лев Лисин. Все эти конькобежцы были моими сверстниками, и я с гордостью объяснял своим товарищам на трибунах, кто есть кто, давая понять при этом, что я тоже не лаптем щи хлебаю, забывая при этом, что по сравнению с этими знаменитостями я все-таки лапоть.

Пройдет время, и я действительно буду не то, что товарищем, но хорошим знакомым этим известным спортсменам. Более того, на первых Всероссийских соревнованиях ветеранов я даже обойду Фомичева, заняв второе место в своей группе по возрасту. На первом месте - бессменный призер, муж Наташи Донченко Доленко.

После поступления в спортивную школу я стал участвовать во всех соревнованиях местного масштаба и через год окончил школу, с правом судейства конькобежных соревнований. На моей груди появился значок третьего разряда по конькам с изображением конькобежца. Летом к нему добавился третий разряд по легкой атлетике. Таково было начало.

Не обошлось без курьезных случаев. Осенью следующего 1950 го года, когда начинался второй в моей жизни спортивный зимний сезон, к нам в гости приехали родственники со всего Советского Союза: два папашиных брата и две сестры с семьями. Я засобирался на первые в этом сезоне соревнования по конькам. Гости вдруг все изъявили желание посмотреть, как Павлушка бегает на коньках. Собрались на трибуне. Ждут. Я побежал 500 метров в паре с Витькой Мацневым. Надо сказать, что навыки, полученные в первый год, как-то растерялись. Первые сто метров я даже вырвался немного вперед, но на первом же вираже меня стало разворачивать. Обычно в таких случаях падают, но чувство ответственности заставило меня изобразить что-то вроде кордебалета. Я устоял, но к ужасу своему обнаружил, что я еду задом-наперед. Развернулся, потеряв скорость, и побежал дальше. Сейчас почти всех этих родственников уже нет, но мне до сих пор стыдно перед ними за ту жалкую попытку превратить серьезные конькобежные соревнования в цирковое шоу.


Шлюпочный поход


Утро. Ярко светит жаркое солнце. На берегу реки Ветлуги копошится несколько человек. Судя по шляпам, это девушки. На другой стороне реки человек двадцать пять заняты приготовлением к походу на шлюпках. Шлюпок всего пять. Вот законопатили последнюю лодку. С радостными криками и шумным смехом ребята переправляются на другую сторону завтракать. А через час все лодки, вытянувшись в змейку в строгом порядке одна за другой начали свой трехсоткилометровый рейс. В каждой лодке пят-шесть человек во главе с руководителем. Это закаленные, жизнерадостные ребята - спортсмены города Горького спортобщества "Водник". Большинство из них - конькобежцы. Среди них - чемпионы города Горького по конькам среди юношей и девушек: Володя Максимов, Чернов, Наташа Донченко, Наташа Аврова. Едут также и новички, проучившиеся в спортивной школе один год. Среди них Шарик (это я - Шаров), Яковлев. Много среди участников и лыжников, слаломистов: Гречухин, Нужин. Среди спортсменов чемпион города Горького по гребле Галя Котельникова и много других ребят и девушек.

На флагманской лодке едет дружная четверка ребят: Витя Мацнев, Вася Богданов, Володя Максимов, Борис Думаревский под предводительством директора спортшколы экс чемпиона Советского Союза Летчфорда Евгения Иосифовича. Замыкает поход лодка под предводительством экс чемпиона Советского Союза Пискунова Геннадия Петровича. В лодке молодые спортсмены Шаров, Янаев, Соболев и сын Геннадия Петровича Александр.

Изменчивое, июльское солнце нещадно печет. У гребцов на лбу выступает пот. Страшно хочется искупаться.

- Стоп! - раздается команда Летчфорда - Суши весла!

Лодки одна за другой врезаются в песок речной косы, и через минуту водный мячик уже летает над головами купающихся ребят.

- Макс! Макс! Пасуй! - кричит всегда играющий за Максимова и везде его сопровождающий Соловей (Игорь Соловьев).

- Держи! Вот это теченице!

Вокруг Соловья уже куча ребят. Каждый старается отнять мяч. Соловью некоторое время удается удирать от преследователей, но, в конце концов, он, как самый маленький, оказывается в самом низу кучи малы.

- Атас, Зитта! Чего по морде бьешь?!

- Нечаянно - оправдывается Зитта перед Шариком, который щупает свой слегка вспухший нос.

- Ну и псы! - кричит, страшно вытаращив глаза, только что вынырнувший Соловей - совсем чуть было не захлебнулся.

- Эй, народ! - а нас порядочно унесло, айда на берег!

- Айда! Стародубровский, куда плывешь? Не слышишь, зовут в лодки?

- Я сейчас!

Ватага возвращается к лодкам. И снова, разрезая водную гладь, в строгом порядке плывет шлюпочный отряд из пяти лодок.

Так начался воспитательно-оздоровительный поход юношей и девушек спорт общества "Водник" летом 1950 года.


Первые успехи


В 1951 году я поступил в Горьковский Госуниверситет на радиофизический факультет. В комитете комсомола университета нас в первые же дни подвергли допросу.

- Что умеешь?

- Все.

- Прыгать в высоту, в длину?

- Нет, только в сторону.

- Комик?

- Нет, я не из Коми, я русский.

- Шутник. В самодеятельности участвовал?

- Так точно.

- Что делал, пел, плясал?

- Гришку Отрепьева играл в Борисе Годунове, стихи читал, прозу читал.

- Молодец! А как все-таки со спортом?

- Стараюсь быстро двигаться.

- Что, тоже в сторону?

- Нет, по-прямой, по кругу. Легкая атлетика, конькобежный спорт.

- О! У нас команды есть и легкоатлетов и конькобежцев. Хочешь тренироваться?

- Нет, я у Летчфорда тренируюсь.

- Все. Берем на заметку.

И взяли. Известный тренер по легкой атлетике Крагинский, который тренировал университетских легкоатлетов, таких как Образцов с химфака, Орехво с физико-математического, организовал межфакультетские соревнования - эстафету по городу. В каждой команде по десять человек. Мне достался третий этап - по улице Горького от парка Кулибина до площади Горького. Стоим. Ждем. Вот показался мотоцикл с коляской. В коляске Крагинский. За ним, метрах в тридцати-сорока бежит наш радиофаковец со второго курса. Рядом впритирку - его соперник с химфака. Я перехватил эстафету и вцепившись взглядом в мотоцикл обо всем забыл, замолотил по асфальту. Мне потом говорили, что зрелище было необычное: Глаза почти закрыты, рот полуоткрыт, ногами и руками молотишь, как заавтоматизированный Буратино.

Проскакал дистанцию, кажется, на одном дыхании, от своего преследователя оторвался где-то метров на сорок. Финишный, десятый этап был во дворе дома офицеров, напротив госуниверситета. Гордость, радость и куча эмоций переполняли нас - радиофаковцев, когда финишную ленту разорвал своей грудью наш однокурсник второразрядний по легкой атлетике Винокуров. Ура! Радостей не было предела. Химфак, как потом показало время - вечный соперник радиофаку, оказался на втором месте.

А осенью подошло время пробега на приз газеты "Горьковская правда". Я шел по широкому университетскому коридору, увидел около комитета комсомола Лерку Мокшанова из нашей группы. Он читал какое-то объявление.

- Геннадий Кириллов, О...о!

- Павел Шаров, О...о!

Я остановился. На стене висел список участников пробега - молодая команда первокурсников ГГУ. Мне достался первый, стартовый этап. Метров восемьсот. Сначала под уклон по площади Минина до драмтеатра, а потом налево, почти до улицы Фигнер. Второй этап у моего товарища по курсу Генки Кириллова. Длинный тягун в гору по улице Пискунова. Выбор довольно правильный - Генка Кириллов лыжник, причем с очень высокими волевыми качествами.

Мой номер был тридцатый. Всего в первом забеге пятьдесят команд. То ли я встал не туда, то ли по какой другой причине, но я задержался, и забег ушел без меня. Меня поставили во второй забег и по радио сообщили по всем этапам, что команда ГГУ бежит во втором забеге. К этому времени я уже набрался кое-какого опыта и знал, что если я замешкаюсь и окажусь в толпе, то, мешая друг другу, бегущие рядом далеко отстанут от вырвавшихся вперед. И я рванул со старта под горку как лось. Только у лося ноги длинные и рога, а у меня ни того ни другого пока еще не было. В общем, в улицу Свердлова я влетел первым. И только у самой передачи эстафеты меня обошли двое. Генка Кириллов частично отомстил за меня и пришел вторым. А дальше... лучше не вспоминать. Один из наших, не обнаружив в первом забеге команду ГГУ, одел штаны и ушел. Пришлось одному из наших товарищей бежать два этапа. Поэтому, когда по улице Свердлова стали приближаться к финишу на площадь Минина призеры, среди них я своих не увидел. Каравашкин, финишировавший от нашей команды пришел, увы, где то в середине группы участников. Таков был неудачный дебют.

А на носу уже зима. И вот они - главные студенческие соревнования по беговым конькам - первенство ВУЗов города Горького, а заодно и первенства Госуниверситета. В нашей команде два старожила - студенты пятого курса, химик Шварев со второго курса, я - первокурсник и девчонки, которых я не знал. Всего человек восемь - десять. С ребятами мы уже покатались на тренировках, и я приблизительно знал, кто на что способен.

Первая дистанция пятьсот метров. Я, как всегда, переволновался. Мое время в университете третье. Когда начали стартовать на три тысячи метров, я готовил свои коньки, а Шварев уже бежал дистанцию. "Пять минут тридцать две секунды" - объявил диктор.

- Эх, мать честная - воскликнул я.

- Ты чего? - спросил меня пятикурсник.

- Испугался.

Наступила неприятная пауза.

- Чего иcпугался, что он тебя обойдет что ли?

Тут я покраснел до корней волос.

- Да, нет - говорю - мы же команда. Я за него болею, как за себя. Просто, уж простите мою самоуверенность, если он пробежал за 5-32, то, как же побегу я?

- Как?

- Лучше, как! Так, как никогда еще не бегал.

И действительно, я пробежал за пять минут двадцать четыре секунды, далеко отбросив по очкам всех университетских участников. Один из пятикурсников, пробежавший эту дистанцию за пять минут тридцать девять секунд, удивлялся:

- Слушай, откуда у тебя что берется? - на пятьсот метров сил не хватает, а три тысячи бежишь, как будто усталости для тебя не существует.

Сейчас эти результаты, конечно, для юнцов, а в те далекие времена, в 1951 году с такой скоростью три тысячи метров бегали мировые рекордсмены - женщины. Мировые, но женщины, женщины, но мировые. Небольшая, правда, разница, но все же разница. На следующий день на дистанциях тысяча пятьсот и пять тысяч метров мое преимущество среди наших было бесспорным. Что касается не наших, то на дистанции пять тысяч метров жребий свел меня в паре с Семьиным Саней из Политехнического института. Саня выглядел раза в два мощней меня (мои шестьдесят килограмм против его ста). Он сразу же ушел от меня вперед. К тому времени я уже отработал наиболее эффективную для себя тактику бега на длинные дистанции - я соревновался сам с собой, распределяя силы так, чтобы к финишу их почти не оставалось. Всякая нестабильность, связанная с соперничеством на дорожке, снижала результат. Саня ушел уже метров на пятьдесят вперед, когда я начал его постепенно доставать. За два круга до финиша я достал его и ушел вперед. Саня проиграл мне три секунды, то есть порядка двадцати пяти метров.

Я завоевал звание чемпиона университета. А наша университетская команда заняла второе место, уступив только команде Горьковского политехнического института, в составе которой были, в том числе, и мастера спорта.


Зачет по физкультуре


Баталии, баталии, а зачеты надо сдавать. Где-то в марте на исходе первого учебного года до меня дошло, что если я не сдам зачет по лыжам, то меня лишат стипендии и никакие успехи на поприще защиты чести ГГУ в спорте не помогут. В университете, кстати, почти все молодые преподаватели, включая профессоров, были со спортивной закваской и спортсменам никаких поблажек не давали. Мухи отдельно, котлеты отдельно. Хочешь заниматься спортом - занимайся, а учебная программа - святое. Зарубежные университеты днем с огнем искали перспективных спортсменов, создавая им благоприятные условия в учебе. У нас этого не было. Ты пришел сюда грызть гранит науки, ну и грызи, а не бегай вокруг да около.

Таких, как я, пропустивших зачет, набралось несколько человек, в том числе мои товарищи: Деньгин Жора и Андреев Герман.

Необходимо было бежать десять километров и уложиться в шестьдесят пять минут. Так пеша воша ползает. Следовательно, сколь угодно дефективному мужику этот зачет трудностей бы не составил. Однако дело осложнялось тем, что несколько дней до того была плюсовая погода и лыжная дорожка представляла собой на тридцать процентов земляные плеши. Если проедешь по такой земляной плеши лыжиной, то дальше и по снегу побежишь в припрыжку. Лыжина-то грязная, не скользит.

Вы когда нибудь катались на велосипеде с квадратными колесами? Нет? Ну а если Родина прикажет или что ни будь в этом роде, например, зачет по физкультуре? Так вот на лыжах по земле, это то же самое.

Дистанция - шесть кругов вокруг Бугровского кладбища. Пока группа готовилась, я решил подъехать к какому то сараю, чтобы исполнить определенную надобность. Лыжи едут к сараю, а я исполняю. Вот лыжи уже подъехали к сараю, а я все еще не исполнил. Вы когда нибудь прерывали свои естественные надобности из-за пустяков? Вот и я - нет. "Ну еще. Вот сейчас. Еще чуть-чуть". Хрясь! И одна лыжина пополам. Я подошел к преподавателю физкультуры, это был сам заведующий кафедрой физподготовки, и пожаловался на нее - на лыжину.

- Беги на базу, поменяй.

База была рядом, и я побежал.

Когда я появился на старте, группа уже ушла. Во...он они машут ушами, подпрыгивая как кенгуру на середине отрезка, представляющего собой стартовую сторону четырехквадратника, то есть кладбища. Мне дали старт, и я бросился догонять своих товарищей, перпрыгивая кочки и пропуская между ног обнаженную землю. Сразу за поворотом я достал группу и поскакал дальше. Пробежав, таким образом, круг я взмыленный крикнул секундометристу:

- Сколько?

- Одиннадцать минут - крикнул он.

Ни себе фига! Даже если в том же темпе скакать как лягушка, то шесть кругов проскачешь за шестьдесят шесть минут, а надо шестьдесят пять. А это невозможно. Я проскакал стартовый отрезок, повернул за угол и, как только пропал из поля зрения наблюдателей, снял лыжи и, как солдат, с полной выкладкой побежал. Пробежав два отрезка, я надел лыжи, выскочил на финишную прямую и вновь поскакал на лыжах. Рядом с преподавателями стояла группа моих товарищей. Они своевременно поняли бессмысленность дальнейших конвульсий и сошли с дистанции.

- Сколько?

- Десять минут - крикнул секундометрист.

Ага, это уже лучше. И легче и быстрее. Третий, четвертый и пятый круги я прошел в том же темпе, подпрыгивая на лыжах в пределах видимости, то есть на стартовой и финишной прямых, и снимая эти проклятые лыжи на двух отрезках, где меня не было видно.

Когда я на последнем круге за поворотом снял лыжи и побежал, меня уже мотало из стороны в сторону, но я понимал, что до шестидесяти пяти минут у меня есть хороший запас. Так что - держись Паша, чуть-чуть осталось. Когда я подбегал к очередному повороту, держа лыжи, как когда-то древние завоеватели держали пики - остриями вперед, я очень боялся, как бы не врезать всей своей амуницией в столб, стоящий на повороте. Сбавить скорость, чтобы скорректировать поступательное движение тоже не хотелось. Потом придется снова разгоняться. Значит что? Еще немного, ну еще, еще чуть-чуть... и я врезал лыжиной в этот столб. Лыжина пополам.

На финишной прямой я напялил сохранившуюся лыжину и поскакал на ней оставшиеся четыреста метров. Моих ребят не было - им надоело смотреть на это представление. А вот преподаватели были тут. Они обязаны были быть тут и дисциплинированно фиксировать процесс выполнения норматива. Какое мне до них дело. Мое дело сдать зачет, а их дело принять его. Когда я, по прибытии, вытирал шапочкой вспотевший лоб, я услышал разговор преподавателей:

- Так ведь он на одной лыжине приехал, а это не по правилам. Так зачтем или не зачтем?

- Ты что - сказал зав кафедрой - если мы его еще раз запустим, он нам весь лыжный инвентарь переломает. Зачтем.

А ребята все-таки дождались хорошей, морозной погоды и спокойно сдали зачет. Я был рад за них, но меня уже лично это не волновало.


Не уверен - не догоняй


Летом 1952 года на стадионе Динамо проводились ежегодные межвузовские городские соревнования по легкой атлетике. Я готов был выступить на восемьсот или на полторы тысячи метров, но то, что мне было предложено, повергло меня в уныние. Надо было бежать пять тысяч метров. Я такой дистанции еще никогда не бегал. Бегал когда-то еще в школе три тысячи метров, но это все-таки почти в два раза короче.

Зав. кафедрой по физкультуре ГГУ, пронаблюдав мои достижения по слалому лыж на зачете по физкультуре в марте месяце, решил, по-видимому, что этот как штопор - любое расстояние пробуравит. Меня беспокоило, что я ни разу не тренировался на этой дистанции, чтобы хоть приблизительно прочувствовать расклад сил, но приказ есть приказ и его надо выполнять.

И вот мы на старте. Первый забег. Нас человек десять-пятнадцать. Как потом выяснилось, это был сильнейший забег, возглавляемый мастерами спорта. Я этого, увы, не знал. Трибуны полны, студенчество шумит, подбадривает. Старт дан и мы побежали.

Вперед сразу вырвалась группа из пяти человек. Я зацепился за них. Все остальные сзади. Чувствую, что удержаться трудно, но стараюсь. Слышу результат первого круга лидера 65 секунд. Мать честная! Это что же такое? Если так пробежать два круга, то есть восемьсот метров за две минуты десять секунд, то это уже почти второй разряд (тогда он на 800 метров был две минуты восемь секунд). После второго круга чувствую, что задыхаюсь, понемногу отстаю, основная группа где-то далеко сзади. Третий круг, четвертый, пятый - бегу в одиночестве. Вот уже семь с половиной кругов - это три тысячи метров. Осталось пять кругов. Устал страшно, но вошел в собственный ритм. Вот уже четыре круга до финиша. Первая группа впереди почти на полкруга, а основная - где то далеко сзади. И я бы пробежал не плохо, выдержал бы. Но вдруг наш зав. кафедрой, этот философ от спорта, как гаркнет мне в ухо, когда я пробегал мимо "Доста...а...ать"

Я дернулся вперед, забарабанил по гаревой дорожке и... сдох. Как будто сосуд с живительной влагой опрокинулся и последняя, оставшаяся там капля, пролилась в песок. Остался сухой остаток с пересохшим горлом, затуманенным сознанием и обессиленными мышцами. Говорят, что в таких случаях загнанная лошадь умирает. А человек? Хорошо. Посмотрим. Сходить с дистанции нельзя - будет баранка. А это время последнего участника плюс штрафные очки.

Я попытался поднять руки к груди, чтобы двигать ими в ритме бега. Руки не поднимались, повисли. Ноги хоть и передвигались, но заторможено. Я бежал, падая вперед. Иногда меня заносило в сторону, но я корректировал курс и снова падал вперед вдоль по гаревой дорожке. Мне было уже безразлично, что меня обошла ведущая группа, потом отставшая, меня уже доставала ведущая группа еще раз, но ей было некогда - она закончила дистанцию, а я все еще бегал мотаясь из стороны в сторону. И вот когда я бежал последний круг, оставалось метров двести пятьдесят до финиша, меня обогнал маленький человечек (он все это время не торопился, бежал для зачета), обернулся, внимательно посмотрел на меня, жив ли я или передвигаюсь по инерции в потустороннем состоянии. Посмотрел, удовлетворенно хрюкнул и побежал дальше. Он был предпоследним. Последним под аплодисменты заканчивал дистанцию я. Добежав до финиша, повернул бренное тело с дорожки и упал в траву. Меня оттирали, давали чего-то понюхать. А я медленно приходил в себя. Придя в себя окончательно, я вскочил, схватил одежку и побежал, побежал со стадиона подальше от аплодисментов за доставленное удовольствие. Это был урок. Не дергайся, если не можешь

Дистанцию пять тысяч метров я прокондыбал за восемнадцать минут тридцать секунд, заканчивая ее зигзагопританцовывающим стилем. Группа лидеров прошла ее за пятнадцать минут двадцать две секунды.


За честь университета


Соревнования, соревнования, калейдоскоп соревнований по конькам, постепенно становится ниже посадка, наращиваются мышцы, растут результаты. По форме мышцы явно гладкие, продолговатые, начинается вырисовываться спортивный профиль - стаер. Памяти не за что зацепиться, поскольку процесс хоть и поступательный, но однообразный. Не интересно. Но в этом однообразии вдруг вспоминаются отдельные необычные фрагменты.

Зима. И вот оно - очередное первенство вузов по конькам. А я как назло заболел гриппом. Температура 38,5 градусов. Значит без меня. Собралась команда. Стали прикидывать ситуацию. Последний из мужчин в нашей команде не дотягивает до третьего разряда. Все взоры на меня. Если поеду я, не побегу, а просто поеду, то результат будет выше.

- Давай Пашка. За честь университета.

Ничего себе, давай! Бежать то два дня, четыре дистанции. Уговорили. Побежал.

На дистанции три тысячи метров жребий свел меня с одним моим товарищем из политехнического института. Вместе тренировались. Силы равны. На старте встретились. Тот доволен.

- Посоревнумся?

- Увы - говорю - не радуйся. Придется тебе одному бежать. Я гриппозный.

Гриппозный, гриппозный, а справиться с собой не мог. Вместо того, чтобы просто покататься, побежал за партнером. Закончил дистанцию взмыленным. И всетаки отстал метров на сто. И так все дистанции.

После соревнований сразу побежал в поликлинику. И вот интересный феномен - в жесткой ситуации организм находит в себе силы противостоять свалившимся нагрузкам и в тяжелом состоянии человек выглядит огурчиком, пока не свалится в постель.

Я зашел в кабинет врача таким улыбающимся огурчиком, сказал, что у меня температура - грипп. Врач усомнился, сунул градусник. Тридцать девять градусов!

- А выглядите как здоровый. Сейчас мы у вас кровь возьмем на анализ. Дайте-ка пальчик.

Вот он - пальчик, вот небольшой укол, вот капелька крови и вот я чувствую, что вокруг меня все плывет. Я смотрю на расплывающееся лицо врача и заплетающимся языком успеваю сказать:

- Мне бы водички. Срочно.

Очнулся сидя на том же стуле от острого запаха нашатырного спирта.

- Что это вы, молодой человек, крови боитесь?

- Да, нет - говорю - я утомился немного. Два дня на соревнованиях бегал с температурой.

- В таком состоянии не бегают, а лежат, а то ведь так убежишь, что вернуться не успеешь. Ясно?

- Ясно.

- И запомни, как не прыгай, а выше Исаакиевского собора не прыгнешь. Знаешь почему?

- Знаю. Потому что Исаакиевский собор не прыгает.


Катайся, Паша


Где-то в 1952 году у Евгения Иосифовича Летчфорда родилась идея создания школы мастеров конькобежного спорта при ДСО "Водник". К этому времени он, как опытный тренер, уже подготовил несколько человек высокого уровня вплоть до международного класса, например, Наташа Донченко. Появилась мастер спорта Наташа Аврова, подающий надежды, молодой пацан Гена Копылов, Жора Чернов, Жора Растокин и ряд других ребят и девушек.

При зачислении в школу нас подвергли тщательному всестороннему медицинскому осмотру. И вот неприятная неожиданность. Спортивный врач, сам второразрядник по конькам, держа в руках рентгеновский снимок моей грудной клетки, спросил меня:

- У тебя что, туберкулез был?

- Да нет.

- А воспаленье легких?

- Вроде тоже нет. Но я точно не знаю.

- У тебя в легких несколько кальцинитов и большой камень в корне правого легкого. Знаешь что? Тебе лучше не испытывать судьбу. Всесоюзный и Международный уровень спортивного мастерства требует очень больших физических нагрузок. Ты можешь навредить себе этими нагрузками. Если чувствуешь себя хорошо, бегай, но не выпрыгивай из штанов.

Неприятное известие свалилось на меня как удар. Первый удар был нанесен мне клюшкой в глаз, в связи с чем я потерял в свое время надежду стать летчиком. Теперь - второй. Потом, переосмысливая случившееся, я с благодарностью вспоминаю тот день, когда мне взбрело в голову прийти на стадион "Водник", чтобы начать бегать на коньках. Дело в том, что мой отец в 1945 году пришел с фронта, выдержав гигантские нагрузки: и купание в ледяной воде, и замерзание в снегу, и утомительные переходы. Все это он выдержал, потому, что не выдержать, расслабиться было нельзя, как бы ни была тяжела дистанция в четыре года. Пришел домой, отдохнул два дня и... вспыхнула масса болячек, Сначала ему вырезали три четверти желудка(прободная язва), потом он долгое время, лечился от открытой формы туберкулеза легких. Я все время был в контакте с ним и может быть подхватил эту болезнь, но потом, хватая открытым ртом морозный воздух на почти ежедневных тренировках, уничтожил эту болезнь на корню. Вот почему я с благодарностью вспоминаю тот день, когда я четыре года тому назад побежал в малахае и шароварах первую дистанцию пятьсот метров на отборочных соревнованиях в спортивную школу Е.И. Летчфорда.

После осмотра врача мы с ним в паре должны были бежать пять тысяч метров на каких-то соревнованиях. Я, из уважения к нему, пробежал с ним пару кругов, а потом рванул от него и больше уже на дорожке не видел. Извините - спорт есть спорт.


Интересные встречи


А летом - экзамены в ГГУ, небольшой отдых и снова тренировки. Евгений Иосифович Летчфорд выдал нам гоночные велосипеды, сел в машину и мы поехали за ним на Щелковский хутор. Кататься по узеньким дорожкам. Отработка реакции. Впереди Федя Кондратьев, вот-вот будет мастером спорта, за ним я, за мной еще кто-то по лесной узенькой тропинке на скорости, резкий поворот и кто-то, не успев свернуть, летит с обрыва в объятья обнажившейся корневой системы здорового дерева на другой стороне обрыва.

Каникулы проходят быстро и вот уже новый учебный год. В забегах на приз газеты "Ленинская смена" я бегу вдоль по Верхнее Волжской набережной. Прежде, чем бежать, внимательно изучаю дистанцию. Надо пробежать от политехнического института до площади Сенной, далее спуститься вниз с горки, и перед подъемом на улицу Горького передать эстафету. Спуск явно неудобен. Дорога из голышей. Бежать по ней все равно, что гнать корову по льду. Слева трамвайный путь, а рядом дорожка из мягкого грунта. Все ясно.

Эстафета началась. Сначала к моему этапу подбегает лидирующая группа. Там наших нет. Вот бежит большая группа, растянувшись метров на пятьдесят. В середине группы наш университетский скороход. Хватаю у него палочку. Бегу. Изменений в порядке следования нет. Кто-то пыхтит сзади, пытаясь меня обойти. Вот поворот на Сенную площадь. Я резко убегаю влево на грунтовую дорожку, и под горку меня несет как ветер. Во смехатура! Рядом, подпрыгивая на голышах, топчутся спортсмены, как группа цирковых артистов. Передаю эстафету уже в лидирующей группе. Смотрю, по проторенной мною дорожке уже скачет несколько человек. Молодцы - сообразили на ходу.


Встречи на спортивных состязаниях запоминаются надолго. Помню, как я передавал эстафетную палочку одному из ведущих в ГГУ спринтеров Олегу Орехво. Запомнился он мне, как человек разнообразных интересов: студент физико-математического факультета, замечательный поэт и спортсмен - легкоатлет. Однажды я, написав стихотворение о кореянке(а тогда была война в Корее, разделившая ее на Северную и Южную), которая, потеряв свой дом, родных, стала партизанкой и успешно дубасила янки. Так вот, прежде, чем выйти на сцену оперного театра, где проводился общеинститутский вечер, я дал свои стихи на рецензию именно Орехво, потому что уважал его как поэта и потому, что что-то похожее про Корею он уже писал. Он сказал "давай, читай" и я читал.


У меня в альбоме фотокарточка тех лет, сделанная Гришей Зарницыным. Там я бегу по гаревой дорожке стадиона, и надпись Гриши "Лучшему легкоатлету курса Шарову П." Это, конечно, не верно, так как лучшим на курсе был все таки Винокуров - второразрядник, занимавшийся у Крагинского.

И вот, на зачете по физкультуре этот, будем говорить, один из претендентов на первенство в курсе П. Шаров заканчивает дистанцию в тысячу метров и слышит сзади сосредоточенное пыхтение. Чуть поддаю - держится. Экспериментировать некогда - финиш. Смотрю, а это Жора Андреев. Во, где таланты скрываются. Затащить бы его на тренировки. Всех бы обошел на поворотах. Но, что поделаешь? У него свои интересы - по-видимому более серьезные.

Запомнился мне один высокий парень - Валера Бодин. Ростом один метр восемьдесят сантиметров. В плечах больше метра, ноги длинные, бедра узкие. Как олень. Только без рогов. Вместе с маленькой, хорошенькой женой они настрогали троих детей и были полностью поглощены борьбой за существование. Так что, рога в перспективе не маячили. Было это в ЦНИИ-11, где я работал в качестве старшего инженера. Работал Валера у меня в группе техником, с окладом в семьдесят рублей в месяц. Жилья своего не имели и ютились на площадях родителей. Как они перебивались? Одному всевышнему известно.

Жарким летом, я, как член завкома института, ответственный за культмассовый сектор, вместе со спорторгом ЦНИИ, занялся организацией соревнований по легкой атлетике. Соревнования проходили на стадионе "Энергия", расположенном на мызе. Я предложил Валере поучаствовать в соревнованиях. По его структуре я угадал в нем средневика или в крайнем случае - стаера. Для спринта больно ноги длинные. Для длинных дистанций не готов - нужны тренировки. Попробуем восемьсот метров. Может проскочит.

Когда дали старт, я вытаращил глаза. Валера показался мне инопланетянином. Широкая грудь с огромным дыхалом и длинные, как у краба, ноги, перебирающие беговую дорожку и неся эту широкую грудь по кругу с огромной скоростью.

Валера, первый раз выступавший на соревнованиях, сразу выполнил норматив второго разряда.

У меня в то время, а это было в 1961 году, решался вопрос: то ли поступать в аспирантуру, то ли принять предложение и стать старшим инженером в г Норильске с окладом в триста двадцать четыре рубля. Победило предложение приступить к подготовке к заграничным командировкам в качестве стендиста на наших зарубежных выставках. Вот я и предложил Валере двигать на улицу Свердлова, дом то ли 104, то ли 101 в пункт по набору работников в г Норильск. Все проблемы: и деньги, и жилье, и нормальное психологическое состояние жены, и уверенность в себе - все проблемы будут решены. И он уехал. Через некоторое время написал мне письмо "Оклад 280 рублей (в два раза больше, чем у меня), дети - в детском садике, трехкомнатная квартира. Приезжайте Павел Павлович. Здесь совсем другая жизнь. Здесь люди не запирают дверей, всегда веселые и рады гостям. Приезжайте".

А через год мы с друзьями сидели за рабочим столом, а над головой чего-то монотонное бубнил радиоприемник. Вдруг все замолчали и стали внимательно вслушиваться. Голос комментатора рассказывал о том, как великий Советский легкоатлет, заслуженный мастер спорта Ануфриев, завоевавший на международных соревнованиях массу регалий, приехал в г. Норильск на показательные соревнования в переполненном зрителями крытом стадионе.

Со старта на дистанции тысяча пятьсот метров титулованный спортсмен, как и положено, вырвался вперед, но молодой, подающий надежды мастер спорта Валерий Бодин не отпускал его и перед финишной прямой под гром аплодисментов вырвался вперед. Великому спортсмену Ануфриеву пришлось всерьез потрудиться, чтобы на последних метрах вырвать победу у настырного Валерия Бодина.

Еще бы! Иначе титулованному пришлось бы остаться в Норильске. А Валера Бодин поехал бы вместо него продолжать показательное турне.

Неисповедимы пути не только Господни, но и наши. Через год на берегу Черного моря, где-то в районе Сочи, я увидел группу крепко сложенных ребят, играющих в волейбол, а среди них... вот он!

- Привет Валера.

- Здравствуйте Павел Павлович.

- Ты чего тут, Валера, на отдыхе?

- Нет. На работе. Я теперь бегаю. Это моя работа. На севере числюсь, а живу тут.

- Доволен?

- Не совсем. Я здесь - жена там. Боюсь, как бы рога не выросли.

Да, попробуй угадать - в чем оно счастье?


Однажды, в студенческие годы, в период летних тренировок я крутил педали гоночного велосипеда по Арзамасскому шоссе. В районе Караваихи - подъем до клуба им. М.В. Фрунзе. Слышу, сзади кто-то скрежещет. Обернулся, за мной уцепился молодой парнишка на дребезжащем, стареньком, обычном, то есть не спортивном, велосипеде. Я переключил скорость на уменьшенную передачу и завертел педалями в гору. Скрежет стал отставать, но когда я чуть-чуть сбавил скорость, он снова заскрежетал. У молочного завода я остановился и остановил его.

- Где занимаешься? - спросил я.

- Нигде.

- Иди в "Динамо". Там есть тренер по велоспорту. Не волнуйся, иди прямо к нему. Он не дурак - сразу возьмет.

И мы разъехались.

А через пару лет, где-то в начале августа, наша компания выехала на Горьковское водогноилище. Так мы называли водохранилище за то, что оно становилось зеленым - цвело. Ходили, балагурили. Увидели привязанного к дереву здорового молодого пса - овчарка. Мы идем, а он лает. Я встал на четвереньки и виляя хвостом стал боком приближаться к псу подставляя ему шею, ровно настолько, насколько это было безопасно. Это я копировал маленькую тузика, заискивающего перед крупным Рэксом. Когда тузик показывает свою беспомощность и безграничное уважение, Рэкс как, правило, благородно прощает слабого и успокаивается. Рэкс сначала осторожно потянулся ко мне, понюхал. Я перевернулся на спину и начал тузить передними и задними конечностями. Потом снова перевернулся на четыре лапы. Рэкс завилял хвостом. Я отбросил руку, так, чтобы Рэкс ее достал. Он понюхал ее и лизнул. Все ясно. Я встал, отцепил Рэкса от дерева и мы пошли купаться.

Пока ребята купались, мы с Рэксом выдумали игру. Он убегал метров на пятьдесят, разбегался и на большой скорости приближался ко мне. Когда до меня оставалось метров пять, я громко гавкал на него. Гав! Гав! Рэкс взмывал вверх, перепрыгивал через меня, убегал на пятьдесят метров в другую сторону и так далее.

Хозяин Рэкса объявился, когда Рэкс плыл метрах в пятнадцати от берега, а я держался за его хвост и тоже плыл.

. - Ушастик, ко мне - крикнул хозяин.

- Сам ты ушастик. Чего собаку передразниваешь?

Хозяин взял Рэкса за ремень и загудел на нас.

- Хулиганье! Вы что не понимаете, что он вас сожрать мог?

- Иди, иди - крикнул я - а то скажу ФАС, он тебя самого сожрет.

Хозяин потащил ушастика а тот оборачивался на меня и легонько поскуливал. Ой как жалко ему было расставаться с родственной душой.

В это время подъехало несколько черных Волг, и из них выкатились, как потом выяснилось, комсомольские пузыри из горкома Комсомола. Приехали повеселиться. Пузыри, девочки и сними парень. Я сразу узнал в нем того молодого велосипедиста.

- Привет спортсменам.

- Привет - ответил он, вглядываясь в меня.

- Не узнаешь?

- Узнал, узнал, здравствуйте.

- Ну, как со спортом?

- Все в порядке - мастер спорта.

- Ну ты даешь! Самородок. За два года - мастер. А здесь с кем?

- Да вот комсомольский актив пригрел в своей компании.

Да, комсомольский актив ну никак не мог проводить время без каких либо звезд.


Примерно в то же время, но только зимой я накручивал в спокойном темпе круги на ледяной дорожке стадиона "Водник". Слышу, сзади кто-то скребет ледяную дорожку. "Дилетант" - подумал я. Техники никакой. Вон как лед колет. Немного поддал, через полминуты опять скребется. Я тогда уже имел второй разряд, и техника у меня была на уровне, а он сзади скребет, прилагая в два раза больше усилий, чтобы удержаться за мной. Остановились.

- Ты - говорю - кто?

- Я, Копылов Гена.

- Тренируешься?

- Да, первый год, меня к себе Евгений Иосифович Летчфорд взял.

Ну, ясно. Летчфорд такого не пропустит. Парень обладал явно природными данными и через два года уже мастер спорта Копылов Геннадий занял третье призовое место на Всесоюзных юношеских соревнованиях по конькобежному спорту.

Спорт - дело хорошее. Он делает человека более сильным, уверенным в себе, упрямым в достижении любой цели, но на вершине спортивных достижений все таки оказываются молодые люди, наделенные высокими природными данными.

Увы, у меня таких данных не было.


Межсоюзные лично-командные соревнования


В январе 1954 года на стадионе "Водник" проводились межсоюзные лично-командные соревнования по конькобежному спорту. То есть - соревнования между спортивными обществами. От общества "Водник" нужно было набрать трех женщин и трех или четырех (сейчас не помню) мужчин. Состав был сформирован, а вот кого поставить в запасе на случай замены в процессе соревнований Е. И. Летчфорд гадал. То ли Жору Растокина, то ли меня. Я был слабее, но более опытен. Летчфорд выбрал меня. Итак, впереди месяц сборов. Это значит хорошее питание и напряженные тренировки.

Хорошее питание было организовано в столовой на улице Дзержинского. Такое питание для меня было в новинку. Солянка, ромштекс во всю тарелку, стакан сметаны, чай с плиткой шоколада. Я мог тогда много выдержать, но такой нагрузки за столом я не выдержал. Через неделю меня от переедания сначала скрючило, потом рвануло, и пришлось на все оставшиеся талоны взять полмешка шоколадных плиток и перейти пока не поздно снова на мамашины супчики. К началу соревнований я уже был в форме.

По результатам первого для соревнований Е.И. Летчфорд оценил ситуацию и они вместе с Люро - одним из участников основного состава - о чем-то зашептались. Учитывая мои явно стайерские наклонности, они решили, что во второй день соревнований на 1500 и 5000 метров, я принесу значительно больше очков, чем Люро. Люро снял себя с пробега, и я оказался в основном составе. И, как оказалось, не зря. На следующий день температура воздуха повысилась, лед стал таять, и бежать стало трудно. Спортсмены с тяжелой массой и хорошим накатом с трудом преодолевали длинную дистанцию. Такие же, как я, легкие, с толчковым стилем бега (что-то от легкой атлетики) в этой ситуации выигрывали. Так получилось и со мной. В паре на 5000 метров жребий свел меня с Федей Кондратьевым, тогда уже, по-моему, молодым мастером спорта. На последнем повороте Федя вздрогнул на какой-то неровности, и я тут же выскочил вперед. Это был единственный случай, когда я выиграл у Феди, дистанция 5000 метров у которого была коронной.

И вот теперь, по прошествии многих лет, я достаю специальную папку и извлекаю из нее грамоту, где я, Шаров П.П. (Только почему-то чиновники от спорта перепутали и назвали меня Шаровым А.П.) в составе команды "Водник", выигравшей переходящий приз, награжден этой вот самой пожелтевшей от времени грамотой. Приятно вспомнить.


Первенство ВУЗов Страны


А зимой 1955 года Горьковский Госуниверситет и вечный его соперник Горьковский Политехнический институт представили свои небольшие составы на Всесоюзные студенческие соревнования по конькам, состоявшиеся в городе Куйбышеве. От Госуниверситета поехал я и Пагодина. Эту девушку я хорошо помню. Однажды, когда я уже был студентом, я увидел на школьных соревнованиях как финиширует высокая, красивая десятиклассница. Я запомнил ее и весной, когда школьники ворочали мозгами куда пойти дальше учиться, я со своим другом возник перед ней в коридоре школы, как неожиданно выросший гриб, и предложил ей участие в какой-то олимпиаде в ГГУ, напомнив ей, что у нас в ГГУ учится много конькобежцев. И вот, она уже в нашей группе едет на Всесоюзные соревнования студентов. От ГПИ ехали мастер спорта Янаев Слава, с которым мы учились в школе и который, уже будучи опытным конькобежцем, сагитировал меня заниматься коньками. Другим представителем ГПИ был мастер спорта Анатолий Аношкин, бывший когда-то по слухам даже в составе сборной СССР.

Собрался я ехать в город Куйбышев налегке. Уже на Московском вокзале в г Горьком я запрыгал в своих легких ботиночках и простых носках. Температура упала до минус 26 градусов. Частота и высота подпрыгивания резко увеличились, когда мы приехали в город Куйбышев. Температура упала уже до - 40 градусов.

Нас, участников соревнований, набралось 125 человек. Расселили нас по студенческим общежитиям. Я сразу же побежал в магазин для того, чтобы закупить несколько пар носков. Говорить о тренировках было бессмысленно, и мы проводили время в знакомствах и танцах, организованных в студенческом клубе. Славка Янаев влюбился в Светлану Пагодину, а сама Светлана - в какого-то высокого парня из Казахстана, который все время щурился.

День проходит, второй, третий, пятый, температура не меняется. Кормить эту ораву тоже, по-видимому, уже не чем. Лимит кончается. Форс-мажорные обстоятельства. Температура - 38 градусов. И тогда главный судья соревнований идет на героический поступок. Что за поступок? Помните, как Мировое первенство по конькам задерживалось в Японии из-за плюсовой температуры? Чемпион мира Шилков прокатился тогда по льду и сказал главному судье:

- Ху Сим, начинай соревнования

Вот и наш главный судья хотел также выразиться. Только не к кому было обращаться - он сам был главный судья. Вот он и сказал тогда:

- Берендеи, начинаем соревнования.

И начали.

Несмотря на то, что лед был жесткий, хрупкий и не накатистый, 500 метров бегали очень быстро. И не из-за пальмы первенства, а потому что очень уж больно хотелось побыстрей нырнуть в теплушку.

В первой паре на 3000 метров побежали мастер спорта из Москвы и перворазрядник из Ленинграда. Дистанция семь с половиной кругов. Москвич, как и положено, бежит первый. На третьем круге обнаруживается, что он что-то изменился в лице. Обычно от напряжения рожа красная, а тут - совсем белый. Будешь белым, когда температура такая низкая да ветер в лицо от большой скорости. Друзья кричат: "оттирай лицо снегом!" Он бежит и оттирает. Естественно, Ленинградец оставил его далеко позади. И вот тут пригодился опыт самого старшего из нас Анатолия Аношкина. Он притащил откуда-то гусиного жира и стал намазывать им наши физиономии. Свитер натягивается до носа и перетягивается шарфом. Все в порядке.

Меня вызывают на старт. Звучит команда:

- На старт!...... Внимание... Арш!

И вперед. Глаза леденеют - приходится щурится. Через два круга тяжело дышать, через три - уже невозможно. Срывается шарф, освобождаются рот и нос и дальше уже как обычно - бежишь раскрыв рот и хватая им воздух, не обращая внимания ни на что. Финиш. Сразу в теплушку. Хвать за нос, а он трещит, внутри трещит - затвердела носоглотка. Брови покрылись инеем, белые. Как дед мороз, только с сосулькой на бороде. Какой тут к черту туберкулез, тут любая гизенга сдохнет.

По результатам первого дня соревнований героический главный судья, под воздействием обстоятельств, принял решение во втором дне соревнований оставить только одну дистанцию 1500 метров. Дистанцию 5000 метров он исключил, полагая, по-видимому, что у жизнерадостных спортсменов при температуре - 38 градусов и при высокой скорости движения по кругу, неподвижные части тела, как то: голова, руки - будут затвердевать и отваливаться.

Результаты, показанные спортсменами, были невысокие и не интересные для запоминания. Запомнил только, что я занял место в первой половине участников. Одно слово "первой" меня устраивало.

После соревнований я посетил одну свою знакомую Розу, с которой два года тому назад отдыхал в санатории под городом Выборгом. Она за эти два года приобрела маленького младенца, у которого, к сожалению, не было папы. Я выпил чаю, поздравил Розу с приобретением и попрощался.


Когда я был уже инженером в ЦНИИ-11, я случайно встретился с Анатолием Аношкиным и, узнав, что он - инженер-электрик - ищет работу, организовал его встречу с нашим зам директора по кадрам Смирновым Михаилом Николаевичем. После этого у нас в ЦНИИ-11 появился новый Главный энергетик Аношкин, а заодно и тренер конькобежной команды института.


Финиш


В 1956 году после окончания ГГУ, получив направление на работу в институт ЦНИИ-11, я почувствовал некоторую свободу. Откровенно говоря, цели, которой я хотел достичь поступая в ГГУ, я не достиг. Занятия спортом, художественной самодеятельностью в доме медработников под руководством народного артиста Таршина Алексея Михайловича, отвлекали от главного - от науки. Особенно захалтурил я на третьем курсе, когда позволял пропустить половину курса лекций по какому либо предмету и приходил на вторую половину этого курса для того, чтобы узнать, об чем речь и что за преподаватель, который будет принимать экзамены. Что касается теоретических курсов, то тут я выходил из положения легко - я просто читал книжки, по которым преподавателями готовились лекции. Труднее было с практическими занятиями. Приходилось в очень короткие сроки усваивать то, что у других студентов было наработано, как говорится, на автомате. И только на четвертом курсе я понял, что меня понесло не туда, и стал энергично восстанавливать все, что растерял. В общем, был неправильный период, и он, естественно, привнес определенный пробел в моих знаниях. На четвертом и пятом курсах я тормознул свои занятия спортом и другими, мешающими учебе, занятиями.

И вот, когда я закончил ГГУ, наступил период освобождения от психологической нагрузки, и можно было снова распоясаться.

Осенью я пришел на тренировку к Летчфорду Е.И. Для него это был особый знак. По окончании ВУЗов спортсмены обычно бросают баловство и начинают серьезно работать, за исключением, конечно, тех, кто достиг результатов высокого уровня, то есть мастеров, заслуженных мастеров спорта. Эти выдающиеся спортсмены в ущерб основной работе продолжают защищать цвета Родины и, как правило, потом вообще переходят на тренерскую работу.

- Паша, так что? Будем тренироваться?

- Да - ответил я - будем.

Это был сезон настоящих, полноценных тренировок под персональным наблюдением Летчфорда. Для разминки 3-4 круга. Потом 3-4 раза по двести метров со старта. (Не путать с граммами. Что касается граммов, то - ни одной капли до конца сезона.) Затем круг быстро, два тихо, круг быстро, два тихо и так раз десять. Это первая часть тренировки. После небольшого отдыха нечто похожее. Затем свободное катание кругов двадцать.

К середине зимы я почувствовал прогресс, как в самочувствии, так и в результатах.

- Паша, два круга сходу, в быстром темпе с накатом.

Пробежал.

- Оба из тридцати восьми секунд. Ну-ка еще разок.

В те времена тридцать восемь секунд круг 400 метров в полусвободном темпе - это уже неплохо. Скорость 39-40 км в час. Особенно приятно на повороте. Наклон корпуса внутрь круга и перед глазам пролетает бровка.

Равные по силам бегали "в гусе", то есть друг за другом, Один, который впереди, ведет два круга, затем отходит в сторону, садится в хвост, гонку ведет другой, следующий за ним, и так далее. Первому тяжело, он испытывает сопротивление воздуха, зато всем остальным легко. Первый выкладывается, поддерживая скорость, остальные на этой скорости отдыхают, происходит привыкание к скорости.

За всю зиму пробежал на соревнованиях всего один раз. Результатами остался доволен. На всех дистанциях - личные рекорды, то есть, раньше так никогда не бегал. В марте квалификационные соревнования. Этих соревнований ждут все, потому что в это время самый легкий накатистый лед, поскольку температура от пяти до десяти градусов мороза. Да и спортсмены в самом расцвете спортивной формы. Обычно на этих соревнованиях показываются лучшие результаты, присваиваются новые спортивные разряды, в том числе - звания мастеров спорта. И вдруг мне страшно не везет. Я заболел гриппом. Температура не очень высокая, но бежать бессмысленно.

Я пришел на стадион "Водник". Вот они, мои друзья, с которыми тренировался, бегут, выполняя мастерские нормативы.

- И...эх!

Я повернулся и ушел, чтобы больше уже не бегать. Пора заниматься делами.

А ребят тоже поджидало разочарование. Во второй день соревнований температура поднялась, и лед испортился. Да, температура у нас нестабильная. Обычно для фиксации уровня спортивного мастерства спортсменов направляли на высокогорный каток в Алма Ату, Там регалии клепались как из пушки. Но мне все это стало уже неинтересно. Я прекрасно понимал, что отсутствие первого и, может быть, главного качества - природных данных - не сулило мне легких достижений. Можно было бы продолжить занятия и добиться, например, звания мастера спорта. А что дальше? Я же не готовил из себя профессионального тренера по конькам. Я просто делал то, что мне нравилось, удовлетворял, можно сказать, свое любопытство. Удовлетворил. А дальше? Дальше это будет мешать основной работе. Итак, прощай спорт, да здравствует работа.


Опять потянуло


Освободившись от всего остального, кроме работы, я с остервенением погрузился

в эту самую работу. Теперь моим кумиром стал Андрей Дмитриевич Селивановский, начальник нашей шестой лаборатории по разработке СВЧ техники. Когда-то он работал в Нижегородской радио лаборатории слесарем-механиком и, в какой-то степени, представлял собой раритет нашей отечественной радиотехники. У него не было ни одной научной статьи, ни одного авторского свидетельства на изобретения. Но все это его не волновало, он готов был с утра до вечера проторчать на работе, создавая важную для Страны технику. Мы тоже подражали своему шефу. То есть торчали на работе допоздна.

Но долго это поступательное движение в области освоения достижений отечественной СВЧ науки и техники не могло продолжаться. Для этого надо было забиться в угол и затаиться. Бежал я однажды по длинному коридору около администрации института, как меня кто-то схватил за шиворот и развернул лицом к своему, улыбающемуся лику. У меня сохранилось такое впечатление, что он плюнул мне в физиономию, протер рукавом и произнес:

- Ишь какой шустрый! Я председатель профкома Павел Павлович Новиков. Как тебя зовут?

- Шаров Павел Павлович - ответил я, безуспешно пытаясь освободиться.

- А, из шестой лаборатории? Очень хорошо. Теперь нас два Павла Павловича будет. Я буду председатель профкома, а ты председатель цехкома отдела. Понял?

- Понял - говорю - а за что?

- Не за что, а почему - сказал Павел Павлович. Потому, что ты шустрый.

И я завертелся уже в двух измерениях.

Потом я стал председателем ДОСААФ института, потом организовал спортивные радиорепортажи, и утром все радиоточки института заполняла моя болтовня с участниками тех или иных спортивных баталий. Конечно, все эти репортажи записывались на магнитофонную ленту и, когда раздавалось мое радиобормотание, я уже сидел на своем рабочем месте.

Вскоре высокопоставленные члены парткома института (сокращено патркомики) повели носом и все разом задались вопросом, а почему это все, что звучит по радио, прошло мимо их носа. Была создана комиссия из двадцати человек для освещения достижений не только спорта, а в основном производственных успехов доморощенных стахановцев. Спорт поручили Глебу Шишкову, мне - помогать ему, редактирование и цензуру поручили отделу научно технической информации. Под недремлющим оком этого редактирования и цензуры все и прекратилось.

Вот тогда я взял да и организовал конькобежную команду в институте и стал ее тренером. Увидев, что моя команда регулярно по вечерам осенью тренируется на территории института, комсомольские боссы стали предлагать мне дополнительную оплату за эту работу. Сначала у меня раздулась губа, и я один раз даже получил сорок рублей в дополнение к ста десяти рублям основной зарплаты, но далее получать эту дополнительную зарплату отказался, полагая, что деньги - грязь, измараешься, не отмоешься.

Тренировки на льду проводились на том же стадионе "Водник". Через год мои ребята достигли уровня третьего разряда, и один даже почти достал меня на дистанции 500 метров, поскольку я без серьезных тренировок стремительно терял уровень своих результатов. Наступило время выступлений. Мы сделали заявку на участие городских соревнованиях.

И вот мы в Сормове, на стадионе, где собрались все конькобежцы общества "Труд" со всей области. Пробежали не плохо. Заняли какое-то там девятое место. Меня поразила одна девушка из нашей команды, которую звали Валя. Она приступила к тренировкам, совершенно не умея кататься. Техника у нее была еще слабая. Из-под коньков летел лед. Побежала она дистанцию1500 метров с какой-то девчонкой, обладающей третьим спортивным разрядом. Я смотрю - Валя отстает. Расстояние между ними уже метров сорок. Оставалось полтора круга. Что меня толкнуло? Черт знает. И я крикнул ей:

- Ну, Валя, добавь!

И Валя преобразилась, Если та девица впереди устала и стала сбавлять темп, то Валя понеслась как на крыльях. Откуда такая прыть?

Потом я понял откуда. Однажды мы оказались с ней вдвоем. Мы шли по направлению к ее дому. Она вдруг остановилась и, твердо глядя мне в глаза, сказала:

- Ты ничего не заметил, Паша?

- Нет, а что?

- Я не могу без тебя.

Я сначала стушевался. Потом собрался с мыслями и сказал.

- Спасибо, Валюша. Я люблю одну женщину, а она меня - нет и я ничего не могу с собой поделать. Она заняла у меня место вот тут, а сама не идет, да я и не жду.

Потом я подумал и сказал:

- Знаешь, Валя? Я сделал то же самое, что и ты сейчас. Я сказал ей об этом.

Я пришел домой и написал четверостишие


Я очень рад бы быть с тобой,

Да сердце занято другой.

Поэтому не вправе я

Любовью волновать тебя.


Сценические эксперименты


Человек - существо общественное


Человек - существо общественное. Все, что он делает в жизни, в той или иной степени побуждается интересами окружающих его людей. Ей, например, кажется, что она свободная, независимая, такая вот - сама по себе, она идет в магазин и заказывает себе сногсшибательную шляпку с еще более сногсшибательной приколкой или идет в салон красоты и делает себе сногсшибательную прическу - вот, мол, я какая. А на поверку выясняется, что все это делается, чтобы кого-то сногсшибить рядом. Не было бы рядом никого, или поселилась бы в душу абсолютное равнодушие к окружающим, тогда и прическа была бы не нужна, да и шляпка тоже.

Великий ученый годами пропадает в безграничных просторах мироздания для того, чтобы, в конце концов, извлечь плод своих изысканий на обозрение таких же, как он, изыскателей с тем, чтобы вместе с ними единым фронтом новых взаимосвязанных открытий расширить круг познаний человечества.

Народная артистка существует, как фантом, созданный восхищением публики. Нет публики и некого волновать прекрасными движениями души. Нет фантома и нет смысла жизни замечательной артистки.

Удачливый бизнесмен, целью которого в соответствии с уставом предприятия является извлечение прибыли из всего, что плохо лежит, умеющий для исполнения этой цели облапошить сначала сотни и тысячи простаков, а потом и десятки себе подобных, достигает, наконец, своей цели, становится владельцем несметных богатств - эквивалента неограниченной власти. Власти над кем? Над обществом. Возвысившись над этим обществом, он ищет уважения этого самого униженного общества. И если это общество перестает его уважать, а напротив презирает, загоняет в изолированный кабинет, бизнесмен перестает любить эту проклятую жизнь и тогда "богатые тоже плачут".

Даже простой пацан или девчонка, победившие на конкурсе певцов, чтецов или танцоров, получившие вместо ценного в денежном выражении подарка какую нибудь грамоту или диплом, хранят этот цветной эквивалент благодарности зрителей всю свою жизнь.


Я сижу за письменным столом и перебираю небольшую библиотеку книжек со стихами моих знакромых. Вот небольшая книжка "Откровение", автор Карель. Карель - это псевдоним Жени Баймуратова. Когда-то много лет тому назад молодой инженер Женя Баймуратов прямо таки купался в аплодисментах благодарных зрителей. И вот теперь он не только автор чудесных лирических стихов, но и один из лучших авторов, умеющих захватывать слушателей чтением своих стихов.

А вот книжка под названием "С юмором и печалью" Юрия Анатольевича Балинова. В 1966 году наша Горьковская команда победила во Всесоюзных встречах КВН. В команде горьковчан основными участниками были знакомые мне ребята: Ершов, Карпей, Беляков. Был в этой команде и незнакомый мне тогда Юрий Балинов. И вот недавно в группе Феникс, руководимой известным поэтом Владимиром Васильевичем Половинкиным, я встретился с этим, убеленным сединами, артистом КВН. Творческий задор сорокалетней давности не пропал и до сих пор греет душу этого человека, продолжавшего сочинять свои частушки, эпиграммы, прикиды и приколы и публиковать их в своих книжках.

А вот книжка Евгения Алютина "Эта лунность, открытая слишком". Бывший кадровый военный, теперь пенсионер, пишет такие глубокие, душевные стихи, что начинаешь всеръез понимать известную фразу "возраст человека таков, каким этот человек себя чувствует".

Бытует такое мнение, что человек пишет для себя. Ничего подобного. Ему, пишущему, так же важно, чтобы его произведения когда-то кто-то прочитал, как художнику важно, чтобы его картину увидели люди и, в конце концов, так же, как моднице важно, чтобы ее шляпку с приколкой обязательно бы увидели другие такие, как она. Человек, однажды услышавший аплодисменты в свой адрес, до конца своих дней остается артистом, время от времени желающим доставить удовольствие окружающим его людям своими творческими порывами.

Я когда-то написал:

Не хочу, чтоб меня хоронили,

Жалкий звон медных труб не люблю.

Я хочу, чтоб "ушел" говорили,

А куда - не сказал никому.

Это, конечно, от скромности. Однако извесно, и я с этим согласен, что настоящий артист должен "уходить" под аплодисменты.


Глаза


Глаза! Это первое, что врывается в душу мальчишки, когда он становится на грань юношества. Ее глаза! Он ничего не видит кроме этих глаз, которые волнуют его, снятся ему и не дают покоя. Юноша зреет и начинает замечать, что кроме глаз у девушки есть мягкая коса волос, вздымающаяся грудь, лебединая, гибкая шея. Когда юноша становится зрелым мужчиной, он начинает оценивать фигуру, ножки, бедра женщины, рассматривая ее не только спереди. Такова метаморфоза. Мальчик превращается в мужчину, как тростиночка, молодой, гибкий куст дерева превращается в жесткий, крепкий сук с потрескавшейся корой. Соответственно меняется и его взгляд на женщину, оценка ее красоты. Но не редки случаи, когда дедушка, несмотря на зрелый возраст, опыт жизни, остается в душе мальчишкой, когда убеленный сединами академик творит благодаря фантазиям, сродни детским мечтаниям, потому, что детское восприятие окружающей среды является самым достоверным, непосредственным, не затуманенным навязанными временем событиями. Вот почему иногда глаза, увиденные однажды в юношеском возрасте, сохраняются в памяти, несмотря на огромный промежуток времени, прошедший с тех пор, как будто они смотрят из далекой недосягаемой "Туманности Андромеды".


В 1948 м году в самом начале учебного года я ушел из спецшколы ВВС (десятилетняя школа по подготовке к вступлению в военные училища и академии ВВС) и прибежал в школу N 18 учиться в восьмом классе. Завуч школы Надежда Владимировна Овсиевич - преподаватель математики - посмотрела на меня подозрительно.

- Выгнали что ли?

- Нет - говорю - глаз вышиблен, не получится из меня летчик.

Хотел добавить. Что вот, мол, из-за этого дефекта и пришел к вам, но во время спохватился. Дело в том, что Надежда Владимировна всю жизнь проходила хромая. Я мог ее обидеть.

В общем, приняли меня в школу, хоть и район не совпадал с районом места моего жительства. Учителем литературы в то время был у нас Николай Анатольевич Головастиков. Человек он был не броской внешности, небольшого роста, не заметный, какого-то простецкого деревенского склада, но с большой головой. Незаметен он был и своими уроками. Я не помню, чтобы на своих уроках он рассказал, что нибудь захватывающее. Но вот любовь к художественной самодеятельности он прививал нам довольно успешно и делал это как-то тихо, не заметно, не навязчиво. В школе по его инициативе появился руководитель драмкружка, он же руководитель кружка художественного чтения. Это был профессионал. Я не помню его фамилию, но очень благодарен ему за то, что он научил меня читать со сцены. В основном я читал прозу. Со своим чтением большой выдержки из Тургеневской "Лес и степь" я прошел все конкурсы чтецов вплоть до областного смотра художественной самодеятельности, который состоялся в Горьковском Драматическом театре. Хорошо помню, как ко мне после моего выступления подошла девочка из соседней "девчачьей" школы и пригласила меня в свою школу для участия в драматическом кружке. Я обещал, но как заторможенный недотепа, так туда и не пришел. Я просто не преодолел робость.

Зато в нашем школьном драм кружке я сразу же получил ведущие роли. С Костей Кудрявцевым я играл инсценировку Чеховской "Хирургии", выступая в роли провинцииального фельдшера. В ряде сценок из Пушкинского "Бориса Годунова" я играл Гришку Отрепьева. Не все было гладко. В сцене "Ночь, сад, фонтан" я так и не смог преодолеть какой-то ступор, возникший во мне при виде моей партнерши Марины Мнишек. Когда Марина выходит на сцену, я произношу фразу "Она! Вся кровь во мне остановилась". После этого я должен встать на колено, приложить руку к сердцу и... кровь действительно остановилась. Встретившись глазами с красивыми, голубыми глазами старшей пионер вожатой, изображавшей Марину, я входил в этот самый ступор. Я не мог смотреть ей в глаза. Во мне бушевал такой шквал обожания, что я избегал прямого взгляда в ее прекрасные голубые глаза, чтобы не переступить тот порог, который был между нами, пока мы не встретились взглядами. Мне казалось, что стоит мне открыть это забрало, и обнажить тот пожар, который горит в моей груди, я сожгу ее в этом пожаре взглядом. Я отворачивался. Увы, сцена была снята с просмотра.


Наташа


Зато сцена "Ночь, келья в "Чудовом монастыре", сцена "В корчме на Литовской границе" получились прекрасно. Особенно "В корчме", где старец Варлаам разоблачает самозванца Гришку. Когда действие близилось к концу, и пристав готов был арестовать Гришку, я вдруг увидел на седьмом-восьмом ряду широко раскрытые глаза. Я сверкнул взглядом, выхватил нож и выпрыгнул в бутафорское окно. Впереди что-то треснуло, сзади - тоже. В перерыве я увидел эту девушку вместе с Кириллом из десятого класса, который играл Пимена в сценке "ночь, келья в "Чудовом монастыре". Я поинтересовался у него, что это за девушка.

- Это Наташа из девятого класса двадцать пятой школы.

Наташа была высокого роста, очень опрятно одета и самая главная ее отличительная черта была - это большие голубые глаза. Через некоторое время я узнал, что в "девчачьей" школе N 25 будет вечер. Я уговорил Костю Кудрявцева, изображавшего в инсценировке рассказа Чехова "Хирургия" дьячка Вонмиглазова, и мы пошли.

На вечере, во время концерта художественной самодеятельности я подошел к ведущему и заявил, что мы из школы N18, желаем показать инсценировку. Там пошептались и нас выпустили на сцену. Со сцены я тщетно искал среди зрителей ту, единственную, что поразила меня своими глазами. Ее не было. Я еще тогда не занимался спортом и не умел преодолевать себя. Я не был способен к решительным действиям, и я ничего не предпринял больше, чтобы найти ее. Она осталась у меня в памяти.

Когда я учился на третьем курсе радиофака ГГУ, я вдруг на одной из комсомольских конференций увидел ее за трибуной. Она - студентка исторического отделения историко-филологического факультета ГГУ - что-то нам доказывала. И снова я не решился познакомиться с ней. Еще через год, летом, когда они - пятикурсники - защитили дипломы, я встретил ее на танцплощадке дома офицеров. Я пригласил ее на танец и рассказал ей историю наших немногочисленных встреч. Она вспомнила тот вечер в школе N18, когда ее товарищ Кирилл играл Пимена. Вспомнила она и меня. И я снова проявил нерешительность. Они с подругой ушли, а я остался.

Когда я был уже семьянин, я снова увидел ее и поразился. Прошло двадцать лет, она осталась такой же стройной женщиной с такими же большими выразительными глазами. Мы ехали в одном транспорте. Я узнал дом, в котором она живет.

С тех пор прошло еще тридцать лет. Интересно, как она сейчас выглядит? А если ее уже нет?! А мы так и не поговорили по настоящему.


Университетская самодеятельность


На первом же курсе в ГГУ нас потянуло в самодеятельность. Я с Алькой Румянцевым пришел в драматический кружок, который начинал работать под руководством Лебского. Ставились отрывки пьесы Горького "Враги". Лебский собрал будущих участников спектакля и попросил каждого по очереди изобразить, что нибудь с расческой. Кто-то расчесывался, кто-то ее чистил, а я взял, скомкал бумажку, приложил ее к одному концу расчески, согнул расческу, как пращу и выстрелил бумажкой в Лебского. Все захохотали, а Лебский сказал:

- Хорошо, будешь играть генерала.

И вот мы на сцене. Генерал, обращаясь к Татьяне, говорит: "...я буду в столовой пить чай с коньяком и с поручиком...". С этими словами генерал клюшкой, на которую опирался при ходьбе, крутит и попадает себе в лоб. Это произошло неожиданно для меня. Публика поняла естественность не отрепетированного раньше удара по лбу и расхохоталась. Лебский в полуобмороке.

Затем меня понесло в хор, которым руководил некто Лебединский. Там сразу же выяснилось, что голос у меня есть - тенор - а вот слуха нет. Я тут же приспособился, попросив одного из теноров, петь рядом с моим ухом, а потом процесс усовершенствовался, и он стал петь мне прямо в ухо. Это была попытка выступить в качестве усилителя. Не получилось. Зато я выучил репертуар хора и познакомился с певцами. Это мне однажды пригодилось.

В Оперном театре проводился вечер коллектива ГГУ, посвященный какой-то дате. Начинается концерт. Я, Коля Шишкин - студент химфака и Герман Ермаков - студент судостроительного факультета ГПИ, сидели в буфете. Вдруг у меня в голове созревает замечательная идея.

- Ребята, а не хотите ли выступить в составе сводного хора ГГУ и консерватории?

- Хотим!

- Тогда за мной.

На сцене идут приготовления. Состав хора сто двадцать человек. Первый ряд, второй ряд, третий - на каких-то скамейках, четвертый - на сдвинутых столах. Мы находим три стула, ставим их на столы и влезаем. В это время открывается занавес. Назад поздно. Мы возвышаемся над хором на полкорпуса. Появляется улыбающийся Лебединский, обращается к хору, и... нижняя челюсть отвисает, а глаза вылезают из орбит. На верхатуре я - вроде бы знакомая личность - а справа и слева какие-то незнакомые мужики. Он машет мне дирижерской палочкой. Я показываю рукой "не волнуйся, мол". Говорю ребятам:

- Парни, все поют - мы открываем рот. Не кряхтеть, не кашлять, не чихать, не это... самое... в общем воздух не портить. Будете разговаривать, уволю из хора. А может быть и хуже - придется лететь отсюда, а мы высоко.

Хор начал петь. Мы сосредоточенно пытались угадать, когда открывать, а когда закрывать рот. Иногда попадали, иногда нет. Надоело. Впереди на спинах третьего ряда увидели тексты песни, навешенные для четвертого ряда. Начали тихонько подпевать. Понравилось - читаем текст и поем. Зазвучали знакомые песни. Нас понесло. Но вот хор запел 6нечто более сложное:

"Ночевала тучка золотая" - тянут на высоких нотах девушки.

"На груди утеса-великана" - басят мужики.

"Утром в путь она пустилась рано" - снова вступают девушки.

"По лазури весело играя".

Звуки пения переливаются в вариациях, то возрастают, то затихают и, наконец, взмах руки Лебединского и хор замолкает. Над обрушившейся на зал тишиной гудит один только Коля Шишкин. У Лебединского глаза вылезают из орбит. Он машет нам дирижерской палочкой, я толкаю Колю в бок:

- Молчи, гад. Один поешь.

Наконец, занавес медленно закрывается, и мы летим со своих стульев вниз, пока нас не успели поймать. Если бы поймали, тогда бы мы запели громко и протяжно.

Друзей на вечере было много, и все поздравляли нас троих. Ведь публика не различала участников хора в толпе из 120 человек. А вот мы, мы парили над всеми, и все лавры выступления хора были наши.


Сольные выступления


Творческие порывы занесли меня однажды в комитет комсомола ГГУ с просьбой выпустить меня со своими стихами на очередном концерте. Меня послушали, сказали "Валяй". И вот на одном вечере студентов ГГУ в Оперном театре я в репертуаре концерта. Конферансье объявляет мою фамилию, а я за занавесом влетел в какую-то толпу артистов оперного театра, готовящихся к выступлению.

- Ай! - заверещала какая-то девушка. Он мне чулок порвал. Куда прешь? - вежливо обратилась она ко мне - Неужели не видишь?

Я действительно ничего не вижу, так как только что попал на сцену, затемненную занавесом, из освещенного помещения. Наконец, продрался. Вышел перед занавесом и начал читать стихи о кореянке, которая воевала против янки (это о Корейской войне). Закончил и возвращаюсь обратно за занавес, а там ... встречаюсь со Щелкиным. Это парень, с которым мы вместе в школе на Караваихе в шестом классе учились и часто домой пешком возвращались вместе.

- Здравствуй, Шаров.

- Привет, Щелкин. Ты чего без штанов?

А это он в качестве солиста балета в белых рейтузах фланирует. А рядом с ним та самая рассерженная балерина. После концерта встретились.

- Щелкин, а Щелкин, как это ты сюда попал?

- Да я электриком тут работал, один раз попросили в массовке выступить. Рост у меня метр восемьдесят. Им как раз такой гусар понадобился. Попробовал - получилось. Теперь солист балета.

- Ну, Щелкин, ты молодец. Желаю тебе успеха.


А меня все несло и несло. Я выступал на вечерах со своими длинными юмористическими рассказами, копируя в них наших профессоров. Говорят, что профессор Власов просил показать ему того студента, который так смешно копирует его, произнося всем известные Власовские выражения: "А это фто у фас? Уф, не ампьитудно ли фазофая кьифая? Эх, сыпоги фы, сыпоги".

Лева Гостищев тоже попытался сорвать лавры артиста. Он договорился с нашей сокурсницей Ритой Русиновой, чтобы на одном из вечеров она саккомпанировала ему, а он споет. Подошел момент. Оказалось, что "первый шаг, он самый трудный". Рита сыграла вступление. Лева спел "Вставайте все". Дальше он должен был спеть "вставайте люди доброй воли". Но до этого не дошло, так как на первых двух словах он выдал петуха. Рита снова сыграла вступление. Лева снова пропетушил "Вставайте все". В зале замешательство, на сцене тоже. Кто-то из зала крикнул "Ладно, встаем". Лева покраснел и, глупо улыбаясь, сопровождаемый бурными аплодисментами, сошел со сцены. Я, как мог, успокаивал Леву, что мол первый блин всегда комом, а первый прыжок всегда мордой об землю. Убедил.

И мы пошли в дом медицинских работников для участия в драмкружке, которым руководил народный артист Украинской ССР Алексей Михайлович Таршин. Заодно прихватили Германа Ермакова, нашего товарища, студента ГПИ.


Дом медработников


Народный артист УССР Алексей Михайлович Таршин - это школа. Он - один из ведущих артистов Горьковского Драматического театра - вел молодежную студию драмтеатра и в параллель работал с нами в доме медработников, В порядке эксперимента он ставил одну и ту же пьесу в обеих труппах и сравнивал успехи. Например, мы вместе со студийцами играли пьесу "Беспокойная старость" Афиногенова, где Лева Гостищев играл Бочарова, а я - мерзавца Воробьева. Некоторых из нас Алексей Михайлович забирал к себе в драмтеатр. Нас с Левой, конечно, не приглашал. Ведь мы - будущие инженеры. Один из нашей труппы заразился профессией артиста, бросил ВУЗ, ушел в театральное училище и после окончания был направлен на работу куда-то на Дальний Восток.

Успехи артиста, то ли самодеятельного, то ли профессионального зависят от того, насколько он умеет войти в роль, жить жизнью своего героя те два часа, пока идет спектакль. В этом смысле преуспел Герман Ермаков. В одной из сценок на современные темы он должен был в гневе ударить меня по щеке. Я должен был подыграть ему и упасть на сцене. Так вот, когда он произносил текст и приближался к этому неприятному для меня моменту, я заметил, как горят у него глаза, как разлетаются брызги у него изо рта. Когда он мне врезал в ухо, мне не надо было притворяться. Я полетел вполне естественно и не на сцене, а со сцены. Публика ржала. Таршин схватился за голову. Такого перевоплощения он в своей практике еще не видел. Хорошо, что это была коротенькая сценка из жизни современных людей. Если бы это была большая двухчасовая пьеса, то в антракте пришлось бы Германа отпаивать валерьянкой, а меня долго уговаривать продолжить участие в спектакле.


Я снимаю с полки один из фотоальбомов с фотографиями, запечатлевшими то далекое уже время. Вот фото из зрительного зала, где представлена картина разворачивающихся в 1917 году событиях в Стране. А вот та же самая картина, снятая на фотопленку прямо с телевизионного экрана. Да, нас показывали, показывали в различных клубах города, на телевидении, вывозили в колхозы. В порядке обмена опытом самодеятельные коллективы городов часто обменивались своими достижениями. Наш драмкружок иногда выезжал в другие города на представления.

Интересный случай произошел в городе Ленинграде, куда нас пригласило какое-то медицинское учреждение. В клубе большой зал, человек на четыреста, весь забит зрителями. На сцене разворачиваются события подготовки к празднику. Собираются гости с горячительными напитками, хозяйка мельтешит вокруг стола. Раздвигают стол, чтобы вложить между двумя подвижными его частями широкую доску-вставку. Не лезет. Это для артистов неожиданность. Отрепетированное течение событий, реплик, действий нарушается. Пытаются раздвинуть дальше. Не получается, заклинило. К процессу подключаются артисты, изображающие пришедших на праздник гостей, пытаются задвинуть две половинки стола на прежнее место, чтобы потом повторить все сначала. Не тут то было. Как в песне "и не туды и не сюды". Текст, когда-то написанный автором, скомкан, начинается отсебятина. Пьеса начинает совершенствоваться прямо на сцене. Я - один из участников спектакля - вижу, как за сценой активно жестикулирует взлохмаченный Гергий Дмитриевич Муравьев (это наш сопровождающий, зам директора клуба). Он показывает, что и как надо делать. Я начинаю вносить свою лепту в совершенствование текста пьесы и, обращаясь к хлопотливым исполнителям, говорю:

- Подождите, друзья. Я сейчас Георгия позову. У него руки мастера.

Выхожу за сцену. Говорю:

- Георгий Дмитриевич, я объявил ваш выход. Вы теперь тоже артист.

Тот вылетает на сцену, хватается за стол, пытаясь его или сдвинуть, или раздвинуть. Бесполезно. Кроме появления в пьесе нового персонажа ничего больше не достигнуто. На сцене разгорается спор на жаргоне, несколько отличающемся от жаргона описываемых в пьесе лет. Публика догадалась. Послышался хохоток, потом аплодисменты. Тогда хозяйка, продолжая творческий процесс драматурга, говорит:

- А шут с ним, потом починим. Накрывай на стол.

Стол накрывается скатертью, провисающей в середине из-за отсутствия этой самой середины стола. На действующие части стола расставляется выпивка, закуски. Кто-то находит хвост тех реплик, которые написал когда-то драматург и который на время потерялся в свободном творчестве исполнителей ролей, и действие продолжается.

Один знаток после представления, благодаря нас за доставленное удовольствие, сказал:

- А у вас очень хорошо получаются массовые сцены. Особенно реально и динамично показана картина подготовки к празднику. Станиславский сказал бы "верю". Шутил, гаденыш.


Поступь инженерная


Тра...та...та


В начале своей трудовой деятельности я с большим трудом привыкал к режиму. Надо было вставать аж в шесть утра и топать к семи на работу. Тогда бытовала такая поговорка "вся жизнь - борьба, до обеда с голодом, после обеда со сном". Мне было вдвойне трудно. До обеда мне надо было бороться и с голодом и со сном. Да и не только мне. Вон Ирочка, мой техник, начинает клевать носом. А перед носом у нее открытая схема СВЧ генератора, с подведенным к ней напряжением в триста вольт. Вот она клюет, клюет... "Ай!". Клюнула.

А вот разработчик усилителя сосредоточенно смотрит в тубус осциллографа. На осциллографе мелькают сигналы с усилителя. Резиновый тубус хорошо облегает лицевую часть головы, исключает доступ постороннего света и на него, на этот тубус можно опереться. Разработчик подозрительно затих. Кто-то подошел и выключил осциллограф. Теперь в тубусе полнейшая темнота. Но разработчик продолжает неподвижно изучать то, чего уже нет. Через некоторое время раздается его посапывание, а потом и храп. Только тогда раздается команда "Смирно!", и разработчик, ошарашено хлопая глазами, вскакивает. Шутка всех развеселила, спать уже почти не хочется.

Я взял книгу, какую, мне в данный момент было все равно, открыл ее, уткнулся и стал полегоньку засыпать. Спиной почувствовал, что ко мне кто-то приближается. Раскрыл глаза и начал быстро мотать головой, имитируя интенсивное чтение. Сзади подошел наш партогрг отдела Михаил Илларионович Билько, остановился рядом со мной. Я, к ужасу своему, обнаруживаю, что читаю перевернутую вверх тормашками книгу. Быстро переворачиваю ее, и вижу, что это книга художественная. Более того, там, куда я гляжу, несколько строчек нотной записи. Я поднимаю глаза и смотрю на Билько, он вопросительно смотрит на меня. Я, ничего не понимая в нотной грамоте, полуспросонья говорю ему:

- Правда, интересно, Михаил Илларионович?

- Что интересно?

- А вот это...тра...та...та, тра...та...та - и показываю ему нотные записи.

Билько тоже ничего не понимает в нотных записях, но зато очень хорошо понимает меня.

- Да, очень интересно. Особенно это...тра...та...та - и уходит.

Вообще Михаил Илларионович Билько кроме основной своей функции разработчика был заместителем начальника отдела и следил за порядком в лабораториях. Но, сам того не понимая, он все время попадал в смешные истории. В конце коридора с правой стороны были двери в туалеты, а с левой - дверь в лабораторию, где было его рабочее место. На партийном собрании отдела он возмущенно говорил:

- И что это за мода такая пошла, хлопать дверями в туалет. Сидишь, а двери хлопают и хлопают. Думать невозможно.

Какой-то шутник из зала резюмирует - то-то, я гляжу, у вас туалет все время занят.

В зале хохот.

Интересный случай произошел, когда мы бойко бегали по лаборатории. Я, вооруженный специальной тонкой, медной трубкой длиной метра в полтора, пытался догнать Капу Туртыгину. Наконец, догнал и хлестнул ее этой трубкой. Не сильно, конечно, но трубка изогнулась, отобразив изгибы форм Капы Туртыгиной. В этот момент вошел Михаил Илларионович.

- Что тут происходит?

Я как-то автоматически поднял изогнутую по форме Туртыгиной трубку и с серьезным видом стал в нее смотреть с одного конца. Подошел Михаил Илларионович и уставился на меня. Мне ничего не оставалось, как произнести первую попавшуюся на язык фразу:

- Эх, ай, ай...светится!

- Где светится?

- Вон там...в трубке.

Билько взял у меня трубку и, видя, что она вся изогнута, тем не менее, заглянул в один ее конец.

- Ну, как, Михаил Илларионович, светится?

- Точно. Светится - сказал он, повертел, глядя на меня пальцем у виска, и рассерженный вышел.


Бдения в Менделеево


В начале своей производственной деятельности я получил начатую уже солидным инженером Евой Исаковной Овсиевич работу по разработке образцовых термисторных преобразователей (головок) СВЧ мощности в коаксиальных трактах. Какой может быть разговор об образцовости, когда простых-то преобразователей общего применения не было, за исключением встроенных в различные приборы термисторных узлов. Так что, мне предстояло разрабатывать первые в СССР преобразователи. Ничего удивительного в том, что зеленый специалист со стажем в два года делал что-то впервые. Тогда многое было впервые. Аналогичные преобразователи в волноводных СВЧ трактах разрабатывал Виталий Иванович Проненко в институте Госстандарта (ВНИИФТРИ) в п. Менделеево под Москвой. Он же - главный конструктор всего комплекса по разработке образцовых головок. Долго ли, коротко ли, но вот мои преобразователи готовы, и я выезжаю в Менделеево для сдачи работы Госкомиссии. Госкомиссия вся состояла из полковников и подполковников различных родов войск. Для ночлега нам всем выделили специальные помещения в институте на первом этаже, переоборудовав их в спальные номера на троих, четверых каждый. Главный конструктор, Виталий Иванович, очень переживает. То одна головка не идет, то другая. Ночью, когда господа полковники спят, мы с Виталием Ивановичем разбираемся в дефектах. Под утро я лезу в окно, чтобы занять свою кровать, рядом с заместителем председателя комиссии. Утром члены комиссии шутят:

- Пашка опять всю ночь прогулял с девками. Вот Дон Жуан!

А этот Дон Жуан уже третью ночь спит по два часа, вместе с Проненко ручки приборов крутит, дефекты исправляет. Проненко, потерявший здоровье в военные годы, где-то среди ночи просит:

- Ты, Пашка, поработай, а я на стульях покимарю. Засекай время, через час разбуди.

Через час просыпается и снова, как огурчик. Мне же доставалось вздремнуть только под утро.

Однажды в обеденный перерыв я решил сходить к зубному врачу в поселок Менделеево, зуб разболелся. Чтобы сэкономить время, стал искать велосипед. Владимир Давыдович Фрумкин вручил мне дамский велосипед своей жены.

- Катись.

И я покатился. Разогнался по узкой лесной дорожке, ветерок обдувает, "хорошо!" Вдруг что-то происходит. Земля над головой, я приземляюсь на руки и продолжаю кувыркаться. Оказывается, моя нога попала между колесом и рамой, произошло резкое торможение переднего колеса, и я полетел кувырком. Очухался. Лежу. Нога опутана спицами переднего колеса, колесо приобрело невообразимо сложную форму. Надо было достать гаечный ключ, развинтить гайки и выпутаться из велосипеда. Кукиш - руки не работают. Очень больно пошевелить пальцами. Какими-то неимоверными усилиями выбрался из того, что было раньше велосипедом, доплелся до института и сразу в здравпункт. Вышел оттуда весь перевязанный, а обед уже кончается. Надо крутить ручки, а я не могу. Виталий Иванович обратился к девушкам.

- Кто хочет покрутить с Пашкой?

Ко мне приставили девушку, и мы с ней стали работать вместе. Она - руками, я -головой.

Но вот наступил финиш. Работа принята. Серьезные люди пишут акты, а я, как лунатик, ушел в лес, лег там под дерево и тут же заснул. Через некоторое время я проснулся. Я не знал сколько проспал, только чувствую, что ни одного движения сделать не могу. Все тело как будто свело. Стал работать кистями рук, пальцами ног, затем руками, ногами и, наконец, разогрел свой остывший организм. Размялся и пошел к зубному врачу, откуда вышел с торчащей ваткой изо рта.

Когда пора было уезжать, Виталий Иванович Проненко обратился ко мне:

- Пашка, а Пашка, а ты нашим девчонкам понравился.

- Правда?

- Да. Хочешь, я тебя к себе возьму? Оформляем поступление в очную аспирантуру. А потом я организую прописку.

- Спасибо, Виталий Иванович, рано мне еще дергаться. Фрукт-то я еще не зрелый. Надо зреть.

- Ну, зрей, зрей, а предложение мое не забывай.


Дебют


Мой дебют на подмостках научно-технического совета в ЦНИИ-11 был явно неудачным. Дело в том, что, когда я занимался образцовыми термисторными преобразователями, меня попросили в качестве варианта конструктивного решения, разработать преобразователи для индикаторов СВЧ мощности, встроенных в Генераторы стандартных сигналов. (ГССы) Я сделал. Кое-что получилось, но только не совсем то, что надо. Выбросили. Вот вроде бы и все. Да не все.

Оказалось, что по теме НИР "Мишень" в институте в это время проводилась разработка этих самых встроенных индикаторов. Научным руководителем был мой начальник Андрей Дмитриевич Селивановский. Андрей Дмитриевич был из тех, кто когда-то работал в Нижегородской Радиолаборатории, с которой начиналась радиоэлектроника в нашей могучей стране. Хоть он там и работал слесарем-механиком, но все-таки там. Вскоре он стал дипломированным радиоинженером и во время войны являлся свидетелем и активным участником становления завода имени М.В. Фрунзе и ЦНИИ-11. Несмотря на свое рабоче-крестьянское прошлое, он не пошел по производственной стезе на заводе Фрунзе, а стал одним из ведущих разработчиков ЦНИИ-11. И коллектив свой он сколачивал во время войны из инженеров технологов и конструкторов сопровождения с завода Фрунзе. Одного из своих товарищей Чернова Павла Николаевича, бывшего тогда мастером в цехе, а теперь заместителя главного инженера ЦНИИ-11, Андрей Дмитриевич выменял у начальника цеха за мешок тряпок. Что поделаешь? С протирочным материалом была напряженка. По характеру Андрей Дмитриевич был рубака парень, но превратиться в похитителя женских сердец ему мешала одна усохшая, кривая нога. К слову сказать, когда я из зеленого фрукта созрел, как спелый инженер, я мог позволить себе рассмешить его возникшими двустишиями, вроде

"Хорошо тому живется,

У кого одна нога".

И подпись у него была своеобразная, она начиналась с большой буквы А, у которой крючок первой линии был непропорционально длинным. Получалось очень похоже на вытянутую вперед ногу. Так вот, этот дефект сформировал устойчивое отношение Андрея Дмитриевича к удовольствиям. Он хорошо, по-купечески пил. Говорили, что когда сразу после войны группе разработчиков п/я 446 ( ЦНИИ-11) выдавали большую премию, все шли в ресторан Россия. А из ресторана Андрея Дмитриевича, как правило, выносили при активном его противодействии, выражавшемся в том, что он приводил всех в шоковое состояние, начиная плеваться, ругаться и бросаться деньгами. В общем, человек Андрей Дмитриевич был своеобразный, и одной особенностью его была страсть к работе, которую он успешно прививал нам, молодым специалистам.

Я помню, как мы с Андреем Дмитриевичем ехали в троллейбусе, и к нам подсел Чернов Павел Николаевич.

- Ч...ч...чего он у т...тебя не б...бритый? - спросил Чернов Андрея Дмитриевича.

Чернов з...з...заикался.

- Ему некогда было - ответил, ухмыльнувшись, Андрей Дмитриевич.

И тут только до меня дошло, что все это лето, а именно двенадцать суббот и воскресений, я провел на работе. Такой энтузиазм был в порядке вещей, и не только у тех, ведущих специалистов, чья мысль воплощалась в конструкциях новой техники. Я помню, как один мой техник Кузнецов в двенадцатом часу ночи, когда подавали автобус для таких работоголиков, потянулся, крякнул и сказал:

- Эх, скорей бы утро, да снова на работу.

Это была школа, школа достижения цели, во что бы то ни стало. Правда, порывы ветра общественной работы иногда сдували меня с рабочего места, но в этой школе я исправно учился.

А тогда, в начале своего пути, я был исполнителем в части создания термисторных преобразователей. Андрей Дмитриевич был научным руководителем НИР "Мишень", о которой никто из нас не знал. Не знал, потому что этой темой никто не занимался, а Андрей Дмитриевич все откладывал, откладывал, полтора года откладывал, надеясь найти в конце концов какой-нибудь выход. Это же НИР, наплетем чего-нибудь. И он нашел этот выход.

- Слушай-ка, Пашка, ты делал для генераторщиков конструкции головок для встроенных индикаторов?

- Да, Андрей Дмитриевич. Только генераторщики выбросили эти конструкции. Они слишком громоздкими оказались. Использовали только сами датчики.

- Ну, вот и хорошо. Тебе пора показывать товар лицом. Через два месяца будешь на научно-техническом совете защищать НИР "Мишень".

- Андрей Дмитриевич, а чего защищать-то? Защищать-то нечего. Товара-то нет. Одно лицо.

- Думай, думай. Учиться надо лицо защищать.

Так я стал мишенью для обстрела на НТС института по теме "Мишень". Я разрисовал все, что сделал к этому времени по термисторным преобразователям. Разрисовал и то, что не сделал - предположительные схемы отсчета мощности. Но я чувствовал, что проскочить не удастся, что обстрел будет серьезным и живым мне с совета не уйти. Но Андрей Дмитриевич был не таким простаком. Он договорился с одним из ведущих специалистов института Морозовым Михаилом Ивановичем, подготовившим к защите докторскую диссертацию по радиоизмерениям напряжения и мощности в СВЧ трактах с помощью детекторных конструкций.

На совете первым выступил Морозов. Та сложнятина, котрую он предложил для встраивания в ГССы, всем понравилась своей научностью и новизной. Но, как показала практика, осталась на бумаге. Практика не любит сложнятины. Ей бы что попроще. Вторым выступал я. Это и было то, что попроще, но не интересно. Меня спасли несколько вопросов Александра Порфирьевича Горшкова, директора института. Оказалось, что он в бытность разработчиком занимался созданием мостовых устройств для термисторного измерителя мощности ИММ-6, единственного измерителя, появившегося в производстве. Причем, датчики мощности были встроены в прибор. Ему стало интересно то движение вперед в части конструкций преобразователей, которые демонстрировал я. Горшков был высокого роста, широкоплечий, с большой головой, увенчанной шевелюрой. Это был авторитетный, спокойный человек. Вообще, мельтешат обычно мелкие, до ста семидесяти сантиметров ростом, мужичишки, а крупные несут себя, как правило, с достоинством. Так вот, достоинства у Горшкова было много.

Но это меня не спасло. Когда приступили к обсуждению, все хвалили глубокую мысль Морозова Михаила Ивановича. Что же касается моей части, все скучали, и только Павел Николаевич Чернов встал и сказал:

- Иллюстр..раций, с...схем, к...к...конструкций т...т...тут п..побольше. Но есть ос...собенность - на об...боротной ст...тороне нии...чего н...нет.

Я, как и большинство членов совета, понял "да, бумаги израсходовано м...много"


Политические моменты


Когда в конце пятидесятых "и примкнувший к ним" Шепилов примкнул таки к антипартийной группе Молотова, Маленкова и Кагановича, и по поводу этой группы возник грандиозный скандал, мы, как и весь наш Советский народ, ничего не знали по существу, но должны были обязательно и единодушно осудить эту самую антипартийную группу. На комсомольском собрании нашего института ЦНИИ-11 вопрос был поставлен прямо и бесповоротно: ОСУДИТЬ!!! Собственно вопроса-то сначала никто и не ставил. Поставлен был не вопрос, а восклицательный знак. Но кое-кого из наших молодых "отщепенцев" пробирало любопытство: "а что это там наверху такое произошло, и за что надо ОСУДИТЬ?" К трибуне выходили все новые и новые "отщепенцы" и мягко так ставили вопрос вместо восклицательного знака. Не выдержав этой тягомотины, к трибуне подошел начальник гаража - тогдашний секретарь партийной организации ЦНИИ-11, который тоже, по-видимому, ничего не знал, и заявил:

- Вы комсомольцы, вы молодой отряд будущих коммунистов, вы должны верить партии и поддерживать ее. Если партия решила, то так оно и есть.

- Простите - раздался голос из зала - а что партия решила?

- Партия решила ОСУДИТЬ!

- А чего осудить?

- Не чего, а кого. Антипартийную группу.

- Кого, мы знаем, а вот чего осудить, не знаем.

Чувствовалось, что у секретаря ум за разум заехал. Там, на работе, все просто: аккумуляторы, карбюраторы, а тут какие-то молодые специалисты, будущие доктора наук и академики (мать их) всякие дурацкие вопросы задают. И он понемногу начал "брызгать слюной". Вопрос насчет ОСУДИТЬ сам собой отпал, секретарем был заострен другой, не менее важный вопрос, вопрос доверия решениям партии и правительства, потом и этот вопрос затупился. Голосование не состоялось. Разошлись. Все ждали, чем все это кончится.

После обсуждения в райкоме партии данного инцидента был поставлен другой вопрос: об исключении из комсомола зачинщиков безобразий на комсомольском собрании в ЦНИИ-11. Но райкомовское руководство было похитрее бесхитростного начальника гаража. Оно решило сделать так, чтобы предложение об исключении исходило от группы активных комсомольцев института. И вот нас, человек десять, собрали на встречу с партийными функционерами. Сначала небольшая лекция о роли партии в нашей стране, затем о роли комсомола, как верного помощника партии и, наконец, о том, что в комсомол проникают такие вот антипартийные элементы, от которых надо освобождаться. Итак, кто за то, чтобы таких-то и таких-то исключить из комсомола? (Считай, снять форму допуска к секретным работам, и на всю жизнь уволить из настоящей радиотехники). Встает один из нас Женя Булатов - энергичный рыжеватый молодой специалист:

- А за что исключить?

- Как за что? За то, что не поддержали призыв партии ОСУДИТЬ антипартийную группу.

- А за что ОСУДИТЬ?

У функционера в разные стороны разъехались глаза.

- Скажите, пожалуйста - продолжал Женя - вы сами знаете, за что партия осудила и сняла с постов антипартийную группу?

У функционера начался тик, и повисли уши. А мы, взяв инициативу, решили:

Первое - если вопрос секретный и нам знать о нем не положено, тогда наше дело дисциплинированно молчать, лишнего не болтать и не обсуждать.

Второе - ребята, которых вы намерены исключить из комсомола, на самом деле хорошие комсомольцы, и мы их в обиду не дадим.

Как потом выяснилось, одного все-таки без исключения из комсомола уволили с работы и, по-видимому, отчитались перед вышестоящими о выполненной работе.


В 1961 году нас с Глебом Шишковым принимали в партию. Утверждение происходило в райкоме партии. Секретарем райкома был Гашин - бывший в свое время секретарем парторганизации ЦНИИ-11. Перед входной дверью в здание райкома мы с Глебом пошутили: "Ну и что, если не примут? Вернемся к исходному состоянию".

Сначала вызвали меня. Общеполитические вопросы, какие газеты читаете, а затем и самое главное:

- Какой общественной работой занимаетесь? - спросил Гашин.

- Был председателем цехкома отдела, теперь член профкома института.

Я говорил о главном в своей деятельности, о том, что отнимает массу времени. То, что я тренер конькобежной команды, дружинник, об этом я промолчал.

- Какой сектор?

- Культмассовый, организую отдых, кружки, концерты художественной самодеятельности.

- И сами участвуете? - полюбопытствовал кто-то.

- Да, бывает... по необходимости, даже в роли конферансье приходилось выступать. Пишу рассказы, стихи.

И тут взорвался секретарь.

- Вы куда пришли? На танцплощадку? На сцене кривляетесь? Вы в райком партии пришли! Вам понятно?!

- Понятно.

Я уже приготовился уходить. Из группы, сидящих напротив, вдруг встал, как потом выяснилось, третий секретарь райкома и сказал:

- Владимир Михайлович, Шаров не сказал, что он дружинник. Он один из первых в нашем районе дружинников.

- Дружинник? - произнес Гашин - Вот что, товарищ Шаров, вы очень не серьезный человек. А в партии у нас только серьезные люди. Понятно?

- Понятно.

- Идите и исправляйте свои ошибки.

Я вышел, так и не поняв, приняли меня в партию или нет. Вошел Глеб Шишков - командир дружины ЦНИИ-11. Проходит время. Вылетает Глеб, красный, как рак.

- Ты знаешь, Пашка, я оказывается несерьезный человек.

- Все ясно, Глеб, рекомендовано исправлять ошибки?

- Точно!

- Пошли, Глеб, значит все в порядке.

- Что в порядке?

- Мне он то же самое, слово в слово, говорил. Значит, по шаблону.

Волновались напрасно. Нас с Глебом, действительно, приняли в партию, особенностью которой была высокая, очень высокая дисциплина. И мы протопали в ней тридцать лет, пока всенародно избранный долдон при поддержке тоже всенародно избранного Верховного Совета, движимый "демократическими" порывами, не разогнал ее, и она так же дисциплинированно разбежалась по углам в нашей необъятной родине. А вышеуказанный долдон, движимый с будуна не менее "демократическими" порывами, разогнал оплот советской власти - Советы. И уж совсем "демократически" расстрелял к чертовой матери тот самый всенародно избранный Верховный Совет, в пене "демократических" словопрений которого и выплыл на поверхность (оно, как известно, плавает) всенародно избранный долдон.


Еще одна интересная история произошла в нашем институте с моим товарищем Левой Гостищевым. Лева всегда был самый молодой из нас, и ему все время все сходило с рук по малолетству. Он привык к этому, и всю жизнь вел себя, как говориться, "на грани фола".

Однажды, когда уже отгремели такие Хрущевские чудеса, как расширение посевов кукурузы за полярным кругом, угрозы нашим отечественным ботинком проклятому капитализму в Организации Объединенных Наций, когда заговорили о новом культе личности, особенностью которого было наличие культа и отсутствие личности, кандидат технических наук Лева Гостищев собрался в командировку. Надолго. Он должен был устанавливать на объекте разработанные им КСВиметры в каких-то сложных СВЧ системах. Перед отъездом Лева, как систематический нарушитель дисциплины, один из первых опоздунов на работу, был вызван секретарем парткома института на воспитательный разговор. Секретарь парткома Чунаков провел воспитательную беседу, отметил галочку в рабочем журнале и, с чувством выполненного долга, отпустил Леву. Лева уже выходил из кабинета секретаря (а надо сказать, что Лева членом партии не был), как вдруг его остановила какая-то мысль. Он повернулся, посмотрел на портрет Хрущева над головой Чунакова, и сказал:

- А ты этого дурака-то сними.

И ушел. Чунаков вскочил, попытался вернуть Леву, чтобы продолжить душеспасительную беседу, но Левы уже не было. Взволнованный Чунаков догадался, наконец, позвонить начальнику отдела Трачу Марку Ицковичу, в отделе которого работал Лева, но Трач сообщил, что Лев Гостищев уже уехал. Чунаков предложил Трачу немедленно направить Льва Гостищева к нему, как только тот появится из командировки.

Когда Лева приехал, ему тут же сообщили требование Чунакова. Лева вошел в кабинет и первое, что он сказал, было:

- Ну что, убрал дурака-то?

Над головой у Чунакова висел портрет Леонида Ильича Брежнева. Лева про Брежнего еще пока ничего не знал, поэтому ничего больше и не сказал. Ничего не сказал и Чунаков.


Мотороллер


Будучи молодым инженером, причем, уже не столько молодым, сколько инженером, я, наконец, достаточно разбогател, чтобы купить себе мотороллер. Хотел купить подержанный мотоцикл, но все мои планы в этом вопросе смешала премиальная командировка коллектива нашей художественной самодеятельности во главе со мной в Москву. Увидел в Москве на рынке шикарный мотороллер Чезетту в виде красочной ракеты и купил за огромную сумму в пятьсот рублей. По форме Чезетта напоминала ракету, а с правой стороны в сиденье был встроен радиоприемник. Для того, чтобы транспортировать мотороллер в Горький, я нанял продавца доставить ее ко мне в сарай самоходом, а для того, чтобы мой теперь уже мотороллер не уехал самоходом обратно в гараж продавца, я посадил рядом с ним одного из наших артистов, Чурсина. Чурсин должен был сообщить мне телеграммой до востребования, что мотороллер на месте, после чего я должен в Москве отдать деньги продавцу и оформить куплю-продажу. Когда я вернулся домой, я не обнаружил мотороллера в своем сарае, Чурсина я тоже не обнаружил ни дома, ни на работе. Успокоил меня папаша Чурсина. Оказывается тот все таки побывал дома по приезде, а потом умчался куда-то на мотороллере. Я сел на мотоцикл рядом со своим товарищем и, как это часто бывало со мной, по какой-то интуиции в течение часа нашел беглеца в нижней части города, то есть в Канавино. Оказалось, что по дороге в Горький, продавец мотороллера, сидевший за рулем, не справился с управлением, и они улетели в кювет. Встроенный радиоприемник замолчал, сама Чезетта оказалась помята так же, как и ее пассажиры. Не долго думая, продавец предложил Чурсину сделку: ты пишешь хорошую телеграмму, а я отдаю тебе мотороллер, и катайся сколько тебе вздумается. Ударили по рукам, и я получил жизнерадостную телеграмму "Машина - люкс. Скорость сто десять. Можете оформлять". Отблагодарив артиста за соучастие подзатыльником, я завладел своим имуществом, сдал на права и стал по настоящему учиться ездить. По настоящему - это значит, выезжать за город.

Однажды наша компания мотоциклистов поехала в Зеленый город. Впереди бывалые мотоциклисты Эдик со своим братом, сзади я рядовой, еле обученный, а за спиной у меня молодая красивая девушка Тамара. Въехали на территорию специально созданного для отдыха озелененного городка, представляющего собой ряд домов отдыха. Поэтому этот городок и назвали Зеленым. Выехали на прямую. Эдик пропустил меня вперед и крикнул:

- Ну, ковбой, руководи движением.

Я поддал газу и помчался по шоссе навстречу приключениям. И надо же! Я не успел заметить, а уже перед моим носом возник крутой поворот направо. Не успев справиться с поворотом, я вылетел на встречную полосу. А на ней Запорожец. А в нем за рулем мужик с вытаращенными глазами. Поскольку Запорожец возник для меня на повороте неожиданно, я не успел правильно среагировать и среагировал неправильно, что меня и спасло. Да не только меня, но и мою девушку и мужика в Запорожце, от которого наверняка запахло запахом испуга. Так вот я от неожиданности нажал на все, на что можно было нажать, в том числе на газ, на ручной и ножной тормоз, на верхнюю челюсть нижней. Прямо из-под носа Запорожца меня юзом унесло в лес и прокувыркало до лесной чащи. Кувыркало уже без мотороллера и без девушки. Всех кувыркало по отдельности. Падая с мотороллера на асфальт, я треснулся сильно головой об мою же правую руку, в результате чего на лбу вспухла шишка, и в голове загудело.

Я встал в каком-то полудремотно-заторможенном состоянии, увидел огромную кучу битого стекла и подумал "как это моя Чезетта превратилась в такую кучу блестящих осколков?" Неподалеку пыталась встать Тамара. Я подошел и стал ей помогать. Вся одежда на ней превратилась в лохмотья, тело покрылось ссадинами. Что касается меня, то я был одет в нейлоновые зеленые брюки и нейлоновую же курточку. Я только что приехал из Парижа, куда меня направляли стендистом на Советскую выставку, и привез оттуда неведомую тогда в СССР одежонку. Заграничные тряпки выдержали трепку и в том месте, которым я прошаршел по асфальту, изменились цветом. Брючина, например, из зеленой стала коричневой. Подоспели ребята. Нашли в лесу Чезетту. Она пострадала меньше всех, была на ходу и готова была к продолжению приключений. Я снова посадил Тамару сзади, и мы группой направились в близлежащий пункт медицинской помощи.

Перевязанную бинтами Тамару я повез домой. Когда мы въезжали в Горький, меня остановил гаишник.

- Что это у вас?

- Где?

- Тут.

Я взглянул туда, куда показывал милиционер и обмер. От напряжения при падении штаны разошлись на две штанины. И это было не так заметно в обычном состоянии, но когда я садился на мотороллер, штанины разъехались.

- Извините - говорю, товарищ лейтенант - сейчас все исправим.

- Да уж заправьте, пожалуйста - сказал милиционер, с сочувствием поглядывая на Тамару.

Я приколол две штанины Тамариной приколкой, и мы поехали.

Кстати, этот злополучный поворот мне еще раз напомнил о себе, когда я уже хорошо владел мотороллером. Однажды я заехал к своему товарищу Титову Володе. Погода была хорошая, и я пригласил его прокатиться на мотороллере до Зеленого города. Мамаша Володи запричитала, перепугавшись за своего единственного сына. "Ведь так много мальчиков разбивается на этих мотоциклах". Я как мог успокоил ее тем, что я уже опытный водитель и ничего с нами не случится. Подъезжая к этому злополучному повороту, я объяснял в пол оборота сидящему сзади Володе, какие ошибки делал в прошлый раз.

- Вот здесь - объяснял я - надо было сбавить скорость, поскольку впереди знак "крутой поворот" и даже зеркало огромное поставлено, чтобы видно было что творится за поворотом. Выехав на поворот на очень низкой скорости, я стал ему показывать стоящее слева зеркало. И...трах! Мы слетели в кювет.

"Ну и что? Подумаешь кювет". Только Володька почему-то бегает по перелеску и орет.

- В чем дело, Володя?

Оказывается, мотороллер упал Володьке на ногу. И не просто на ногу, а на голую щиколотку. И не каким-то местом, а именно раскаленным глушителем. Домой к Володьке я больше не заходил, по крайней мере, пока мамаша лечила Володе обожженную ногу.


В доме отдыха "Горбатовка"


В начале своего творческого пути в области радиотехники я, молодой инженер, получил, уж не помню за какие успехи, путевку в дом отдыха "Горбатовка". Дом отдыха располагался на правом, высоком берегу реки Оки. Чтобы спуститься на берег реки, надо было спуститься по деревянной лестнице с огромным количеством ступенек. Через каждые тридцать-сорок ступенек на лестнице была площадка с лавочками для отдыха. На территории нашего дома отдыха была открытая танцевальная площадка. Рядом, в километре от нашего дома отдыха, был еще один дом отдыха, где танцплощадка располагалась в крытом здании. От этого дома отдыха к реке вела довольно пологая и длинная автомобильная дорога.

Наша группа из трех мушкетеров сформировалась молниеносно. Один из нас приволок гитару, и мы ходили вокруг женского корпуса и весело орали:

О, выйди на балкон.

Тебя я жду давно.

Очень быстро наши мушкетерские похождения потускнели, поскольку два моих товарища определились в части дамской привязанности. Один из них познакомился с девчонкой из отдыхающих, а веселый гитарист нечаянно выронил сердце где-то в районе кухонно-обслуживающего персонала. Теперь уже четверо переживали за меня. "Как это так? Находится в специализированном для сердечных дел учреждении и весело проводить время в компании "Ни с кем?".

В общем, дружный коллектив принял однажды единственно правильное, по их мнению, решение.

- Вот она, в черных перчатках. И пусть она в этих перчатках делает с Пашкой все, что ей взбредет в голову.

Под давлением общественности я вынужден был познакомиться с девчонкой и навязаться ее провожать. Она проводила отпуск у родных, внизу у реки в большом деревянном двухэтажном доме. Жила она здесь уже достаточно давно - отпуск подходил к концу. Перчатки носила потому, что руки были обожжены парами кислот. Она работала в производственном цехе г. Дзержинска - химия.

По непонятным мне причинам она не пошла домой по лесенке, а потащила меня к той автодороге, до которой надо было топать километр. Я топал с удовольствием. Собственно я бы топал и топал, поскольку этим удовольствием была она, идущая рядом.

На следующий день мы решили сходить на танцплощадку соседнего дома отдыха. Вечер, танцы в закрытом помещении. Я вышел подышать папиросным дымом. Летом баловался. Зимой бросал - надо было бегать на коньках. Ко мне подошли парни.

- У тебя чо, разряд по боксу? - спросил один, показывая на значок на отвороте моего пиджака.

- Не, по самбо - соврал я, поскольку на боксера я никак не походил: нос не сломан, шея тонкая, взгляд любопытствующий.

Парни отошли, стали шептаться. Я понял, что привлек их внимание не спроста. Во время танца в помещении вдруг потух свет. Я схватил за руку девушку, пригнулся и нырнул в сторону от того места, где только что был. Раздался женский визг и глухие удары. Кого-то били. Нагло. Группой. Когда зажгли свет, я взял свою девушку под руку и вышел на улицу.

На выходе встретил удивленную компанию парней. Улыбнулся, подмигнул им и пошел провожать девушку.

Итак, я под наблюдением. По-видимому, надолго. Надо что-то делать. Я нашел в деревне Горбатовка своего старого товарища Колю Шишкина.

- Пивет, Коля.

- О! Пашка. Здравствуй. Как ты сюда?

- В доме отдыха отдыхаю.

- Ну и как?

- Проблема есть, Коля.

- Какая?

- Тут я на компанию хулиганов налетел. Будут отслеживать. У тебя нет знакомых парней? Твои парни плюс мои мушкетеры, подойдем, напугаем, вывесим сушиться.

- Не, у меня таких нет. Я знаю эту компанию. Отъявленные мерзавцы. Ты давай меня в это не ввязывай. Мне тут жить.

- Ну живи, Коля. Я на тебя не обижаюсь. Чего-нибудь придумаю.

И мы расстались. Вечером я договорился со своими мушкетерами, чтобы ровно в двадцать три они были на откосе у лестницы и, когда я два раза свистну, спускались бы ко мне.

Часов в десять вечера я провожаю свою девушку по автодороге к дому. Навстречу идет парень. "Началось" думаю. Парень, проходя мимо, толкает меня плечом.

- Извините, - спокойно говорю я и иду дальше. Он такого поворота не ожидал. Слово "извините" в его словарном запасе явно отсутствовало. Пока он с трудом поворачивал единственную извилину, чтобы сообразить, а что же делать в такой ситуации, мы уже достаточно далеко отошли. Чтобы не терять форс перед дамой сердца, он не побежал за нами, остался топтаться в нерешительности.

- Это твой? - спросил я.

- Да, надоел мне хуже горькой редьки. Это Мишка, местный заводила. Меня по приезде угораздило с ним время провести, вот он теперь и ходит за мной. Ты не бойся, при мне он - теленок. Что скажу, то и сделает.

Мы спустились по дороге к дому, где она жила, и спрятались в темном подъезде. Мне предстояло торчать тут минут тридцать до условленного с мушкетерами срока. Разговаривали о жизни. Она рассказывала мне об опасностях, которые предостерегают работников химического комбината.

- Вот когда ты в командировку едешь, видел здание черное с выбитыми стеклами в районе Дзержинска? Взрыв был. Я случайно там не оказалась.

Через каждые десять минут рядом с нашим домом выходил на дорогу парень, громко свистел. Ему отвечали с автодороги, а затем и с деревянной лестницы.

- О, гады, по всем правилам обложили - сказал я.

- Что делать будешь? Идем к нам. Переночуешь у нас.

- Не надо. Справлюсь.

Смущало одно обстоятельство. Один свисток - это значит дон Жуан на месте. А что будет означать два свистка? А это значит, срочно собирайся и бей дон Жуана, пока от дона один Жуан останется. А ведь мне пора свистеть два раза! Я таким образом сам конвульсиум организую.

Ровно в одиннадцать вечера я дождался, когда ближний постовой свистнет один раз и видимо на время потеряет бдительность, попрощался с девушкой и нырнул в кусты рядом с лестницей. Я пробирался по кустам вдоль лестницы, как макака-резус, на четырех лапах. Проползая по обезьяньи мимо одной из площадок на лестнице, я увидел несколько парней, обсуждающих проблему о том, не пора ли взять этого чмыря прямо в подъезде. Затащить в кусты и отделать под бифштекс с гарниром.

- Не, Мишка не велел. Ждем.

"Ну, ждите, ждите" подумал я, и полез дальше. Когда я вылез на край крутого склона рядом с лестницей, я, к моему сожалению, не обнаружил своей боевой поддержки. Какие-то обстоятельства не позволили моим друзьям поучаствовать в моем избавлении.

"Ну, ладно", - я свистнул два раза и крикнул вниз, где стояли сторожевые:

- Эй, стража! Кончай топтаться. Охота закончена. Пора отдыхать, Идите домой. Адью, мальчики.

В палате, где мы жили, валялись пьяные мушкетеры. Ишь как отключились - даже раздеться не успели. Вот они - вечно мешающие обстоятельства, отвлекающие от благородных рыцарских поступков.

Когда кончился срок нашего пребывания в доме отдыха, нас на пароход провожал весь мужской состав отдыхающих. В центре этого круга был я, с провожающей меня девушкой. Вокруг нашей группы собралась вся деревенская шантрапа, приветственно потрясая кольями, палками и жердями. Но Миша желанную команду не давал. На пароходе девушка попрощалась со мной и первый раз поцеловала меня. Я был в шоке.

- Слушай, Женя (так ее звали), а как же ты сейчас домой пойдешь? Тебя же Мишка арестует и накажет.

- Нет - ответила она мне - он меня провожать пойдет.


Вздохнула


Были в моей практике одновременно смешные и грустные истории. Еще, будучи старшим инженером ГНИПИ, я проводил эксперименты по созданию полупроводниковых терморезисторов для измерителей СВЧ мощности с использованием обжига на спичках смесей различных окислов металлов. (Для проверки идеи сложные техпроцессы не нужны). Потом я нашел в Ленинграде головную фирму Министерства Электронной Промышленности по разработке различных резисторов и терморезисторов, познакомился с начальником лаборатории, уговорил его на сотрудничество и заказал по договору несколько экспериментальных модификаций этих элементов. Один из вариантов представлял собой полупроводниковый шарик диаметром семь микрон с платиновыми выводами диаметром один, два микрона. Нужно было выжать максимальную чувствительность элементов к поглощенной СВЧ энергии. Для этого и нужны были малые габариты. Монтажницей у меня была Маша Лаврушина. Средство монтажа терморезистора в конструкции датчика СВЧ мощности я придумал сам, используя эффект разряда обыкновенного конденсатора. Каждый из десяти изготовленных в Ленинграде терморезисторов встал для нашей фирмы в триста рублей. Если учесть, что оклад у меня в то время был сто двадцать рублей в месяц, а у Маши - восемьдесят рублей, то ежу понятно, как надо было осторожно обращаться с этими элементами.

И Маша это прекрасно понимала. Раскрыв пакетик с терморезисторами, она осторожно взяла один из них пинцетом, разместила на конструкции СВЧ датчика и, затаив дыхание стала под микроскопом монтировать его методом электроразряда. Получилось! Она облегченно вздохнула всей грудью. Когда она хотела уже выдыхать, она увидела, что оставшихся девяти терморезисторов в пакетике нет, пропали. Выдохнула она только три. Может быть их было и больше, но мы нашли только три. Шесть штук остались в ее не совсем пышной груди.

- Ты понимаешь, Маша - возмущался я - ты засосала две тысячи рублей и весь наш творческий процесс.

Маша переживала. Правда, переживала она не по поводу пропавшего творческого процесса. Ее волновало другое.

- Пашка, а они растворяются?

- Нет, Маша, платина не растворяется. Это тебе не серебро и даже не золото. Теперь ты вечно будешь измерять СВЧ мощность всеми фибрами своей души... и тела.


Командировочные


К нам в ЦНИИ-11 приехали откуда-то двое командировочных лет так под сорок каждому. Я был старшим инженером, а в моей группе работала восемнадцатилетняя, высокая девушка габаритов чуть повыше средних. Подруга у нее была такая же по возрасту и габаритам девушка из соседней лаборатории. Правда, поменьше ростом.

Смотрю, а они хохочут.

- В чем дело? - говорю.

И они рассказали мне маленькую историю. Оказывается, шустрые командировоч-ные решили закадрить наших девушек и пригласили их покататься на лодочке по реке Оке. Те согласились. Поплыли. Взволнованные предстоящим успехом мужички весело рассказывали анекдоты, стараясь рассмешить предметы своих вожделенных желаний. Один гребет, другой рассказывает анекдот. Оба хохочут. А девочки молчат. Еще анекдот, еще, еще, мужики с хохоту помирают, а девушки молчат, как в рот воды набрали. Наконец, один из командировочных рассказал очередной анекдот и сам расхохотался. У него изо рта вылетела вставная челюсть. Бульк!!! И утонула. Мужики перестали смеяться и растерянно заморгали. Зато девушки... грохнули со смеха. Сеанс охмурения был прерван. Пора было возвращаться домой.


Болгария


В 1961м году мне за 110 рублей посчастливилось приобрести туристскую путевку по Болгарии. Оклад у меня тогда был 120 рублей, так что цена путевки меня не обременяла. Турпоездка предполагалась на большом автобусе по городам София, Пловдив, Тырново и другим интересным местам, вроде Рильского монастыря. До Москвы и далее от Москвы через Румынию на поезде, а по Болгарии автобусом. По дороге из Москвы до границы нашей Родины разглядел группу Горьковчан, с которыми предстояло путешествие в течение двенадцати дней. Химик-академик Разуваев, веселый старикашка - заслуженный врач, главный механик завода Гидромаш, в котором начальником цеха работал мой отец, несколько средневозрастных врачей, быстренько растворившихся в компании старшего поколения, серенькая личность мужского рода невысокого роста из чиновников - руководитель нашей группы, он же соглядатай и доносчик о том, кто есть что и как вел себя за границей. В общем, публика солидная. А вот и мои будущие товарищи - два парня и две девицы двадцатипятилетнего возраста.

Один из парней, сухощавый, с военной выправкой, в черном, хорошо скроенном костюме. Стоит у окна в коридоре, не обращая внимания на проходящих, и задумчиво смотрит на пролетающие мимо строения, леса и перелески. "Печорин" - подумал я. Подошел к нему.

- Чего задумался?

- Так ведь, делать нечего.

- Как нечего? Знакомиться давай. Я Павел.

- А я Геннадий.

Познакомились. Геннадий Новиков оказался бывшим военным, старшим лейтенантом подводником.

- А почему из армии ушел?

- Длинная история. Если коротко, то по пьянке.

- Ничего себе! Как же это ты так?

- А так. Крутишься, вертишься в этой подводной банке, потом получишь кучу денег и на юг - пропивать. До двенадцати тысяч за отпуск пропивал. Для других интересов на суше время не хватало.

- Ну, а сейчас как?

- Работаю старшим инженером. Получил квартиру однокомнатную рядом с "Электроном". Живу один. На газовой плите большая кастрюля. Крышкой от кастрюли перекрыл ее объем на две части. В одну кладу очищенную картошку, мясо и все, что подвернется съедобного, варю, с другой половины извлекаю в тарелку. Процесс почти непрерывный.

- А с этим делом как? - щелкнул я себя по горлу.

- Бывает иногда, когда вожжа под хвост попадает.

- Ну, не обижайся. Я тебя в нужный момент отключать буду, чем-нибудь потяжелей.

- Согласен. А сейчас не грешно и отметить. А?

- Путешествие начинается - весело констатировал я, и мы пошли в вагон-ресторан, прихватив с собой невысокого шустрого паренька из нашей группы.

Опрокинув по сто грамм и по бутылке пива, мы вернулись в свой вагон и начали развлекать двух наших молоденьких спутниц, расположившихся на верхних полках.

- Ой, не смешите нас, а то мы с полок попадаем - верещали девицы.

- Прекрасно - гудел Геннадий - раскрываю объятья. Падайте.

Как и обещал, я периодически останавливал порывы Геннадия свалить в ресторан. Не углядел. Вечером Геннадий вместе с шустрым парнем куда-то пропали. Все ясно. Побежал в ресторан. Точно! Сидят голубчики! Уже довольно "хорошие".

- Ну-ка - говорю - мальчики, оближите пальчики и домой, а то с дистанции снимут.

Подействовало - пошли в свой вагон. Но вожжа уже попала. Поздно вечером зашумело, загудело. Оказывается, Геннадий где-то достал таки поллитровку, и начался кураж. В купе полез разговаривать с девчонками, расквасил дверью себе руку, кровью залил девчонкам простыни. В промежутке между вагонами попытался слить лишнее. Появился проводник.

- А ну, гражданин повернитесь!

Геннадий повернулся, а сливать не перестал. Посрамленный проводник побежал жаловаться. В том числе и руководителю нашей группы.

В общем, утром собрался Великий Хурал из наших аксакалов. Принималось решение: снять или не снять Геннадия на последней станции в Советском Союзе. Геннадий сидел с листом бумаги и что-то записывал. Члены Хурала по очереди его отчитывали. Все сходились к тому, что Геннадия надо снять с поезда. Последнее слово было за руководителем группы, ему видней - он чиновник. Но прежде, чем принять окончательное решение, пригласили на беседу нас - шалапупь.

- Как вас зовут, молодой человек?

- Я Шаров Павел из ЦНИИ-11, старший инженер.

- Как вы считаете, товарищ Шаров, опозорит Геннадий Новиков нашу стану за рубежом?

- Думаю, что нет.

- Почему вы так думаете?

- Во-первых, он сам не дурак - наверное понял, что ситуация серьезная, а во вторых, теперь это мой товарищ, и я беру на себя ответственность удерживать его от выпивки, если такие ситуации будут создаваться.

- А сами то вы как относитесь к зеленому змию?

- К зеленому вообще - хорошо, а к зеленому змию - плохо, Я кроме всего прочего еще и спортом занимаюсь, а спорт и спирт две вещи несовместимые.

- А говорят, вы вчера тоже приложились.

- Да, за встречу выпил сто грамм. Думаю, и вы тоже приложились. А если нет, то наверняка еще приложитесь, да не один раз. На то он и отпуск.

Другие члены нашей молодежной бригады, включая и девчонок с окровавленными простынями, тоже вступились за Геннадия, и он был прощен. Мы с Геннадием зашли в наше купе, и я поинтересовался, что он там записывал, пока его воспитывала группа аксакалов.

- Вот, смотри.

Я посмотрел и грохнул со смеха. На листе бумаги были нарисованы козлы, бараны, ишаки, рогатые коровы, обезьяны и прочая живность. Только из-под рогов и ушей на нас смотрели лица наших аксакалов. Геннадий оказался хорошим художником и четко уловил характеры участников заседания, изобразив их внутренний мир и выражения лиц в ликах соответствующих животных. В Болгарии Геннадий решил бросить пить крепкие напитки. И решение свое сдержал. Сколько я его потом помню, он никогда не напивался.

А в Болгарии в этом смысле было раздолье. Нашим гидом была Лиля Пейчева. Лиля знала предпочтения русских, и, время от времени, организовывала нам хорошие застолья. Одно из таких застолий было организовано в кафе на склоне горы, рядом с Рильским монастырем. Монахи этого монастыря несколько отличались от тех монахов, о которых я что-либо знал. Они превратили свой монастырь в исторический музей и представляли собой определенное звено в историческом воспитании населения. В Рильском монастыре мы бродили по его этажам с балконами, обращенными внутрь на площадь внутри монастыря, заходили в кельи монахов, изучали экспонаты: останки древних животных, первые орудия труда человека, рассматривали свидетельства того, как монастыри активно боролись против турецкого ига. Гидами в музее были монахи. Монаха можно было увидеть мчащегося на мотоцикле. Геннадий даже нарисовал картинку: из-за горы, по горной, обрывистой дороге мчится на мотоцикле монах, у которого по ветру развевается борода, а из кармана торчит бутылка. В кафе, на склоне горы, нам устроили выпивку и танцы. Откуда ни возьмись, появились красавцы-болгары. Каждый считал своим долгом подойти к нашему руководителю-соглядатаю и чокнуться с ним за дружбу. В результанте, руководитель настолько близко подружился с болгарами, что его вскоре по-дружески унесли в келью его гостиницы. Мы тоже пили за дружбу, но когда застолье кончилось, мы вышли на свежий воздух и не обнаружили наших представительниц слабого пола. Зато сверху, на горе и снизу, под горой раздавались веселые женские похохатывания. Геннадий в этот вечер пошел клеить к нашему гиду Лиле, но, как я потом понял, безуспешно. Я относился к Лиле с большим уважением. Ей это нравилось и только. Мы вели себя, как хорошие товарищи. Геннадий, судя по всему, надеялся на более близкие отношения. Я ему однажды сказал:

- Мы с тобой Геннадий, как два дерева у одной реки.

Когда мы уже вернулись в Россию и вспомнили Лилю, вспомнили, как мешали друг другу, он ухмыльнулся и произнес:

- Ты правильно сказал, Паша - мы с тобой действительно два дерева.

Нет нужды рассказывать подробно о нашем путешествии по Болгарии, ибо получится нечто длинное и может быть нудное. Расскажу только отдельные, запомнившиеся моменты этого путешествия.

В городе София нас поместили в главную гостиницу "София" в двухместных номерах. Над головой у меня был стеклянный ночник в виде цветочка с лепестками. Когда я утром вскочил, я головой треснул по этим лепесткам. Лепестки рассыпались осколками по полу. Я расстроился. В коридоре гостиницы мы ожидали группу, чтобы идти в столовую. Я присел на стеклянный столик, стоящий в углу. А надо сказать, что в это время за мной все время ходил этот шустрый, не высокий парень из нашей группы. Скучно ему было одному. Гонимый чувством коллективизма, он тоже сел рядом со мной на стеклянный столик. Столик и рассыпался. Пришлось Лиле платить за все это из общего денежного содержания.

Переезжая из одного района в другой, мы были поражены бесконечностью яблочных, грушевых садов и виноградников. Мы не выдержали и попросили Лилю остановить автобус, выскочили и рассыпались среди рядов виноградных лоз. Был конец августа и виноград был спелый. Я впервые увидел такие огромные гроздья винограда. В автобус мы возвращались, таща с собой по килограммовой виноградной грозди.

Однажды мы подъезжали к какому-то поселку.

- А вот сейчас я вам покажу наши новостройки. Эти дома, можно сказать, есть явное отображение нашего Социалистического строительства - сказала Лиля.

- Вот бы там пожить!

- А мы и едем туда, чтобы переночевать там эту ночь.

Наша веселая компания быстро разбежалась по комнатам нового здания. Мы здесь были первыми жильцами. Поскольку было жарко, выстроились в очередь в душевые кабинки. Но отображение Социалистического строительства нас несколько разочаровало. В одном конце коридора в душевых вода только холодная, в другом - только горячая. Кроме того, пол в душе был покатым. Это для того, чтобы вода стекала быстрее. Только вот дырка для стока была сделана в самой верхней части этого пола, и вода действительно быстро стекала, только не в дырку, а в коридор.

Однажды мы взобрались на гору, где стоял памятник - русский солдат Алеша. Лиля прочувствованно начала свой рассказ о роли русского солдата в годы освобождения от турок и в годы второй мировой войны. Было прохладно, и мы весело шутили, пытаясь разогреться. На Лилю наше поведение произвело удручающее впечатление. Она расплакалась и убежала. Мы с Геннадием нашли ее внизу. Она рыдала. Мы кое-как успокоили ее.

Потом я неоднократно замечал, что болгары относятся к нам, русским, не просто, как к братьям, но более того, с каким-то глубоким уважением, как к старшим братьям, защитникам их очага. В районе города Пловдив Лиля устроила нам ужин в ресторане. Экзотика поразила меня. Ресторан располагался в скале, на входе в ресторан стоял огромный каменный медведь, держащий на своих плечах нависшую над рестораном скалу. После разогрева сухим виноградным вином, я уже начал было писать на салфетке стихотворные поздравления болгарам от имени наших, влюбленных в солнечную Болгарию, граждан, но меня отделил от стола Геннадий и мы пошли домой. Молодежная часть группы решила идти в гостиницу пешком по широкому ущелью. На обрывистом склоне горы мы увидели большое отверстие, из которого излучался электрический свет.

- Ничего себе, птичье гнездо! Заглянем?

- Заглянем.

По горной дорожке мы добрались до этого отверстия в горе. Оно оказалось входом в маленькое кафе. Обслуживающий персонал - один болгарин. Узнав, что мы русские, он вытащил бочонок с вином и стал наливать нам в пивные кружки. Мы отнекивались, нет мол у нас таких денег. При этом мы ошибочно крутили головами из стороны в сторону. Нет, нет мол, позабыв, что по-болгарски это означает да, да. (А вот если мотать головой снизу вверх, то по-нашему это да, да, а по-болгарски нет, нет). Таким образом, получилось, что мы хором кивали ему, наливай мол, наливай, только денег у нас нет.

- Какие денги, пей так - предлагал радушный хозяин.

И мы долго разбирались с добродушным хозяином в этой путанице, где да, а где нет, пока не вылопали у него небольшой бочонок вина, чему он был искренне доволен.

Однажды за обедом я подсел к нашему шоферу. У него на столе лежала тарелочка полная зеленых стручков.

- Что это?

- Чучки - ответил он, попробуй.

Я попробовал, и потом целый вечер у меня изо рта извергалось пламя. Оказывается, я разжевал острый перец. В следующий раз я опять подсел к шоферу и попробовал еще раз. Так я пристрастился к острому перцу, и потом все эти чахохбили, которые готовили в Сочи грузины для русских, это были для меня не чахохбили , а так - курица в томате.

Перед нашим отъездом из Болгарии в Румынию, в Бухарест, Лиля организовала нам в одном из селений прощальный вечер. С Болгарской стороны собралась солидная бригада ответственных работников во главе с одним из руководителей общества Советско-Болгарской дружбы. Это был высокий, широкоплечий и очень круглолицый товарищ. На столе появились фужеры 25-30 сантиметров высотой и вместимостью 400-500 грамм. Круглолицый руководитель общества дружбы поднимал фужер с вином, произносил тост за дружбу и залпом выпивал фужер. Затем это повторялось много, много раз, пока его лицо не заполыхало ярко красным цветом, освещая рядом сидящих. Я подумал "Вот она, солнечная Болгария!" На прощанье в наш автобус загрузили двадцать два ящика отборного винограда - по числу туристов, и перед тем, как загрузить в этот автобус нас, начались дружеские объятья. Чтобы оценить наше состояние, могу привести такой пример. Процедуру прощаний, объятий и поцелуев я фиксировал на пленку фотоаппаратом, забравшись на телегу. Каково же было мое удивление, когда на одном из снимков я увидел колесо телеги. Снимок наверняка был сделан с какого-нибудь пикирующего бомбардировщика. Ничего подобного. Этот снимок был сделан мной с телеги, когда я в очередной раз пикировал с этой телеги. По-видимому, вниз головой.

В Румынии нас встретили совсем по-другому. В Бухаресте мы подъехали к гостинице где-то к обеду. Разгрузились и стали ждать. Но ждали мы зря, потому что, как выяснилось, неожиданно приехали туристы из Западной Германии, и наши номера были отданы им. Кто-то из старших запыхтел, что вот, мол, мы фашистов били, а теперь перед ними приходится спину гнуть. Пыхти, не пыхти, а нас, утомленных длительным переездом, вновь погрузили в автобус и повезли на экскурсию по городу. Голодные, усталые мы гоняли по Бухаресту, не обращая внимания на прелести современного города. Наконец, к вечеру нас разместили на ночлег, а утром мы уже выехали в свою родную Россию.

Наш гид Лиля Пейчева понравилась не только нам, молодым, но и нашим аксакалам, включая женщин. Она сообщила всем, что в Москве у нее живет родственница, и обещала по приезде в Москву позвонить. И вот, однажды, главный механик завода Гидромаш звонит мне на работу и сообщает, что в Москву приехала Лиля, и что наша группа собирается встретиться с ней в городе Горьком. Я выписал командировку, выехал за Лилей в Москву, привез ее в Горький, и мы устроили небольшой праздничный ужин. Время провели весело, а на следующий день я повез Лилю обратно в Москву. Приехали утром. Мой поезд обратно только вечером, и мы решили побродить по Москве. Я пригласил Лилю в ресторан София. Там мы пили те вина, которые подавали нам в ресторанах Болгарии. Вечером я ее провожал домой.

- А ты знаешь, Паша, кто у меня дядя?

- Кто?

- Министр радиопромышленности Болгарии. Если хочешь, могу устроить перевод для поднятия, так сказать, нашего технического потенциала.

- Спасибо Лиля. Я еще пока как специалист - мальчик. Учиться, да учиться.

Так мы и расстались, приблизившись на безопасное расстояние друг к другу.

А день, который я провел в Москве с Лилей, был знаменателен тем, что всех наших аксакалов, включая и академика Разуваева, собрали работники КГБ и так прочистили, что рубильники у них заблестели, как у новых самоваров. Действительно, закрытый город, въезд только по разрешению вышестоящих организаций типа КГБ, да еще с соответствующим сопровождением! А тут какой-то шелопай Шаров запросто затаскивает в этот город иностранку, и вместе с ним группа специалистов, имеющих справки о допуске к сверхсекретным документам, пьет за здоровье этой самой иностранки.

- А ну-ка где этот самый шелопай Шаров, который приволок иностранку в Горький?

- А он, видите ли, занят. Он поехал в Москву провожать эту самую иностранку.

Когда я вернулся домой, мне позвонил главный механик завода Гидромаш, рассказал об этой неприятности и предупредил, что, по-видимому, вот-вот за мной приедут. Ждал. Не приехали.

Приехали спустя несколько месяцев и предложили ехать в Лондон стендистом на нашей международной выставке. Предложили, но не послали, зато послали в Париж. Но об этом другая история.


Поднимаю старые фотографии и вижу удивившую меня в свое время картину: Гостиница на окраине Парижа, и в нее идут козы. Оказывается, я сначала сфотографировал группу коз в Болгарии, а потом на эту же пленку в Париже сфотографировал вход в гостиницу, в которой проживал.


В доме отдыха в Васильсурске


Однажды , в тот год, когда Пауэрс был сбит нашими доблестными ракетчиками , я ехал пароходом в дом отдыха в г. Васильсурск, расположенный на высотном берегу реки Волги. Я стоял со своим чемоданом на палубе парохода и наблюдал медленно проползающие мимо лесистые берега Волги. Рядом толпилась компания парней с чемоданами.

- Парень, а парень - обратился ко мне один из них - посторожи чемоданы. Мы в буфет слетаем.

В буфете они летали довольно долго и, когда появились с красными физиономиями, я рискнул попросить их посторожить мой чемодан. Когда я вернулся, слегка перекусив, я не обнаружил на палубе ни компании парней, ни моего чемодана. Все это обнаружилось в третьем классе, где они из чемоданов устроили праздничный стол и весело гудели.

- О! Пришел. А мы тебя ждали. Вон твой чемодан, второй снизу. Как тебя зовут?

- Павел.

- А куда едешь?

- В дом отдыха. В Васильсурск.

- О! Наших прибыло. Мы тоже туда. Пить будешь? Будешь, будешь! Наливай.

Мне налили, и я влился в эту компанию. Периодически кто-то бегал в буфет за очередной бутылкой и за сосиской на шестерых. Я всегда чувствовал, когда мне хватит. И тут я почувствовал как раз это - хватит. Я попытался пропустить очередное возлияние мимо, но меня тут же разоблачали и доходчиво объяснили, что пропускать надо внутрь. Я хорошо помню финал моего участия в выпивке. Я лежу где-то под лавкой и из-под ног какой-то тети Маши вижу, как бегают мои новые знакомые и всей группой ищут меня.

- Пашка! Пашка! Где Пашка?

Выбрался я из-под лавки только тогда, когда веселая компания перестала сначала бегать, потом орать, а потом и бормотать.

Утром наша процессия преодолевала подъем на высокий берег Волги. Подъем затруднялся тем, что одного - начальника первого отдела НИИТОПа - мы по очереди несли на руках, так как он был вырублен всерьез и надолго. Вся наша компания вселилась в один домик и пришла в себя только к вечеру. Но не все. Начальник первого отдела не просыпался. Он проспал полтора дня и проснулся только потому, что мы его стали тормошить.

- Вставай, трудяга. Срок окончился. Пора домой ехать.

Он хлопал широко раскрытыми глазами и удивленно спрашивал:

- Что, серъезно что ли? Сколько же это я проспал?

- Как сколько? Двенадцать дней, смена кончилась. Пора домой.

- Че! Эх ай, ай! Во, врезал!... Шутите что ли?

Мы долго хохотали по этому случаю, предлагая ему повторить игру в литрбол. Он вообще-то не возражал, но остаток дней отпущенного ему отпуска держал себя в норме.


Когда мы уезжали домой, в этот дом отдыха приехал мой товарищ Геннадий Новиков. По возвращении он рассказал мне смешную историю. Оказывается, через пару дней после их приезда вокруг дома отдыха стал бродить странный мужик с полностью перевязанной головой. Первыми его заметили женщины:

- Бродит по лесу - рассказывали они - вся башка в бинтах, ищет чего-то. Два раза к столовой подходил. Из-за банного корпуса выглядывал.

Патриотично настроенные, государственно воспитанные ребята решили, что это опять какой-нибудь Пауэрс с неба свалился и его обязательно надо выследить и взять. Стали ловить.

- Вон, вон он! Смотрите, башка белая, С дорожки налево в лес свернул.

Окружили. Поймали.

- Кто такой?

Молчит.

- Чего башка в бинтах?

- Раненый.

- Сейчас посмотрим. Разбинтовывайся!

Не хочет. Упирается.

- Разбинтовывайся, иначе в милицию вызовем.

Мужик посопротивлялся еще немного и, когда его всерьез потащили в милицию, сдался. Разбинтовали. Оказался - совсем не раненый, чистенький, как огурчик.

- Так в чем дело? Колись.

- Мужики, извините. Баба тут у меня отдыхает. Приехал сегодня утром, подошел к столовой, а ее нет. На обед тоже не явилась. Вот я ее и сторожу.

- А как она выглядит, жена твоя?

- Да блондинка, пухлая такая. Все время цветной платок на плечах носит.

- Ага! Кажется, я ее знаю - воскликнул один из многочисленных Шерлок Холмсов - если я не ошибаюсь, они с мужиком из второго корпуса вон туда ушли.

Вечером на опушке леса появилась означенная блондинка с крупным здоровым мужиком. В руках она держала деревянную тросточку, на которой были нанизаны грибочки. Из кустов вдруг выскочил, как черт из табакерки, взбудораженный муж, выхватил у нее из рук тросточку и давай ее хлестать. Грибочки разлетелись по опушке леса.

- У тебя, зараза, двое детей - орал разъяренный муж - а ты вон чего удумала! Убью!

Новоиспеченного Пауэрса скрутили, попытались успокоить, а потом вместе с блондинкой отправили домой, отдыхать в домашних условиях.


Свободный полет


Когда мне стукнуло тридцать лет, наша семья проживала в доме макаронной фабрики в комнате двадцать метров. Собственно это была уже не одна семья, две с половиной: отец с мамашей, братик с молодой женой Ритой и я - потенциальный жених - считай тоже полсемьи.

Однажды я встал и сказал мамаше, что для ровного счета я пожалуй пойду куда нибудь. Чего мне, здоровому лбу, мельтешить между вами. И я ушел. Куда идти, правда, я не совсем четко представлял. Пошел к своему товарищу по клубу "дом медработников" Генке Кириллову. Жил он тогда на втором этаже частного деревянного дома по улице Генкиной. Пришел. Генка лежал в постели, а любящая подруга поила его чаем с лекарствами.

- Что случилось, Гена?

- На Студебеккер наехал - пошутил Генка.

- Ну и кто кого?

- Обоим досталось.

Когда любящая подруга ушла, Генка рассказал мне забавную историю. Дело в том, что любящая подруга у него была одна, а вот он любил многих. Если проще выразиться - всех, кто подвернется. На этот раз вечером подвернулась пышная блондинка, и он пошел провожать ее с какого-то мероприятия, да и задержался у нее на неопределенное время, продолжительностью до утра. Поздно ночью в дверной скважине заскрипел ключ. Муж вернулся из командировки. Дело было летом, окно было открыто. Генка схватил одежонку, и... в окно. Вслед за ним в окно полетели выброшенные блондинкой его ботинки. Полет был свободный. Вокруг страшная темнотища. В голове страшная мысль: "А на каком я был этаже?" Стал вспоминать и подсчитывать в уме лестницы, по которым поднимался. Получалось что-то вроде третьего. Пока считал, пришло время приземляться. Приземлился. То есть, не то, это самолеты приземляются, а он шмякнулся. Хорошо, что на неутоптанную землю. Сразу стало больно...в нескольких местах.

- Понимаешь, - говорит - Пашка, лежу, боль страшная, а наверху моя мадам жаркими поцелуями мужа встречает, верещит вся от радости, муж чего-то гудит в ответ, а я лежу, и мне даже поскулить нельзя. Кое-как собрал вещички, заполз за угол и только тогда потихоньку стал поскуливать.

Он подумал немного, а потом добавил:

- Заруби себе на носу, Пашка, когда идешь даму провожать, всегда считай лестницы. Я вот не считал, так с перепугу чуть не умер.

Я договорился с Генкой о том, что временно поживу у него, пока мне в институте (ЦНИИ-11), где я работал, выделят общежитие. Генка быстро выздоровел и однажды вечером опять куда-то упылил до утра. Я остался один. Утром услышал, как кто-то грохочет внизу в дверь. Высунулся в окно. Какая то баба, вооруженная длинной жердью, пыталась достать до окна второго этажа, рядом с которым я досматривал свой сон.

- Тебе чего, женщина? - раздраженно спросил я.

- Чего?! А ты чего тут делаешь?

- Я? Живу я тут. А тебе чего надо?

- Во! Нахал. Живет он тут! Это я тут живу, а ты жулик, поди, какой-нибудь. Щас милицию вызову.

- Не надо милицию. А ты не перепутала чего-нибудь?

- Да нет, не перепутала. Открывай, давай. Генка где?

И тут я только проснулся окончательно. "Мать честная! Так ведь это мамаша Генкина!"

Вечером за столом, обмывая приезд Генкиной мамаши, мы весело вспоминали, как она утром пыталась достать меня палкой, а я пытался послать ее подальше вдоль по улице имени Генкиной.


Общежитие


Оказавшись без жилья, я - старший инженер ЦНИИ-11, подал заявление в профком института и вскоре получил комнату в цокольном этаже на двоих с ведущим инженером конструкторского отделения Шуруновым . Комната была семиметровка, а нас в ней было трое: я, Шурунов и здоровая труба в углу. Труба из нас была самая разговорчивая. Она была, по-видимому, канализационная, поскольку уж больно часто бормотала. Две обыкновенные кровати если и убирались в комнате, то не оставляли места для того, чтобы пройти между ними. Мы решили проблему просто. Поскольку и он, и я часто бывали в командировках, то и решили упорядочить эти самые командировки так, чтобы всегда одного из нас тут не было. Это позволило минимизировать количество кроватей, то есть попросту одну выбросить. На тот случай, если мы собирались вдруг вместе, в углу для нарушителя графика командировок лежала раскладушка. Мы оба выписывали газеты. Естественно, разные. Для того, чтобы не подметать пол, мы бросали газеты на пол и они накапливались, создавая этакую мягкую подушку под ногами. Пол можно было не подметать и ходить по нему без обуви.

Однажды, когда Шурунова не было, я решил помочь одной знакомой девушке перекантоваться какое-то время у меня в комнате, а сам уехал на неделю, на турбазу, договорившись с ней, что по возвращении я помогу ей найти жилье в частном секторе. Каково же было мое удивление, когда я вернулся. Пока меня не было, появился нарушитель графика Шурунов и выставил ее. Я был в трансе. Конечно, я бы так не поступил. Я бы нашел, где переночевать, дождался бы товарища и решил бы с ним вопрос. А этот! Этот перестал быть моим товарищем, и я стал думать, как поменять жилье.

Когда я в очередной раз вернулся из командировки, я обнаружил в комнате двоих. Шурунов показал мне на девушку и сказал:

- Это моя будущая жена.

- Очень приятно. Ты что? Пригласил ее здесь жить?

- Да.

- Очень хорошо. А порядок командировок у нас с тобой не меняется?

- Нет. Меняется. Я тебя п...рошу найти другое жилье.

Глаза у него были какие-то телячьи, большие и жалкие. Мне очень хотелось показать ему что-то вроде здоровой фиги, но удерживало меня только то, что рядом с ним сидела женщина, с которой ему, возможно, придется прожить жизнь. То, что я сейчас скажу или покажу, останется у нее в памяти на всю жизнь. Вправе ли я унижать его в ее глазах? Был бы он один, я бы предложил ему валить отсюда. Но женщине, женщине я этого сказать не мог. Когда человек не знает чего делать, он начинает орать на окружающих. Я не знал что делать. Я плюнул в сердцах и ушел.


Индей


Одним из ведущих специалистов у нас в ЦНИИ-11 был Боровицкий Соломон Израилевич. Я помню, как еще в начале шестидесятых, на одном из партийных собраний, выступающие вконец запутались в противоречивых формулировках решения собрания. Спорили долго, пока в середине зала не встал Соломон Израилевич, разложил с математической точностью противоречия в предложениях выступающих и предложил оптимальное компромиссное решение, когда, как говорится, "и овцы целы, и волки сыты". Председательствующий на собрании встал со своего председательского стула и сказал:

- Вот оно, Соломоново решение!

Раздались аплодисменты. Все были довольны, так как появилась возможность попасть к ужину домой. Таким был в молодости Соломон Израилевич.

Так вот, рассказывают, что однажды Соломон Израилевич надумал поменять паспорт. Срок подошел. Пришел в паспортный стол, обратился к паспортистке, продиктовал свои данные.

- Национальность - пропищала паспортистка.

- Иудей - переминаясь с ноги на ногу, полушутя ответил Боровицкий.

Когда Соломон Израилевич получил паспорт, его удивлению не было предела: в графе национальность писклявая паспортистка красивым почерком вписала "Индей". Соломон Израилевич вернулся и потребовал заменить паспорт.

- В чем дело - снова пропищала паспортистка.

- Тут вот в графе национальность Индей написано, а я на самом деле Еврей.

- Как сказали, так я и записала.

- Да, но национальности такой нет на свете.

- Как нет?! А в Индии?

- В Индии Индусы, в Америке Индейцы, а Индеев нигде нет.

- Ну вот, а у нас будут.

- Не будут, а будет... один. Один понимаете? А один - это не национальность, тем более, что я на самом деле Еврей. Паспорт поменять можем?

- Это проблема. Давайте поправим?

- А как?

- Ну, например, Индей еврейский.

Видя, что пациент не согласен, она тут же поправилась:

- Хорошо, хорошо, пусть будет Еврей Индейский.

- Да, но я не Индей и не индейский, я просто Еврей, понимаете? Чистокровный Еврей.

- Я все понимаю. Ходют тут всякие, в национальностях путаются. Пишите заявление - менять будем.

И Соломон Израилевич написал заявление, а потом, через какие-то полтора месяца, получил паспорт, в котором красивым почерком было написано Иудей??!


Когда этот рассказик был написан, я вдруг от Жени Баймуратова узнал, что история эта произошла не с Соломоном Израилевичем Боровицким, а с дирижером Горьковского симфонического оркестра Гусманом. А может и не с Гусманом. Время прошло много, попробуй теперь разобраться, с кем она произошла на самом деле эта история. Главное, что произошла.


Знакомство с медициной


Интерес к медицине возник у меня в самом начале моей производственной деятельности. В 1959м году мы, группа в то врем еще молодых специалистов во главе с одним из ведущих разработчиков ЦНИИ-11 Андреем Дмитриевичем Селивановским, сдали Госкомиссии первый в СССР прибор для измерения плотности потока СВЧ энергии типа ПО-1. Прибор состоял из тринадцати узлов, разработчиков было, включая конструкторов и механиков, тринадцать, разработка длилась тринадцать месяцев, закончилась она и была принята Госкомиссией тринадцатого августа. Поскольку созданный прибор имел какое-то отношение к медицине, мы в шутку сравнивали его с живым организмом. Входную часть (хлебоприемник) представляли собой антенны для приема СВЧ сигнала в пространстве. Разработчики этих узлов были в Минске. Поглощение сигнала в СВЧ тракте обеспечивалось моими термисторными головками (желудок), преобразующими СВЧ сигнал в удобный для отсчета вид информации. Розе Ивановне - инженеру со стажем - досталось выходное отсчетное устройство. Были и другие узлы, похожие на человеческие. Например, тренога, отсчетно поворотное устройство, и так далее.

Разработчики и производители различной СВЧ аппаратуры, операторы радиолокационных станций и других СВЧ установок получили инструмент для оценки опасности тех или иных рабочих мест. До ввода в эксплуатацию нашего прибора ПО-1 вообще творились чудеса, особенно в подразделениях противовоздушной обороны. Радиолокационные станции кругового обзора крутили антенны, облучая находящихся поблизости солдат. Несмотря на то, что мощность станций была еще слабой, некоторые офицеры боевого обслуживания станций преждевременно лысели. Находились чудаки, которые грелись в прямой близости от излучателя, не понимая того, что перегрев внутренностей может привести к окончанию трудовой и какой-либо другой деятельности.

Класс приборов, который начинался нашим ПО-1 был отнесен к приборам медицинского назначения, в связи с чем каждый образец должен был подвергаться поверке службой Госстандарта. Мне пришлось посетить ряд конференций медицинского направления, где я и познакомился с людьми, если так можно выразиться, технической медицины. Большинство из них носили погоны с различными звездами.

В городе Горьком у меня среди медиков знакомых почти не было, но один, и очень хорошо знакомый, был. С Игорем Соловьевым я познакомился еще в школьные годы на ледяной дорожке. Летом 1950 года мы оказались в одной спортивной группе, организованной Заслуженными мастерами спорта Летчфордом Евгением Иосифовичем и Пискуновым Геннадием Петровичем. Оба они в разное время были абсолютными чемпионами Советского Союза по конькобежному спорту. Летчфорд в 1938 году, а Пискунов в 1946 году. Организованная ими группа прошла на шлюпках по реке Ветлуге от станции Ветлужская до реки Волга, и далее вверх по реке Суре. Игорь Соловьев быстрый, энергичный, невысокого роста парень, увлекающийся кроме беговых коньков баскетболом, шахматами, привлекал внимание своей активностью, постоянным стремлением к организации. Когда мы стали молодыми инженерами радиофизиками, Игорь стал врачом анестезиологом в группе известного хирурга Бориса Алексеевича Королева.

Однажды я попросил Игоря представить меня и моих товарищей Королеву. Познакомились. Я попросил разрешения присутствовать на одной из операций. Разрешили. Только не мешаться, стоять в сторонке и наблюдать. Нас было трое. Я, Лева и Володька. Чтобы не мешаться, мы отошли к окну. Этаж был третий. В центре комнаты - стол с оперируемым. Слева у стены - раковина и кран с водой. Игорь и его товарищи стали опутывать больного проводами, подключая эти провода к аппаратуре по всей комнате. Появился Королев. "Скальпель!" Лева с Володькой отвернулись. Во мне боролись два чувства: страх и любопытство. Любопытство побороло. Я постепенно овладел собой и стал наглеть, то есть приближаться к больному. И вот я увидел открытую грудную клетку, увидел сердце, часть легких, чего-то еще. Я внимательно наблюдал за ловкими движениями рук хирурга. Я почувствовал себя участником операции и, если бы поступило указание подержать какую-нибудь часть этого бренного тела, я бы, не раздумывая, полез. Мимо меня прямо в раковину летели окровавленные тампоны, попадая иногда на кран, из которого капала вода, окрашенная в красный цвет.

Вдруг я почувствовал какое-то изменение в своем самочувствии. "По-видимому от бездействия" - подумал я - "если бы я участвовал в операции и чего-то делал, ничего бы не почувствовал, а тут - на тебе!" Муть нарастала, и я понял, что ее не остановить. Она не управляема. Я стал лихорадочно соображать, что же делать. "К двери не прорвешься, выход перекрыт массой проводов. Прыгнуть в окно? Третий этаж, придется рядом размещать еще один операционный стол". Я отошел к окну, вытащил из кармана какую-то брошюру на английском языке (я готовился к сдаче кандидатского минимума по английскому языку и всегда таскал в кармане что-нибудь на английском), и стал лихорадочно читать, чтобы отвлечь мозги чем-нибудь полезным. Фиг! Строчки начали размываться. Опоздал! Оставалось одно: незаметно присесть в угол, как будто утомился, и... отключиться. И вдруг я увидел очередной окровавленный тампон, который, пролетев два метра, плюхнулся в раковину. "Вот оно, спасение!". Уже на полусогнутых я подошел к раковине, открыл кран, ополоснул его и, не обращая внимания на окровавленные тампоны, прильнул ртом к раковине и начал лихорадочно глотать холодную воду. Муть стала уходить."Во, дьявольщина! Мало того, что чуть не опозорился, хуже - чуть ритм операции не нарушил. Люди делом занимаются, а я, чудила, в обмороки падать".

Я подошел к Леве и Володе. Оба они стояли отвернувшись от операционного стола и сосредоточенно смотрели в окно.

- Ну, что, ребята - сказал я, стараясь быть веселым - заглянем что ли, что творится во внутренностях, или как? Страшно?

- Молчи, гад, - ответил Лева - вот выйдем отсюда, мы тебе внешность чистить будем.

- Это как?

- А так, чтобы тебе в зеркало смотреть страшно было.


Вторая наша встреча с Игорем в условиях борьбы за жизнь человека произошла примерно в то же время. Игорь сетовал на то, что в больнице, к сожалению, до сих пор нет появившихся в медицинской практике стимуляторов сердца. На пальцах Игорь объяснил мне про синусные узлы сердца, к которым присоединяются контакты от генераторов импульсов. Они-то и управляют сокращением мышц сердца.

- Послушай, Игорь, а нельзя ли попробовать наружный стимулятор? Контакты на грудь и на спину и вперед. Мы тебе сделаем прибор, представляющий собой генератор видеоимпульсов с регулировкой частоты повторения импульсов, их длительности и напряжения. Попробуй на животных.

- Попробовать, конечно, можно и нужно.

Прошло время. Володя Рудаков - генераторщик - сделал такой генератор и, выбрав свободное время, я пошел к Игорю Соловьеву домой. Жил он тогда недалеко от дома офицеров. Пришел. Дома одна жена.

- Вы знаете, тащите срочно прибор в больницу, Игорь просил передать вам, если появитесь.

Я бегом - больницу. Бегу по коридору, где сидят посетители. Навстречу встает женщина. Знакомая.

- Здравствуйте, Павел Павлович, там вас ждут.

- А почему вы здесь?

- Так ведь там мой старик умирает.

Встретились с Игорем. Спрашиваю.

- Умирает?

- Умер - ответил Игорь - откачали для встречи с тобой. Снова умер. Снова откачали. Задача такая: когда сердце начнет останавливаться, включаем твой аппарат. Я контролирую пульс и наблюдаю на экране твоего прибора импульсы. Диктую, что тебе делать. Понял?

- Понял.

Подключили генератор. Один контакт подключили на грудь, в области сердца, другой - на спину. У старика пульс медленный. Включили генератор, сравниваем частоту импульсов с частотой работы сердца и начинаем увеличивать напряжение, одновременно увеличивая частоту.

- Захватил, захватил! - обрадовался Игорь.

Довели частоту до шестидесяти в минуту. Вдруг сердце прекратило работу. Игорь начал манипуляции по реанимации. Ожил.

- Что вы чувствовали перед потерей сознания?

- Жгло - ответил старик.

Даже мне стало все ясно. Генератор вовсе не захватил частоту ритма сердца. Просто частота немного увеличилась в связи с тем, что мы воздействовали на него напряжением.

- Выйдем - сказал Игорь.

Мы вышли.

- Ничего не поделаешь, Пашка, мы бессильны. Пора дать ему спокойно умереть.

Для меня это был нонсенс. На наших глазах умирает человек, а мы ничего не можем поделать.

- Игорь, надо биться до конца. Давай сейчас взрежем собаку и проверим стимулятор на открытом сердце.

- А потом, что ты будешь делать потом? Вскроешь человека, и будешь чесать репу? Нет, Паша, в данной ситуации мы ничем помочь не сможем.

Через некоторое время старик умер. Последний раз. Вот тогда до меня дошло, насколько человек - устойчивое и сильное образование, когда, выбиваясь из сил, преодолевает тысячу препятствий, и насколько он слаб и уязвим, когда в механизме у него что-нибудь отказывает. Я вышел из врачебной комнаты, в глаза мне взглянула заплаканная знакомая женщина, и мне стало стыдно за то, что я своим появлением вселил в нее надежду, и не смог, за то, что я в принципе не мог помочь ей, потому что спасти ее мужа мог только Всевышний.


Дельфинарий


В начале шестидесятых, уж не помню по чьему протеже, ко мне обратился энергичный парень Эдик Левин, выпускник Горьковского радиотехникума. Просьба была в том, чтобы я предложил ему тему диплома, был бы его руководителем и обеспечил положительный результат при защите диплома. Я согласился. Что касается последней задачи, то я не беспокоился, решение ее было гарантировано тем, что отец у Эдика был заместителем директора этого техникума по учебной части. Эдик под моим руководством изготовил малогабаритный (в виде пистолета) измеритель плотности потока СВЧ энергии для обеспечения безопасности рабочего персонала на различных СВЧ установках. Защита прошла успешно. Папаша пытался расплатиться со мной, но я сказал, что с меня хватит той официальной оплаты, которая положена руководителю. Эдик и его старший брат стали моими товарищами. Эдик был хорошим мотоциклистом и, когда я купил себе мотороллер "Чезетта", Эдик был моим первым инструктором.

Прошло время. Эдик окончил военное училище, стал офицером, уехал служить в Севастополе и пригласил меня летом в гости. Подвернулась командировка, и вот я у Эдика в гостях.

- Павел Павлович, не хотите ли побывать в нашем военном дельфинарии?

Оказывается, Эдик там работает. Я, конечно, согласился. Проникновение в дельфинарий сопровождалось детективными ситуациями. Сначала я вместе с работниками дельфинария, возвращавшимися с обеда, проехал на автобусе первый кордон контроля. Второй кордон я преодолевал через дыру под забором и, наконец, оказался в рабочем ангаре вместе с Эдиком. Выждав время, когда начальство уйдет по домам, Эдик вызвал меня на прогулку по вольерам с дельфинами. Дельфины были очень большие, метра в три длиной и в полтора обхвата в диаметре. Их было много. Они были размещены по одному, по два, три и четыре штуки в вольере, представлявшем собой небольшой бассейн метров по двадцать в длину и ширину. Внизу и по бокам бассейна - металлическая сетка.

При нашем появлении дельфины запищали своими дыхательными отверстиями в верхней части головы.

- Просят, чтобы их погладили - сказал Эдик.

Мы подошли к вольеру, я погладил дельфина, дельфин перевернулся и подставил мне живот.

- Почеши его - сказал Эдик.

Я почесал жесткую, как кирзовый сапог кожу дельфина, он поворачивался, подставляя мне то одно, то другое место на его животе. Потом мы подошли к вольеру, где гулял один огромный дельфин. Для того, чтобы оказаться на уровне поверхности воды, надо было спуститься метра на три по специальной лесенке. Внизу металлическая площадка для оператора и крючок, на котором укреплена металлическая корзина с небольшими, сантиметров пятнадцать-двадцать в длину, рыбками.

- Раздевайся до плавок и полезай - скомандовал Эдик.

- А он меня не съест?

- Меня не съел, будем надеяться, что не сожрет и тебя.

- Ну, ты меня успокоил - сказал я, разделся и полез.

Дельфин предусмотрительно ушел на глубину метра три-четыре и начал делать там круги метров десять в диаметре. У меня сложилось впечатление, что кто-то водит огромным циркулем в этом водном пространстве.

- Видишь кнопку? Нажми ее и дай дельфину рыбку.

Я нажал кнопку. Раздался, по-видимому, ультразвуковой сигнал, потому что я ничего не услышал, а дельфин неожиданно для меня высунул вдруг свою голову рядом со мной, раскрыл пасть и засвистел своим дыхательным отверстием. Голова у него была с половину моего роста, а раззинутая пасть напомнила мне пасть древнего ихтиозавра. "Нет, все-таки он меня сейчас сожрет" - подумал я и проворно сунул ему рыбину. Гигантская голова дельфина осторожно, так, что я не почувствовал ни какого толчка, взяла у меня из рук рыбку и снова ушла под воду. Через некоторое время я совсем освоился, страх пропал и, насладившись общением с дельфином, я уже готов был вылезать, как Эдик предложил мне вообще нечто невообразимое.

- Паша, хочешь незабываемых впечатлений?

- А что, есть что-нибудь еще более сногсшибательное?

- Есть. Ныряй.

- Ты что, с ума сошел?

- Не бойся, он таких, как ты, не жрет. Прыгай.

Состояние у меня было примерно такое, какое бывает у парашютиста, впервые вверяющего свою жизнь нескольким метрам полотна, то есть парашюту. Я прыгнул. Дельфин ушел метра на три-четыре в глубину. Я нырнул за ним, он ушел дальше. Я вынырнул, взял в руку рыбку и попытался вручить ему подарок под водой. Не получилось. Дельфин, по-видимому, был такой же, и даже больше, перестраховщик, как и я. Огромная трехметровая сигара кружила вокруг меня на глубине в три метра, не подпуская меня ближе этого расстояния. Впечатление было незабываемое. Я вылез на подставку, нажал кнопку, вручил своему новому знакомому рыбку и хотел, было уже этим и закончить свое знакомство, но Эдик вдруг забеспокоился, замельтешил, убежал, через несколько секунд прибежал и взволнованно сказал:

- Павел Павлович, гости приехали, КГБшники. Наша охрана показуху организовала. Если будут спрашивать чего-нибудь, молчи, отвечать буду я. И постарайся не смотреть на нас. Занимайся с дельфином, как будто по программе.

К вольеру подошли два полковника. Один в зеленом обмундировании, второй - вроде в синем. Я, через каждые три-пять минут, нажимаю кнопку и выдаю дельфину рыбку. Тот доволен, сегодня его закормили, а я боюсь, как бы дельфин всю рыбу у меня не сожрал. Что тогда делать? Нажимать кнопку и самому прыгать в воду? Уж лучше дельфин, чем КГБшник. А этот самый КГБшник уже пытается задать мне какой-то вопрос. Притворяюсь, что не слышу. Эдик, как руководитель эксперимента, берет инициативу в свои руки, чего-то энергично объясняет, машет руками, развешивает на уши лапшу. Ох, если бы товарищ полковник знал, какой эксперимент мы тут с Эдиком проделываем.

Наконец, уходят. Я показываю дельфину, готовому к следующей подачке, кукиш и вылезаю по лесенке наверх. Дельфин тоскливо попискивает дыхательным отверстием, глядя на меня.

- Прощай, друг - говорю - наша встреча была коротка, но очень приятна.

Я одеваюсь, и мы с Эдиком идем в помещение, в котором командует подполковник медицинской службы. Эдик представил меня, как своего друга. Подполковник принял меня, как своего, и прочитал мне интереснейшую лекцию. Оказывается, блок памяти у дельфина - наиболее развитая часть мозга. Если вы нажимаете кнопку ультразвукового сигнала, а рыбку дельфину даете то в одном, то в другом углу вольера, и, если из тысячи звонков 499 раз рыбка выдавалась в одном углу, а в 501 случае - в другом, то дельфин на 1001м звонке не раздумывая поплывет в наиболее вероятный угол, то есть туда, где рыбка была 501 раз. Дельфин сотни тысяч лет является хозяином водной стихии. Поэтому у него и затормозилось развитие мозга. У него совершенствуется только блок памяти. Если обезьяна, собака, да и высшее звено всего животного мира - человек - экспериментирует, пробует, иногда получая за это по носу, то дельфин крайне рационален. Обезьяна, собака, человек познают мир, а дельфину это просто не нужно. Он - хозяин.

Для каких военных целей тренируют тут дельфинов мне, естественно, не сказали, но это и так понятно. Так же как в Великой Отечественной войне использовались собаки для выведения из строя танков врага, так и в предполагаемой третьей мировой войне дельфины будут уничтожать плавсредства противника.

На память я получил фотографию огромной морды дельфина и, когда она попадается мне на глаза, я вспоминаю посещение дельфинария в Севастополе, как одно из памятных событий в моей жизни.


Искупался


Я шел по парку "Ривьера" в городе Сочи как вдруг услышал из какого-то открытого кафе радостный крик:"Пашка!". Из за столика выскочил мой однофамилец Шаров Игорь. Мы встретились, выпили за встречу и на следующий день, несмотря на плохую погоду, пытались загорать на пляже. Рядом с Игорем, в обнимку с ним, сидела его девушка. Дул сильный ветер. На море 4 балла. Я вышел на волнорез, построенный перпендикулярно береговой линии. Набегавшая под углом 45 градусов волна ударялась в волнорез. В воздух взлетал столб брызг высотой 4-5 метров. С правой стороны волнореза, куда ударяла волна, образовывалась большая бурлящая воронка. Вращение воды в этой воронке заканчивалось мощной струей, направленной вдоль волнореза в открытое море. Я любовался разгулом стихии, как вдруг увидел, метрах в сорока от берега, барахтающегося парня. Парень явно не умел плавать. Он барахтался как раз навстречу струе воды, выбросившей его туда. Волна накрывала его с головой, он снова выныривал, захлебывался и, по-видимому, не успевал закричать, как его снова накрывали буруны.

Игорь сидел метрах в двадцати. Я крикнул "Игорь! За мной!" и прыгнул в воду в расчете попасть в эту самую струю. Момент был выбран явно неудачно. Набежавшая волна шмякнула меня об стенку волнореза, который, как оказалось, был усыпан ракушками, крутанула меня в водовороте, так, чтобы я прошаршел по стенке волнореза всеми частями своего тела, и только после этого выбросила меня навстречу тонущему парню.

- Т... т...тону - пробормотал парень - устал, дай подержаться.

Я - человек не опытный в таких делах - подставил ему плечо. Он схватил его руками. И в этот момент нас накрыла очередная волна. Я почувствовал мертвую хватку утопающего человека. Понял, что если я буду пытаться всплыть, он мне не даст это сделать. Надо воспользоваться его собственным инстинктом. Нырнул вниз. Он отпустил меня и вновь забарахтался на поверхности.

- Спокойно, я тебе не дам утонуть, даже если ты захочешь. Держись изо всех сил. Я тебя вытолкну из встречной струи.

Парень оказался сообразительным, умеющим сдерживать нервы. Он сразу понял, чего от него хотят. Я сзади вытолкнул его из встречной струи воды и как толкач стал его двигать к берегу. Я видел, как на берегу один взрослый толстобрюхий дядя выскочил на волнорез с детской надувной ванночкой, поскользнулся, упал, и ванночка поплыла в струе воды в открытое море. По берегу, рядом с Игорем, метались две женщины и чего-то кричали. А Игорь весь был там, в глубине бездонных, голубых глаз девушки, и разбудить его мог только взрыв атомной бомбы. Наконец, появились спасатели в ластах, схватили меня под руки и поволокли к берегу. Пришлось снова нырять, а потом в боевых условиях объяснять ошибку.

Когда я выходил на берег, мы с Игорем очень удивились. Он - тому, что я весь исцарапанный, а я - тому, что он такой дурак.

- Слушай друг! - сказал я - с тобой не соскучишься. Ты что, не видел, как я чуть не утонул у тебя под носом.

- Нет, пардон, занят был.


Ай Петри


В городе Ялте плохая погода усадила нас с Игорем Шаровым в ресторан "Поплавок". Там мы и решили, что пора нам посетить какую-нибудь достопримечательность здешних мест. Решено. Полезем завтра на гору Ай Петри. Оттуда, говорят, весь Крымский полуостров видно. На следующий день рано утром мы были уже на остановке автобуса. Автобус подошел, а пассажиров нет. Только мы двое. Водитель хохочет - "Куда это вы собрались пацаны?" Оказывается, что погода явно не прогулочная. Наверху холодный ветер тридцать пять метром в секунду. Пришлось ждать, пока наберется несколько человек местных жителей.

Приехали! Ветер сдувает с ног. Стоять приходится под углом. И все-таки пошли. А дороги не знаем. Знаем только направление - вон там. Идем по каменистому плато. С левой стороны крутая гора, почти обрыв. Того гляди сдует. Тогда: голова, ноги, хвост, и в преисподнюю. Впереди препятствие - расщелина в метр шириной. Дна не видно. Я перепрыгнул. Смотрю на Игоря. Тот повертел пальцем у виска

- Тебе чего, жить надоело? Пошли назад - видишь, ветер усиливается.

- Ладно - говорю - ты меня погоди вон за тем камнем, а я мигом сбегаю на край горы, откуда море видно и вернусь.

Игорь пошел назад, а я через какие-то камни, кустарник стал пробираться дальше. И вот, наконец, цель достигнута. Я на краю обрыва высотой, как говорят, одна тысяча двести метров. Направо, налево - море. Действительно, почти весь полуостров как на ладони подумал я. В спину подул ветерок, и я вдруг почувствовал страх - страх высоты. Я только что вернулся из альпинистского лагеря. Там мы - новички - впервые поднялись на вершины Курмычи и Андырчи. Это чуть выше четырех тысяч метров над уровнем моря. Так вот там я испытал некоторую особенность восприятия пространства. Смотришь вдаль на вершины гор. Расстояние огромное, а глазу опереться вроде бы не на что. И начинаешь воспринимать увиденное, как плоскую картинку. Вот они - пики вершин, вот два горба Эльбруса - рукой можно достать. По-видимому, это эффект восприятия новичка. И вот, находясь на краю обрыва Ай Петри, я почувствовал то же самое. Только тогда нас на вершине было человек двадцать, а тут я один, как перст. Я вздрогнул и оглянулся. И то, что я увидел, повергло меня не то, чтобы в ужас, но в шок это точно. Ветер кончился, и на меня надвигалась абсолютно черная гигантская стена. Кустов, через которые я пробирался сюда, уже не было видно. Они были поглощены этой темной массой. Масса быстро надвигалась на меня. По-видимому, у меня зашевелилась шевелюра. С одной стороны бездна, с другой - это темное нечто.

"Стоп! Так это же туча!"

Когда до нее оставалось два десятка метров, я лег на землю - от греха подальше - и всеми фибрами почувствовал, как меня окутал непроницаемый туман. Я посмотрел на руку. Ее почти не было видно.

"Так. С какой стороны обрыв? Был слева. Надо потихоньку отползать. Черт его знает - что еще произойдет?"

Привыкнув к густому туману, граничащему с темнотой, я распрощался с позой ящерицы. И принял позу четвероногого. Ощупывая передними конечностями почву и пользуясь достоинством живого организма - памятью - я начал продвигаться обратно предположительно той дорогой, которой я сюда пришел. Сколько времени будет эта темнота, и чем еще мне все это грозит, я не знал и поэтому решил, что сидеть, сложа руки, нельзя, надо спасать свою шкуру. Все шло вроде хорошо. Я даже обнаглел и принял позу первобытного человека, то есть встал на ноги, осторожно ступая по невидимой земле.

"Ага! Вот кусты, тут вот, где-то, расщелина".

Я обрадовался, потерял осторожность и когда перенес тяжесть тела на переднюю ногу, почувствовал, что земля из под нее ушла, и я сейчас полечу. Я быстро присел, ухватился за куст, нашарил ногой опору и отдышался.

Ветер уже не дул. Туман постепенно рассеивался. Я начал различать детали под ногами. Еще несколько минут, и я уже уверенно прыгал с камня на камень, не обращая внимания на то, что подошва моих модельных ботинок за тридцать рублей пара раззинула пасть, и "просит есть". И вот я уже на плато. Стало совсем светло. За камнем Игоря нет. Подбежал к краю обрыва, вдоль которого мы шли - тоже нет. "Неужели сдуло!" Начал орать "Игорь! Игорь!" Безуспешно. Надо срочно бежать к остановке автобуса. Там какой-то одноэтажный домишко. Очевидно, администрация в лице очередного Остапа Бендера собирает за просмотр обрыва со всех, кроме членов профсоюза и приравненных к ним милиционеров.

Прибежал. Вошел. Небольшой зал со столиками и стойкой продавца. Из посетителей один - Игорь. Додувает бутылку красного. Я озверел.

- Послушай ты, субъект! Я всю Ай Петрю облазил, тебя искал. А тебе хоть бы хны! Ты знаешь, что меня чуть в пропасть не сдуло?

- Так ведь не сдуло.

- Да, не сдуло. Только тебе от этого не легче. С тебя бутылка.


Электричка


Мы с Левой Гостищевым, гонимые любопытством, шастали вдоль побережья Черного моря. Молодые инженеры, оклады по сто двадцать рублей в месяц, денег нет. Взял билет в жесткий вагон за четырнадцать рублей, залез на третью полку, постелил под себя то, в чем форсишь, а если повезет - лишний матрац, и ту... ту... у. на южное побережье. Конечная остановка та, что приглянется. Из Сухуми мы с Левой ехали электричкой. В электричке окон нет, туалетов - тоже. А я в Сухуми что-то съел. Подъезжая к одной из остановок, я нашел проводника и спрашиваю:

- Сколько стоять будем?

- Пять минут - отвечает.

- Успею?

- Это, смотря что. Если запор, то - нет.

И я рискнул. Недалеко от платформы будка известного назначения. Я туда нырк и... Прошла всего одна минута. Электричка свистнула и пошла.

"У... у... у,...гады!"

Я выскочил из будки и к платформе. Легко сказать - штаны-то не застегнуты, слетают. Держу руками штаны и чешу по платформе. Народ с хохоту помирает. Запрыгнул в последний вагон. Проводник этого вагона на меня с раскрашенной палкой.

- Слушай - говорю - не махай палкой, испугаешь. Тебе же хуже будет. Видишь, я еще штаны не застегнул. А билет у меня есть. Твой напарник с пятого вагона - самая последняя бяка. Из-за него чуть на толчке не остался.


Морской велосипед


В г. Сочи мы с Левой Гостищевым от души наслаждались прелестями моря. Лева закадрил какую-то девчонку и уговорил ее покататься на морском велосипеде. Я лежал на берегу и наблюдал эту идиллию - Лева обнял девчонку за плечи и шлепал лопастями велосипеда по воде. Губами он тоже чего-то шлепал, но было не слышно. Девчонка хохотала - значит, анекдоты.

У меня вдруг родилась веселая мысль. Подплыть сзади, встать на понтоны велосипеда и гаркнуть "У... у... у". У - это первая буква в слове умный. Мысль понравилась, и я поплыл, догоняя велосипед. Догнал. Лева действительно рассказывал анекдоты. Девчонка хохотала. Оба были заняты. Я выпрыгнул из воды, ухватился за спинку кресла и резко подтянулся. Устрашающего "У...у" не получилось. Оно прозвучало удивленно-испуганно и закончилось под водой, когда по непонятным мне причинам велосипед встал вдруг на попа и в следующий момент перевернулся, накрыв нас всех своей конструкцией. Последнее, что я видел, это ноги Левы и девушки, воздетые к небу и две их фигуры, сползающие на меня по спинке кресла. Для меня все это оказалось довольно неожиданным. Представляю, насколько неожиданным это было для них.

Я вынырнул первым. За мной вынырнул Лева. Увидев меня, он все понял.

- Паразит! С тебя очки. Или ищи или покупай. Понял!

- А где девчонка - заорал я.

И тут я услышал глухие удары, исходящие от конструкции велосипеда.

- Ага - догадался я - девчонка таранит головой понтоны велосипеда, а выход найти не может.

Я нырнул, схватил девчонку сзади и вытащил на поверхность. Девчонка отдышалась, держась за перевернутый велосипед, а потом повернулась к нам.

- Сволочи! - сказала она и поплыла к берегу.

Лев поплыл за ней. А я остался перевертывать велосипед в первоначальное положение. Теперь-то я знал, как это делается. Занятие это я посчитал менее безопасным, чем провожать разъяренную женщину до берега и пытаться ее успокаивать. Там, на суше, общаясь с ней, я мог потерять глаз.


"Адмирал Нахимов"


Свое путешествие по побережью Черного моря мы с Левой решили продолжить на корабле "Адмирал Нахимов". Купили билеты в самый низший класс от Сочи до Туапсе по рупь тридцать копеек и поплыли с этими билетами аж в Ялту. Денег в карманах почти нуль, а пообедать хочется. Лева взял в вазе что-то вроде ромашки и начал гадать: "Пыобедал, непыобедал, пыобедал, непыобедал, пыобедал". Получилось, пообедал.

- А черт с ним - говорит Лева - идем в ресторан. Все равно в Ялте нас ждут переводы.

Мы зашли в ресторан и заказали обед. К обеду Лева пожелал коньяку. Разогревшись коньяком, Лева попросил какой-то деликатес и когда он разинул рот, чтобы повторить все это снова, я приставил к его нижней челюсти кулак и многозначительно произнес:

- Стоп! Заткни пасть, лимит исчерпан - а потом более спокойно добавил - у нас больше ничего нет, кроме отточенных клыков. Но мы не в прериях. Здесь все за деньги. Наша забывчивость может кончиться тем, что нас будут догонять как Паниковского с гусем. А бежать здесь, сам понимаешь, некуда. Так что не видать тебе жареного гуся, Лева.

Чутье меня не обмануло. После обеда у нас остался один рубль. На двоих. Этого было достаточно, чтобы снять на одну ночь одну койку в каком либо сарае у какой-нибудь тети Дуси. Второму пришлось бы ночевать под этой кроватью. И никто не заметит, и крыша теплая.

В Ялте мы сходили с корабля на сушу, наблюдая, как бойко торгуют тетушки в ларьках пахучими дынями и прочими плодами отечественного сельского хозяйства. Лева заволновался.

- Не дергайся, Лева, и не гадай. Не пообедаешь пока не получим деньги.

Во всех южных городах тогда были такие одноэтажные, круглые сооружения, по периметру которых располагались окошечки количеством не менее десяти. Окошечки эти представляли собой источник жизни для командировочных, отдыхающих и прочих жаждущих денежных переводов. Лева бесстрашно двинулся к окошечку, на котором была обозначена буква Г, представляющая собой первую букву его фамилии. Возвращался он поникшим, как цветок, который много дней не поливали. Ситуация обострялась. Шансы упали вдвое. Остался я. В случае отрицательного результата функция грузчика к Леве никак не была применима, так как любой сколь угодно облегченный ящик придавил бы его бренное тощее тело к матушке земле так, что он смог бы шевелить разве только ушами. Я собрался с духом, обошел круглое сооружение три раза и нырнул в окошечко с буквой Ш (Шаров то есть).

- Ура!!!

Друзья не подкачали и на мою телеграмму из Сочи молниеносно откликнулись спасительными тридцатью рублями. Теперь можно было рассылать веер телеграмм друзьям, родным и близким и продолжать путешествие.


Пьяный мужик


Однажды, где-то в начале шестидесятых, зимой трещал страшный мороз. И очень много пьянчуг, в том числе один работник с родного нам завода РИАП, замерзли насмерть. Вечером, часов в десять-одиннадцать мы ехали в троллейбусе из центра города на Мызу. На одной из остановок я заметил в сугробе - вроде бы торчат ноги. Я сказал ребятам, что надо бы выйти. Соображать было некогда, поскольку троллейбус стоит секунды. Мы выскочили, и удивлению нашему не было предела. В сугробе лежал не просто мужик, а мужик с голым пузом. Рубашка из-под штанов вылезла, обнажив это самое пузо, штаны сползли, и вот-вот покажется то, чем члены профсоюза и прочие граждане обычно сидят за обедом и по другим надобностям. Мужик лет тридцати пяти спал при сорокаградусном морозе. Мы его вытащили из сугроба, нашли в пиджаке паспорт. "Ага! Живет на Новом поселке. Это рядом с Караваихой. Значит нам по пути". Затолкнули его в проходящий троллейбус. Спит гад, не просыпается. Кое-как дотащили до дома. Постучали.

- Кто там?

- Это мы, соседи. Мужика вашего принесли.

- Как принесли? Что с ним?

- Пьян в зюзьку.

- Господи, опять. Давайте его сюда. Замерзли чай? Давайте я вас чайком угощу.

Пока мы пили чай, мужик очухался, услышал голоса мужчин и начал ревновать. Раздался страшный рев. В руках поперек голого пуза мужик держал щетку на длинной палке, которой готов был огреть нас по очереди каждого. Объясняться было некогда, да и бессмысленно. Мы пулями вылетели на улицу, не успев насладиться горячим чаем.

- Во, гад! - сказал кто-то из нас - в следующий раз прежде чем человека с того света вытаскивать, разрешения спрошу...в письменной форме.


Турпоход


Осенью 1962 года группа ребят из ГНИПИ собралась в турпоход по югу нашей необъятной Страны. Я только что прибыл из краткосрочной командировки в Париж и еле, еле успел влиться в эту группу. Она состояла из восьми хорошо физически подготовленных парней. На базе в ГНИПИ взяли большие рюкзаки, набили их пожитками, маленькими плащ палатками-одиночками, в которые можно было убраться максимум двоим, я взял общественную кинокамеру. Тогда было принято обвешивать коридоры стендами, демонстрирующими турпоходы, восхождения альпинистов, спортивные баталии, и верхом популяризации этих спортивных достижений было кино. Я был одним из популяризаторов спорта, поскольку из меня так и выпрыгивал самодеятельный журналист.

Итак, все готово, грузимся в самолет и вот мы уже в Минводах. Дальше автобусами Пятигорск, Кисловодск и, наконец, горными автобусными дорогами к морю. За точность маршрута не ручаюсь - память уже не та. Не доезжая до конечного пункта, решили выпрыгнуть из автобуса и спускаться с хребта прямо к морю. Пошли. Сначала - по автодороге. Потом решили, что вот этот травянистый склон как раз то, что нам надо. Стали спускаться. Склон крутой, тормозили палками. Иначе можно покатиться, а катиться пришлось бы долго, потому что конца этому склону не видно. Кто-то впереди соскочил на пятую точку и помчался со скоростью курьерского поезда. Успел затормозить. Наконец, склон кончается, начинается растительность, кустарник, потом деревья, потом густой лес. Вечереет. Скоро предстоит искать место для ночлега. Но где-то внизу дым. Лес горит! Торопимся туда. Действительно, горит большое дерево, но только нижняя часть ствола. Как будто кто-то только что поджег. Началась работа. Дерево спасти, по-видимому, не удалось, потому что вся кора внизу сгорела, но пожар потушили. Грязные, как черти. Уже почти стемнело. Пить хочется, а воду всю выпили. Внизу еле, еле прослушивается журчание горной речки. Решено продолжать спуск до речки. Опять по склону, как лыжники, только вместо лыж, пятая точка. Теперь можно, склон достаточно пологий. Впереди кустарник. Я врезаюсь в кусты.

- Стоп, ребята! Дальше ничего не видно!

Столпились у кустов. Темнота наступила как-то неожиданно. Слышно, как где-то внизу журчит вода.

- Опоздали. Если бы не пожар, сидели бы сейчас на берегу речки и пили чай.

- Ничего не поделаешь. Дальше идти опасно. Будем располагаться здесь.

- А как тут располагаться? Угол под сорок пять градусов!

- Давайте так, привязываем веревки палаток к стволам кустов, которые потолще, и будем спать, как в гамаках.

Сказано, сделано. А пить хочется. Я взял котелок и решил на ощупь поискать спуск к реке. Спустился метра на два. Дальше не получается - очень крутой обрыв. Неожиданно нащупал участок сырой земли. "Ага, откуда-то текет помаленьку". Воткнул в землю палку под углом. Кап, кап. С палки закапало. Подставил котелок. Завис минут на пятнадцать - капает.

- Пашка, где ты там? Куда пропал?

- Тут я, тут. Не ходите сюда, можно рухнуть.

И тут я почувствовал, что опора под моими ногами действительно рухнула. Левой рукой я уцепился за ствол небольшого дерева, в правой руке - котелок. "Во, проблема. Или с котелком висеть, или без котелка вылезать?" Кое-как нащупал ногами новую опору и стал понемногу, как червяк, кряхтя выползать.

- Ты что там, застрял?

- Если бы застрял - ответил я - было бы еще ничего. Только там застревать негде.

Несмотря на сложность обстановки, я таки принес одну треть котелка мутной воды. Вскипятили на горелке. Каждому досталось по паре глотков.

Когда стало рассветать, проснулись и... ужаснулись. Оказалось, что мы висели в своих гамаках над пропастью метров в тридцать. Что касается меня, то я понял, что несколько часов назад я изображал эквилибриста-канатоходца с завязанными глазами. "Везет же идиотам" - подумал я. Проползли по склону вдоль обрыва, спустились к речке и устроили себе полноценный завтрак. Вскоре встретили пастуха, похвалились ему, что мы пожар потушили.

- Чудаки! Это же лес заповедный. Здесь медведи бродят. Наверху конюшня работников охраны. Так они иногда поджигают отдельные деревья, чтобы отпугнуть медведей.

- Так ведь лес сгореть может.

- У тебя может, а у них не может.

- Это почему?

- Потому что они умные, а ты...ты пока еще не созрел.

Спустившись с гор, добрались на автобусе до Хосты, установили свои палатки рядом с территорией турбазы и приступили к полноценному отдыху. Здания турбазы располагались на горе, по которой от железнодорожного вокзала вела наверх узкая дорожка. Подъездные пути для транспорта были с другой стороны. Мы выбрали место для палаток немного выше основного здания турбазы.

Я приступил к продолжению своего любительского фильма. Меня не удовлетворяла простая констатация фактов бытия. Несмотря на то, что я делал любительский фильм впервые, ко мне в голову лезли разные режиссерские находки. Вот Юра Горячев, только что проснувшись, бежит к ближайшему дереву. Из-за дерева посверкивает в лучах восходящего солнца струйка. Вот она увеличивается, увеличивается и, наконец, становится бурным потоком, и вот следующий фрагмент: в этом потоке блаженно улыбаясь, умывается Юра Горячев.

На пляже очень много народа. Негде прилечь. Я залезаю на вышку обзора для спасателей и начинаю обозревать пляж. Весь пляж как будто забрызган разноцветными кляксами. Брызгами: красными, синими, черными, бюстгальтерами, плавками. Смеющимися физиономиями, спинами с облезлой кожурой. Плотность брызг потрясающая. "О! Вот оно!". Оно - это большое пятно на песке. И все это пятно занято огромным телом с разбросанными в сторону руками и ногами. Только что это за оно? Он, или она? Увеличиваем изображение. "Она. Тетя, времен ихтиозавров". Снимаю тетю.

- Молодой человек - слышу голос, усиленный рупором - перестаньте хулиганить кинокамерой в граждан. Немедленно слезайте с обзорной вышки.

Приходится слезать.

Вот по пляжу идет юное эфемерное создание - стройная, хрупкая девушка. Мужчины, как один, поворачиваются в ее сторону. Она проходит мягкой походкой, затмевая солнце и согревая их сердца. Вот она идет, идет, и... пропала. Солнечное затмение. На экране здоровенная, не убирающаяся в экран кинокамеры, женщина. Останавливаю камеру на этой женщине, жду, когда солнце выглянет с другой стороны.

- Я те дам щас стервец - гудит на меня разъяренная женщина.

Жаль! Солнце в моей кинокамере так и не выглянет, поскольку мне приходится молниеносно исчезать.

Вечером танцы на турбазе. Огромное количество мимолетных знакомств. Одних согласно путевочным маршрутам привозят на два, три дня, других увозят. Люди меняются каждый день. На сцене девушка, с которой я только что танцевал. Она явно в группе активистов, тусуется среди музыкантов. Я выскакиваю на сцену, бормочу что-то, что я Пашка Шаров, что я настоящий "дикарь", то есть дикий турист, что я танцевал вот с этой девушкой и, что мне это понравилось.

На танцплощадке ко мне подошел местный парень.

- Это ты Шаров?

- Да.

- Я тоже Шаров. А ты не мой брат?

- Нет, у меня есть брат твоего возраста, но только один.

- Ну извини, я во время войны потерялся, у меня тоже был старший брат. Так всю жизнь в детдоме и прожил.

- Может, найдешь еще.

- Может и найду. Ну, пока.

Это знакомство сыграло определенную роль в моем дальнейшем времяпровождении на турбазе. Дело в том, что вскоре все мои друзья собрали монатки и улетели домой, а у меня еще оставалось несколько дней отпуска, и я решил остаться. Отдал кинокамеру кому-то из своих ребят и остался. Вечером я растворился в толпе танцующих, говорящих, поющих и галдящих. Мне повезло - я познакомился с двумя веселыми хохлушками. Одет я был во все нейлоновое, поскольку только что приехал из Парижа. Нейлоновая рубашка была тогда шиком, поскольку таковых отечественных не было, а я был сверху до низу нейлоновый: рубашка, брюки, куртка и даже галстук, и тот был нейлоновый. Выглядел я, следовательно, прилично, сыпал анекдотами и без труда навязался проводить хохлушек домой, куда-то за вокзал. Мы спускались по каменистой дорожке вниз. Впереди большая каменная стена, вдоль которой продолжается спуск в город Хоста. Около стены мы вдруг увидели толпу молодых парней, избивающих одного. Страдалец упал в грязный ручей, и каждый из толпы норовил посильней пиннуть лежачего.

- Одну минуточку - сказал я девочкам и подошел к толпе.

Остановить толпу было невозможно. Это было местное хулиганье, готовое запинать парня насмерть. Надо было придумать что-нибудь экстравагантное, сногсшибательное, а думать было некогда. Я подошел развязной походкой к лежащему без движения парню, взял его за руку, стал щупать пульс. Толпа хулиганов расступилась. И тут мне пришла замечательная мысль. Я опустил руку лежащего, посмотрел на любопытные физиономии хулиганов и как можно солиднее сказал:

- Он готов.

Я думал, что банда бросится в рассыпную, удирая с места преступления, но совершенно неожиданно удирать стал один - тот, кто лежал в грязи. Ситуация резко изменилась. Я успел отпрыгнуть к стене, встал к ней спиной и, как мне потом доходчиво объяснили, развязал мешок с кулаками. Удары сыпались с такой частотой, что я не успевал отмахиваться. Каждый норовил приложиться. Особенно неистовствовал один молодой парень, который в этой живой очереди за тумаками и пендалями достал меня несколько раз, и очень чувствительно. Но самое страшное могло оказаться впереди. Я увидел, как один рыжий долдон раскрыл нож. У меня в кармане всегда был остро отточенный сапожный нож с ручкой, обмотанной изолированной лентой. Я сунул правую руку в карман, сжал рукоятку ножа и стал ждать, что будет дальше. Если даже он использует свой нож раньше, я все равно успею всадить свой ему в горло. Я стоял и ждал, сцепив нервы в единый жгут. Вот он протягивает руку с ножом ко мне ("так не бьют") проводит туда, обратно ножом около моего живота и, ухмыльнувшись, убирает руку. Так он остался жив, а я на свободе. Как я выдержал, я не знаю. Просто была какая-то уверенность, что он не решится ударить. В это время сверху послышался голос:

- Стой, пацаны!

К нам спускался мой недавний знакомый Шаров.

- Не трогайте его. Это мой знакомый. Извини, паря - обратился он ко мне - не надо было подставляться.

И вся толпа с гиганьем и гаканьем затопала вниз по дороге, а мои хохлушки, вооружившись носовыми платками, начали приводить мою расквашенную физиономию в порядок. Когда толпа значительно удалилась, я извинился перед девчонками, сказал, что я стал теперь какой-то весь не веселый, распрощался с ними и пошел вслед удаляющейся толпе. Моей целью была воспитательная работа, а попросту месть, месть тому настырному молодому парню, который с таким злорадством и так эффективно доставал меня своими кулаками. Нет, я не хотел использовать свой сапожный нож, Боже упаси, но сделать его рожу зеркальным отображением моей я был должен. Он должен знать, как это больно и обидно. Толпа прошла мимо железнодорожного вокзала. Я заглянул в кассу. Кассирша отпрянула от окошка.

- Что, девушка, у меня на лице что-нибудь написано?

- Нарисовано - кивнула она.

Это было достаточным оправданием моих дальнейших действий. Я шел за толпой, как серый волк за отарой овец. Вот толпа стала расходиться, редеть, и вот, наконец, осталось двое, из которых один - моя цель. Вот они свернули на широкую дорогу, ведущую вверх, в горы. Я стал постепенно приближаться. Вот осталось пятьдесят метров, сорок, тридцать. И вдруг один из них обернулся. Я в это время находился как раз под столбом освещения. Из двух фонарей, освещающих дорогу, он сразу же узнал меня. Парни бросились бежать. Я - за ними. Проскакали мимо здания с надписью "МИЛИЦИЯ". Я их уже догонял, когда они вдруг нырнули в какие-то хибары и пропали там. Бродить между хибар было опасно, можно схлопотать оглоблей по затылку. Я спрятался и затих. Бесполезно. Хитрые гады, если и выйдут, то только с толпой. Вернулся в милицию. Обратился к дежурному офицеру.

- Товарищ старший лейтенант, на турбазе Хоста, чуть было, человека не убили. Я помешал, так меня, видите, как отделали.

- И чево ты хочишь?

- Я их до дома проводил. Они рядом живут.

- Так чево ты хочишь?

- Дайте мне кого-нибудь, надо забрать этих гаденышей.

- Никого нэту, а я на посту.

- Ну и кого вы сторожите на этом посту? - начал я злиться уже на милиционера.

- Пожалюста, покажю.

Он открыл дверь камеры. Там валялось на полу человек пять-шесть задержанных.

- Мине етих достаточно.

- А дружинники у вас водятся?

- Водятся тараканы. А дружинники тоже есть, но они сюда заходить боятся. Опасно очень.

Когда собаке отдавят хвост, и она прекрасно понимает, что другой ей не дадут, она садится, задрав отдавленный хвост, и долго скулит на луну. Мне оставалось сделать то же самое. Впрочем, я не из тех, кто сразу сдается. Я еще могу в газету написать. На следующее утро я купил газету, чтобы посмотреть, как там пишут про такие дела, развалился на пляже, подставив под оздоровительные лучи солнца свою разбитую физиономию, и стал читать. "А... вот как надо писать!". И я прочитал то, что хотел писать сам. Почти тютелька в тютельку. Только место не то, время не то и физиономия главного персонажа не моя. "Ну и что?" - подумал я - "вот этот написал, а толку? Будешь надоедать, тебе еще и в милиции вмажут".

Оставалось несколько дней моего отпуска. Я лежал на пляже, и моя физиономия постепенно приобретала прежний вид. Это мне было необходимо, чтобы в кассе аэропорта меня узнали по фото в паспорте и выдали билет. Когда физиономия стала похожа на фото, я взял билет и улетел в город Горький.


Семейные отпуска


Когда моя жена Галочка стала старшим инженером института Атомэнергопроект, я - начальником лаборатории микроэлектроники в СКБ РИАП, а наша дочка Леночка достаточно подросла, мы каждое лето стали выезжать в отпуск на юг.

Однажды Галочка договорилась с родственниками, которые жили под городом Киевом, и мы решили выехать к ним в гости на неделю - другую. Приехали, погостили и решили съездить в Киев. Погуляли по Киеву и оказались в большом городском парке. Я бегаю с кинокамерой, запечатлеваю достопримечательности. Одну из таких примечательностей я увидел в большом озере. Она, эта достопримечательность, фыркала на середине озера и разбрасывала вокруг себя брызги. Я направил туда объектив кинокамеры, сфокусировал на увеличение и с удивлением обнаружил, что это мишка - бурый медведь. Я стал снимать его баловство, подойдя к берегу. Мишке надоело барахтаться, и он, к моему удовольствию, направился в мою сторону. По мере съемки я регулировал увеличение, чтобы его лохматая морда занимала значительную часть экрана. Я так увлекся, что когда эта лохматая морда стала в пол экрана, и удалить ее регулировкой увеличения не удается, я понял, что эта морда совсем, рядом. Я опустил камеру, увидел мишку, выбирающегося на берег рядом со мной, развернулся и дал ходу по парку. Мишка, по-видимому, решил, что я с ним играю в догонялки, и бросился за мной. Пробегая мимо открытого кафе, за одним из столиков которого сидели моя Галочка и дочка Леночка, я услышал веселый Леночкин голосок:

- Мама, мама! Смотри, папка бежит! Ой! Он с мишкой гоняется! Ура, папка победил!

Еще бы не победил. Я ведь не просто так гонялся. Я шкуру спасал.

Мишка был сытый и ленивый. Ему эта игра в догонялки быстро надоела, тем более, что я со своей стороны демонстрировал свои лучшие спортивные качества на средних дистанциях. Он отказался от затеи догнать меня и вперевалочку пошел к своему хозяину, где этого мишку уже ждала целая очередь родителей с детишками, чтобы сфотографироваться с ним. Мишка оказался, хоть и здоровенным на вид, но ручным и безобидным.


На следующий год мама сказала:

- Этим летом едем в Крым, в Евпаторию, у Леночки не все в порядке с легкими.

Действительно, после перенесенного воспаленья легких Леночка часто покашливала. Приехали. Конец июня, а в Евпатории 12 градусов "жары", и с моря дует холодный ветер. Пляжи, естественно, пустые. Поежились и сняли комнату подальше от моря на втором этаже теплого двухэтажного кирпичного дома. Сидим, смотрим телевизор. А по телевизору показывают город Горький, где жара достигла 28-30 градусов (жара без кавычек). Горьковские пляжи полны разноцветных лифчиков и плавок. С удовольствием бы за любые деньги сняли свою собственную квартиру в Горьком.

Перед нашим отъездом на юг одна моя сотрудница дала мне адрес тети Маши и дяди Афанасия из села "Морское". Это тоже Крым, только ближе к Феодосии.

- Если будете там - сказала мне сотрудница - передайте привет. Уж больно нам понравилось у них отдыхать.

Через пару дней я не выдержал, сел в автобус и через несколько часов уже проезжал мимо села Морского. Попросил водителя высадить меня и забрать на обратном пути. Тетя Маша, хозяйка деревенского дома, заверила меня, что с ребенком мы получим самую благоустроенную комнату в избушке, и я срочно выскочил на трассу. Как раз во время. Автобус уже делал рейс в обратную сторону. Проболтавшись в автобусе двенадцать часов, я приехал в холодную Евпаторию, извинился перед гостеприимными хозяевами квартиры, собрал свое семейство, и мы выехали к тете Маше в село Морское.

Приехали. Село, как село. Пляж дикий, ни какого благоустройства. Деревенские домики, очень похожие на домики нашей средней полосы, выросли за короткий срок, как грибы на грибнице. Приехал однажды дядя Афанасий из Рязанской деревни, искупался в подштанниках в теплом южном море, выпил местного, сухого вина за двадцать пять копеек стакан, и решил построить дом на манер своего рязанского. Построил, привез семью во главе с тетей Машей, рассадил виноградные лозы и пригласил своих деревенских в гости. Приезжали гости, упивались цветущим раем и, не раздумывая, принимались к строительству нового очага. Так появилось чисто русское по национальности село со своими рязанскими привычками, к которым добавилась привычка выращивать виноград, делать вино и пить его вместо воды.

Когда мы приехали в село, прошлогоднее вино у дяди Афанасия было уже выпито, и он все время пристраивался к нам, отдыхающим, когда мы отлучались неподалеку, чтобы за полтинник пропустить пару стаканчиков вина. Дядя Афанасий возвращался с нами уже навеселе, и тетя Маша пропесочивала его, на чем свет стоит:

- Пришел, пьянчуга?! Опять налакался! Постыдился бы. Восемьсот литров прошлогоднего вина вылопал!

- Так ить я не один, лопал. С друзьями. Вся деревня пила.

- Правильно, с друзьями. С Мишкой, например. А то забыл, что у того же Мишки полторы тонны выхлестали? Теперь вот ходишь, побираешься.

- Ладно тее гвалдеть-то - бормотал Афанасий и зигзагообразной походкой ретировался в одному ему известную конуру. Отдыхать.

Комната, в которой мы поселились, действительно оказалась теплая и удобная. А тут еще и погода наладилась. Прямо в трусах, в плавках отдыхающие выползали из своих берлог прямо на пляж, загорали, купались. У тети Маши отдыхающих было человек пятнадцать, занявших все, что можно было занять под ночлег. Раскладушки были везде, в коридоре, в сарае, в беседке и, естественно, в самом деревянном доме. Публика была разная. Из Норильска приехала семья из трех человек и одного молодого бульдога по кличке Трюдор.

- Почему Трюдор? - спрашивали мы.

- А он родился, когда к нам в Норильск приезжал президент Канады Трюдо. Вот в честь его мы и назвали новорожденного Трюдором.

- А что, у Трюдо такая же выразительная рожа была?

- Нет, у нашего Трюдора выразительнее.

Я познакомился там с одним из молодых парней и мы, подстраховывая друг друга, стали заплывать далеко от берега. Техническое оснащение при заплывах быстро совершенствовалось. Мы купили хулахупы - кольца из алюминиевой трубки - разрезали эти кольца в одном месте и расправили эти хулахупы в длинные палки. На одном из концов палки укреплялась в виде петли резинка от подводной маски. С другой стороны укреплялся специально изготовленный металлический трезубец. Если надеть на плечо резиновую петлю, взять в руку трубку и перемещать ее назад, чтобы резинка натянулась, а потом отпустить, она под действием резинки выстреливает вперед и остается висеть на плече. Вот тебе и подводное ружье. Для отдыха на воде вдалеке от берега, брали с собой детскую надувную ванночку, за которую можно держаться и отдыхать. Для того, чтобы не охлаждаться, одевали на себя тонкие шерстяные свитеры и трико. На глазах маска для ныряния, в зубах трубка, на ногах ласты и...вперед.

Вода прозрачная, как стекло. На глубине десять метров по дну лениво передвигается морской скат. Сначала ныряет мой товарищ. Кажется дно рядом, а он так долго работает ластами. Наконец, прицелился. Бах! Мимо! И так же долго выплывает. Появившись на поверхности воды, хватается за детскую ванночку, шумно дышит. Теперь ныряю я. Где-то около дна на уши начинает давить столб воды в десять метров. (Это еще одна дополнительная атмосфера). Прицеливаюсь. Бах! Тоже промазал. Угол преломления между водой и воздухом, разделенных стеклом подводной маски, вводит в заблуждение, и стреляешь куда угодно, только не туда, куда надо.

Гораздо более продуктивно проходила охота на крабов. Вот она, отвесная скала на берегу моря. Сверху серая, а сразу за границей воды и воздуха становится раскрашенная всеми цветами радуги - морские растения. Глубоко под водой в скале расщелины, а там крабы. Поймать просто так невозможно. Слишком проворные. Для того, чтобы поймать, надо провести рукой над крабом. Турбулентный поток отрывает краба от грунта, и он беспомощно барахтается в воде, как паук в воздухе. Наловили целое ведро. Притащили домой. Налили в большую детскую ванночку воды и запустили крабов туда. Ночью Трюдор не давал спать. Время от времени повизгивал. В чем дело? Утром мы поняли в чем. Трюдор, как существо любопытное, привык совать нос туда, куда не следует. Заинтересовался он и тем, что копошилось в ванночке. Сунул туда нос и взвизгнул. Один из крабов схватил его клешней за отвисшую губу. Трюдор тряхнул головой, и краб полетел в сторону. Интерес Трюдора возрастал, он повизгивал до тех пор, пока в ванночке не осталось крабов. В поисках влаги крабы сконцентрировались на кухне у тети Маши и в туалете. А Трюдор глядел на нас огромными глазищами, и помахивал хвостом, удовлетворенный устроенным ночью погромом.

Мои подводные путешествия не всегда были безопасны. Однажды я в полной амуниции плыл вдоль берега моря. Меня колыхала средней величины волна. Вдруг после фазы подъема я увидел, что опускаюсь на острый рваный металлический брус. Я нырнул вглубь, чтобы не напороться животом на этот брус. Оказалось, что когда-то на этих брусьях было укреплено некоторое сооружение, может быть - причал. Неведомая сила, вроде сильного шторма, сорвала это сооружение с металлических брусьев. Рваные брусья оказались невидимыми под водой. В спокойную погоду можно было плавать, не замечая опасности. Но вот, в случае волнений в море, можно напороться на рваные металлические острия брусьев. Меня поразила беспечность администрации, считающей, по-видимому, что на этом диком пляже вряд ли кто поплывет вдоль берега, как это сделал я.

Итак, я с удовольствием занимался подводным плаванием, Леночка заползала в воду по колена, а мама, как клушка, кудахтала над ней: как бы Леночка не залезла глубоко, как бы она не хлебнула соленой воды, как бы она не простудилась и другие многочисленные как бы.


Еще через год мы получили путевку в Геленджик и отправилась туда отдыхать. Мама постоянно оберегала Лену от меня "не дай Бог, бесшабашный папаша окунет дочку в воду с головкой!" Я ловил момент, чтобы научить Леночку плавать, Наконец, этот момент представился. Мама пошла в аптеку за какими-то лекарствами. Я напялил на Лену маску, сунул ей трубку в зубы и сказал:

- Нагни головку в воду и дыши через трубку.

Леночка быстро усвоила первый урок.

- Ой, как интересно - заверещала она - еще! Еще!

Я взял у соседней семьи детские ласты, надел их Леночке, попросил опустить голову в воду и приподнял ее так, чтобы она с моей помощью повисла параллельно поверхности воды.

- Ну-ка, Леночка, пошевели ножками.

Лена пошевелила ластами, и я на секунду отпустил ее. Лена испугалась, но через несколько секунд уже просила меня повторить фокус. Мамы долго не было. Лена научилась висеть на поверхности воды в маске, шевеля ластами. Когда появилась мама, мы с Леной промолчали о наших достижениях, чтобы она не ругалась. На следующий день я купил ей ласты, новую маску, трубку, и, когда мама опять куда-то ушла, мы снова повторили уроки плавания. На этот раз она поплыла, правда, голова у нее была под водой, и дышала она через трубку. Я остановил ее, снял с нее маску и трубку и попросил повторить заплыв уже без трубки и маски. Лена поплыла. Через полчаса она уже во всю плавала, имея из амуниции только ласты. Когда появилась мама, она чуть не упала в обморок, увидев, как Лена плывет рядом со мной к волнорезу, размещенному вдоль берега.

Надо сказать, что эксперимент с обучением плаванию я повторял в жизни еще несколько раз, научив плавать взрослых людей. В основе способа три важных фактора. Первый: надо, чтобы человек перестал бояться воды. Для этого нужна маска и трубка. Человек стоит по грудь в воде и опускает голову в воду, дышит через трубку. И безопасно, и привыкает к воде, наблюдая, как плавают рыбки. Второй: человек, расположенный параллельно воде, с головой, опущенной в воду, и чуть-чуть шевеля ластами, не тонет. Он висит, как в воздухе. Дыхание при этом обеспечивается через трубку. Третий: человек, энергично работающий ластами (работая ногами, как ножницами), не тонет и с поднятой головой, если он вдохнул воздух в легкие и шевелит руками (по-собачьи). Регулируя количество воздуха в легких, и работая ластами, человек не тонет, он плывет, плывет для начала к берегу. Немного освоившись - и от берега. Как правило, два-три занятия по тридцать минут с полным доверием к инструктору, и человек научился плавать. Сначала с ластами, а потом и без них.

Когда Лена окончательно освоилась, мы с ней, не обращая внимания на маму, поплыли вдоль берега моря. Лена впереди, я сзади - на подстраховке. У меня родилась задорная мысль - нырнуть, проплыть под Леной и вынырнуть у нее перед носом. Я нырнул. И тут я увидел, как что-то большое быстро приближается к моей башке. Это был большой камень, который я таранил своей изобретательной головой. Камень был весь в острых ракушках, а я, к счастью, в маске. Я успел отвернуться и врезал в камень виском, закрытым резинкой от маски. Тем не менее, я вынырнул весь окровавленный. Я крикнул Лене, чтобы она возвращалась, а сам спешно поплыл к берегу, вышел на твердь земли и побежал в медпункт. Когда я перевязанный возвращался домой, перепуганная мама удивилась:

- Это кто тебя так под водой клюнул?

- Это не меня, это я клюнул, но неудачно.


В троллейбусе


Мы с моей, тогда еще только подругой, Галочкой ехали в троллейбусе. Я, в порядке подготовки к зарубежной командировке, только что окончил курс английского языка и весело демонстрировал свои знания Галочке. В ВУЗе Галочка тоже изучала английский язык и, естественно, понимала смысл того, что я говорил. А говорил я о том, что вот сейчас мы зайдем в магазин, купим бутылку вина, придем к ней в гости, выпьем эту бутылку, после чего ... и дальше я рассказывал о том, после чего семья увеличивается как минимум еще на одного человечка. Галочка хохотала. В конце своих словопрений я сказал Галочке, что я должен на ней жениться. (I mast to marri). Одна из впереди сидящих девушек вдруг повернулась ко мне и сказала:

- После mast to не ставится.

- Девушка - ошарашенный неожиданностью, спросил я - а все остальное можно?

- Можно, можно - спокойно ответила она - если вы действительно надумали жениться.


Череп


Я сидел в кресле троллейбуса и безразлично наблюдал за тем, что происходит там, мимо чего проезжает троллейбус, обращая иногда внимание на то, что сидит, стоит и ходит рядом в троллейбусе. Впереди сидел мужчина с абсолютно лысой головой. Абсолютно, это значит, что голова у него была похожа на большой бильярдный шар. И цвет у этого шара был белый, как у бильярдного. Рядом стояли и щебетали четыре девчонки, из разговора которых я понял, что они студентки мединститута. Вдруг у одной из девчонок из рук выпал троллейбусный билет и, планируя из стороны в сторону, как осенний лист, нашел, наконец, твердую опору. Только лист падает на землю, а билет нашел эту самую твердую опору на бильярдном шаре мужчины. Билет был белый и шар был белый тоже. Найти теперь этот билет было так же трудно, как найти черного кота в абсолютно черной комнате. Девушка весело щебетала, держа в руках уже отсутствующий у нее билет, и все бы было ничего, если бы вдруг в вагон не вошел контролер и потребовал у пассажиров приготовить билеты. Девушка, естественно, заахала, заохала. Вместе с ней заахали и заохали ее подруги и стали вчетвером искать билет. Искали под ногами, на моем костюме, спрашивали соседей. Я сидел и думал, как бы сказать девчонкам, где находится потерянный билет, да так, чтобы они поняли, а все окружающие - нет. "Ага! Они же медики". Когда расстроенная девушка встретилась со мной взглядом, я коротко сказал:

- На черепе.

И в тот же момент четыре ручки молодых студенток одновременно шлепнули по черепу абсолютно лысого гражданина.

- В чем дело девушки? - удивился гражданин.

- Простите, это мы за билетом.

- За билетом? - не понял мужчина - ну, что ж, заходите, если еще чего надо.

И мужчина заулыбался.


Московские туалеты


Одной из проблем, которые приходится решать командировочным в Москве, это поиск туалета. И, сами понимаете, решать эту проблему приходится в срочном порядке и в весьма напряженном психофизиологическом состоянии. В Москве, там где Главтелеграф с крутящимся глобусом наверху, поперек улицы Горького есть улица, название которой я, как говорится, не знал, да забыл. На этой улице я вдруг обнаружил "Театральное кафе". "Вот" - думаю - "где я перехвачу чего-нибудь, а заодно и на артистов погляжу". Зашел. Знакомых артистов нет. За соседними столиками сидят "артисты" с соседних рынков грузино-армяно-азербайджанской внешности. Выпил фужер сухого вина, съел чего-то и продолжаю сидеть. А вдруг сейчас войдет какая-нибудь Лучко или Гурченко и скажет "Здравствуйте Паша, Угостите шампанским, пожалуйста". Размечтался, в общем, по лицу блаженная улыбка расползлась. Но не надолго. Чувствую я, что внутреннее содержимое моего молодого организма энергично просится наружу. Я расплатился, поискал в кафе туалет. НЭТУ. Выскочил из кафе, перебежал улицу, зашел в какую-то диетическую столовую. Тоже нэту. Увидел напротив какую то закусисочную. Опять нет! Так, перебегая с одной стороны на другую, я постепенно приблизился к этой самой улице Горького. Дальше хода нет. Прямо передо мной центральная Московская улица Горького, справа маленький магазинчик, а слева подъем на горку, а на этой горке здоровые металлические ворота. Вдруг мимо меня проезжает большой грузовой автомобиль, бибикает, ворота со скрипом открываются, и машина въезжает за ворота. Я проскакиваю за машиной, быстро проделываю определенные операции, не особенно поддаваясь блаженному состоянию, и выскакиваю за ворота на улицу. Ворота со скрипом закрываются, и я спускаюсь по горке вниз прямо на улицу Горького. Только подойдя к тротуару, я обнаруживаю, что через этот тротуар на проезжую часть улицы бодро течет ручеек. Оборачиваюсь. Течет из-под металлических ворот, а горка, по которой я взбирался к воротам, есть не что иное, как крыша комфортабельного сооружения, на котором крупными буквами написано его название. Читаю: "ТУАЛЕТЫ".


Интересную картинку мы наблюдали с Глебом Шишковым в туалете на Курском вокзале. Поезд пришел в семь ноль, ноль, и мы зашли в туалет, расположенный рядом с вокзалом, в надежде найти там розетку для электрической бритвы и кран с холодной водой, чтобы умыться и привести свои сонные физиономии в порядок.

Когда мы туда вошли, мы поняли, что наши надежды побриться не оправдались - розеток не было. Зато увидели интересную картину: на мокром полу валялось что-то лохматое, уткнувшись носом в пол, и дышало. При нашем появлении оно заворчало, потом встало в стойку орангутанга, и, наконец, с трудом встало, дрожащими руками пошарило по карманам, нашло там нечто. Этим нечто оказалась наполовину выпитая четвертинка водки. Оно попыталось совместить горлышко бутылки с входным отверстием своего хлебоприемника. Не получилось. Процедура оказалась затруднительной. Это тебе не космические аппараты состыковывать - тут думать надо. Оно подумало. Сосредоточилось. И... снова промазало. Но, как говорится, "упорство и труд все перетрут". На третий раз получилось. Попал. Живительная влага забулькала к месту назначения. Оно выпрямилось, отряхнулось, умылось, причесалось, поправило галстук и превратилось в элегантного молодого человека с изысканными манерами.

- Разрешите пройти - сказал молодой человек Глебу и проследовал мимо него на выход легкой, мягкой походкой воспитанного интеллигента.


Про котов


Когда наша семья в составе я, моя жена Галочка и дочка Леночка жила в Канавино на улице Совнаркомовской, у нас четвертым членом семьи всегда жил какой-нибудь кот. Уклад жизни у нас был свободный, и поэтому кот всегда имел возможность погулять, задрав хвост, по подвалам. Из-за этой любви к свободе все коты, как правило, кончали не своей смертью.

Помню одного из них, Тяпу. Мы его звали Анатяпий Васильевич, или просто Анатяпий. Так вот, Анатяпий повадился на кошачьи спевки еще, будучи достаточно молодым. Однажды он явился домой, держа хвост трубой. "В чем дело?" - подумали мы - "возгордился что ли?". Заглянули и увидели то, что привело нас в гомерический хохот. Несмотря на соболезнование Анатяпию, не смеяться мы не могли. Дело в том, что, у него была содрана шкура на несколько сантиметров длины хвоста, с самого его основания, начиная с того места, где начинается его срам. Мы представили себе, как наш неудачливый Дон Жуан задрав хвост удирает от зрелого, опытного кота, а тот поставил себе целью вырвать у Тяпы из под задранного хвоста то место, которое не дает молодому котишке покоя и стимулирует опасные его походы в компанию кошек. Старый котяра решил лишить Анатяпия и желания, и вообще какой-либо потребности посещать кошачьи сходки. Проворство молодого Тяпы уберегло его от жестокого наказания. Опытный, но не достаточно проворный котяра, не дотянулся буквально 1-1,5 сантиметра до вожделенной добычи и отхватил у Анатяпия клок шерсти под хвостом. Анатяпий долго после этого ходил, задрав хвост трубой, пока рана не заросла.


Попадался в нашем семействе и глупый кот, который никак не мог понять, что в туалет надо ходить в определенное место. Мы долго с ним мучались, а он также долго гадил у нас в квартире по углам. На семейном совете мы решили, что жить этому коту надо в деревне. Вот я и решил продать его. Не отдать - это, говорят, погубит животное, а именно продать, продать за сколь угодно низкую цену. Была зима, был мороз. Я притащил замерзшего кота в корзине на Канавинский рынок, подошел к торговкам живностью и крикнул:

- Женщины! Кому в деревне мыши надоели? Продаю кровожадного кота за рубль.

Одна деревенская баба, продававшая кудахтающих куриц, позвала меня.

- Я возьму. Давай сюда. Вот те рупь.

Я отдал ей кота в освободившуюся от проданных куриц корзину, замотал его в какую-то тряпку, чтобы не убежал, и хотел, было уже уходить, но жалкий вид кота остановил меня.

- Так ты, мамаша, сколько времени тут торговать собралась?

- А вот щас последних двух курей продам и пойду.

- А почем продаешь?

- По пять за штуку.

К женщине подходили покупатели и спрашивали:

- Почем курица?

- Пять рублев.

- За четыре пятьдесят отдашь?

- Не, только за пять.

Покупатели подходили, приценивались и уходили, а кот мерз. Я снова подошел к женщине.

- Вот что, дай-ка я продам твоих куриц.

- Попробуй.

Я встал рядом и заорал:

- Подходите граждане, товарищи, берите несушек.

- Почем? - спросил пожилой мужик.

- По пять.

- А за четыре с полтиной?

- Бери.

- Нет, нет - затрепыхалась женщина.

- Бери, бери - говорю - чего курицу слушать. А ты помолчи - обратился я к женщине - получишь свои пять, не беспокойся.

- Это как это, как это?

- А вот так. Бери дед вторую. Видишь, по дешевке отдаю.

Мужик взял куриц, отдал мне девять рублей, я добавил туда рубль, полученный от бабы, и отдал ей десять рублей.

- Ну как, довольна?

- Довольна, довольна. Больно ты шустрый, парень - и стала собираться в дорогу.

- Слушай, женщина, с тебя копейка или две.

- Это за что?

- За кота. Чтобы его деревенские собаки не загрызли. Примету знаешь?

- Знаю, держи вот две копейки. Только, если мышей ловить не будет, я его сама к собакам выброшу.

- Ничего, он постарается.

Я подошел к телефонной будке, сунул в автомат только что полученные две копейки и сообщил своим домашним:

- Все в порядке. Кота загнал. По дешевке.


В бане


Из парной в предбанник выходили красные, распаренные мужики и рассаживались на лавках. Отходили. В углу отжимал в ведро тряпку банщик и чего-то ворчал в длинные, как рыжая мочалка, усы. Вдруг он повернулся к только что вышедшему из парной голому мужику и заорал:

- Ты че ввалился! Вся ж...а в мыле! Иди, смойся, не вишь, с тея тикет! А то вылетит хто из парной, посклизнется и хряснется!

Мужик с намыленной задницей ушел смываться, кто-то гоготнул ему вслед, а сухощавый гражданин с красной полоской от очков на переносице многозначительно заметил, глядя на банщика:

- Уместнее было бы сказать: упадет. Сказано это было настолько спокойно и веско, что голая публика на момент замолчала. Банщик повернулся, хотел что-то возразить, но, встретившись взглядом с сухощавым, осекся и, махнув рукой, обиженно отвернулся в свой угол.

И только круглолицый дядя, отдуваясь и поглаживая себя по животу, равнодушно произнес:

- А чего тут спорить? Одно из двух - упадет или хряснется.

Публика вновь загоготала.

В это время в предбанник ввалился только что смытый мужик и, поскользнувшись, смачно шлепнул голой задницей по мокрому кафелю.

Голая публика взорвалась хохотом, а банщик поглядел на сухощавого и тоном победителя сказал:

- Ну что? Упаде-е-ет, упаде-е-ет. Я же сказал - хряснется. Вот он и хряснулся! Хохотали все, в том числе, и сухощавый.


Лева


Вы заметили, что некоторые люди, когда что нибудь обдумывают, ходят взад - вперед, например, по комнате? Не все, но многие. Такой вот и я. Но я хожу не только по комнате. Я просто хожу по разным делам, на работу, с работы, в магазин, к друзьям в гости и так далее. И когда я хожу, я всегда что-то обдумываю, выдумываю, формулирую. Сел - заснул. Когда наступали времена научно-технических отчетов, статей в журналы или стихов и рассказов для художественной самодеятельности, я хожу, обдумываю по дороге и, когда сажусь писать, в голове уже все готово. Так за два-три дня появлялись фолианты научно-технических отчетов в 150-200 страниц, так возникали основные идеи будущей кандидатской диссертации.

Так вот, однажды я шел из института (ЦНИИ - 11) домой. А жил я прямо за институтом на улице Кемеровской. Выйти из института, пройти по Арзамасскому шоссе мимо завода им Фрунзе, повернуть направо на улицу, ведущую к мясокомбинату, пройти вдоль высокого забора завода Фрунзе и вот она - наша улица за поворотом. Я шел вдоль этого высокого забора в той самой глубокой задумчивости, пытаясь мысленно изобразить уравнение теплообмена между окружающей средой и двумя контактирующими телами с внутренними источниками энергии. В руках у меня была какая-то папка с бумагами. Я шел и смотрел в основном на свои ботинки и на дорогу впереди ботинок метра на полтора впереди. Вот я посмотрел вперед и... обомлел.

Метрах в двадцати от меня сидел настоящий лева с гигантской головой, обрамленной огромной шевелюрой, с хвостом, на кончике которого красовалась пушистая метелка. С этого момента я не контролировал свои действия. Организм сам выбирал оптимальные решения. Кто сказал, что мы не от обезьян? Обезьяний инстинкт подбросил меня в прыжке. В воздухе я повернулся на сто восемьдесят градусов. Еще не приземлившись, замолотил ногами на самых высоких оборотах, и, когда они коснулись земли, в сторону левы полетели ошметки вперемежку с искрами от обгорелых подметок и рассыпавшиеся из головы уравнения, а сам я полетел от левы со скоростью олимпийского чемпиона на дистанцию сто метров.

Через несколько секунд этого спурта стало возвращаться сознание, и я услышал глухие удары лап об землю догоняющего меня левы и характерное.

- Гав! Гав!

"Стоп! Левы не гавкают! Они рычат и чавкают".

Я остановился. Лева - тоже. Я повернулся к нему. Лева изучал меня большущими глазищами.

- Зд... д... равствуй, Лева. Ты чего меня так напугал? Откуда ты такой взялся? Ведь таких собак не бывает.

- Лева разочарованно посмотрел на меня - догонялки кончились - фыркнул и пошел от меня прочь.

Я медленно приходил в себя, глядя вслед этому могучему и добродушному существу. Лева зашел за угол, и я услышал звон брошенных ведер и визг женщины.

"Ага, догонялки продолжаются".

Я зашел в проходную завода им. Фрунзе и сказал, что у них собака сбежала.

- Знаем. Нам уже с поселка только что звонили. Это Цезарь. Вымахал с медведя. Вот его ребята под-льва и постригли. Сладу с ним нет. Любые цепи рвет.

Оказывается, Цезарю надоело торчать на одном месте. Он сорвал цепь, перемахнул через забор и пошел гулять по немноголюдным улицам.

Я снова пошел домой по дороге, собирая в голове рассыпавшиеся уравнения теплообмена.


Упарился


Я вспомнил эту историю совершенно случайно. Увидел однажды широкую физиономию Васи Кузмина и вспомнил.

Я сидел в узком коридорчике, ведущем в предбанник, и ожидал своей очереди. В голове было пусто. Ни о чем не хотелось думать, кроме того, что в очереди передо мной осталось двадцать человек, а через пятнадцать минут останется десять, а еще через десять... В общем, я занимался тем, чем должен, по моему мнению, заниматься каждый человек, не заглядывавший в баню в течение трех - четырех недель.

До меня оставалось человек пятнадцать, когда ко мне подошел человек небольшого роста с небритой бородой и хлопнул меня по плечу.

- Здорово, дружище. Мы с тобой где-то встречались.

Я посмотрел на его широкое лицо, густые брови, прямой нос.

- Да, да, вспоминаю. Мы с тобой, очевидно, вместе учились в школе. Ты в какой школе в пятом классе учился?

- В сорок восьмой.

- Ну, точно. Я тоже там до седьмого класса учился. Помнишь - я тебе еще картошкой по лбу закатал?

- А...ха...ха. Помню. Как же. Ты... Пашка?

- А ты этот... как тебя.

- Ну, ну, тот, который тебя слезоточивым газом... а ты чихать начал.

- Ну, конечно, вспомнил. Ты Васька Кузьмин.

- Точно. Ну, а сейчас как? Где учишься? Работаешь?

- Окончил университет. Теперь в НИИ работаю. Инженером.

- Ага, значит, интеллигенция.

- А ты?

- Я - рабочий класс. В вечернем техникуме учусь. Время в обрез. Женился. Не вздумай жениться - самое, знаешь, ли прекислое занятие, так сказать, собственноручное уничтожение всех моральных и физических сил. Вот, к примеру, моя жена - изумительный человек, прекрасный, добрый, великолепный...когда спит, а когда проснется - грр... аж поджилки трясутся. Как досуг проводишь?

- Да вот, только-что из дома отдыха. Уехал 64 кг, приехал - 67. На три килограмма поправился.

За разговором не заметили, как подошла очередь. В зал входили уже старыми друзьями.

- Люблю попариться, - широко улыбаясь от удовольствия, проговорил он. - Ну, интеллигенция, гни спину, сейчас мы ее взмыливать начнем.

С первого прикосновения его руки я почувствовал, что жить мне осталось не более двух часов. Намыленная мочалка ездила по моей спине, имея, кажется, своей целью содрать с меня мою единственную, драгоценную шкуру.

- Как? - весело гремело сверху.

- Давай, давай, - скрипел я, выпучив глаза и стараясь придать своему голосу побольше веселой твердости. Давай, давай.

Кончилась пытка тем, что, ошпаренный кипятком, я отскочил и сказал:

- Х...Хватит!

- Что, не терпишь? А я вот люблю. На мочалку. Твоя очередь.

Я взял в руки мочалку и изо всей силы ожесточенно проехался по спине моего мучителя и, не удержавшись, дал ему такой подзатыльник, что он плюхнулся в круглую шайку не менее круглой физиономией.

- Ап...чхи, - сказал мой товарищ. Не дергайся, а то сдачи получишь.

- Ап...чхе, - передразнил его ехидный лысый гражданин.

Я прилагал максимум усилий, чтобы содрать хотя бы жалкий сантиметр его превосходной слоновой кожи, но все мои попытки были тщетны. Я был в отчаянии. Надо же было проучить моего мучителя.

"Любишь попариться", - подумал я и окатил его ледяной водой.

Эффект был замечательный. Вася взбрыкнул, и из-под его руки вылетело туалетное мыло, которое, описав дугу, приземлилось как раз на середине лысины ехидного гражданина. Я был в восторге, если можно так назвать острое чувство реализованной мести.

- Спасибо, - сказал ехидный мужчина, - вы очень любезны. Да будет вам известно, что я уже пятнадцать лет не взмыливаю свою шевелюру. Так что ваша услуга не имеет для меня практического смысла.

Вася долго извинялся и извиняясь чихал столько же, сколько извинялся, и вскоре мы с ним отправились в парную. В парной мне досталось еще больше. Первый же ковш воды ударил струей пара в мою несчастную голову, и я сидел, как манекен, почти ничего не соображая, а Вася тем временем неистово хлестал меня старым истрепанным веником, на котором почти не осталось листьев, зато прекрасно сохранились прутья.

Моей единственной мыслью было - вытерпеть. Что значит гнилая интеллигенция? Нет, брат! Нас грубой силой не возьмешь! Мы вас выдержкой.

Эта процедура повторялась пять раз.

- Держись, интеллигенция. Это тебе не интегральчиками играть, - рычал Вася. - Тут система нужна.

Из бани я выходил, как из могилы. Очухавшись, встал на весы. Три килограмма, накопленные в доме отдыха, как водой смыло.


Хватит прыгать там, где думают


В 1967 году я, председатель культмассовой комиссии, член профкома института ГНИПИ, бессменный конферансье на всех институтских вечерах, уже в тридцать пять лет от роду, произнес многозначительную фразу "Можно прыгать там, где прыгают, можно думать там, где прыгают, можно думать там, где думают, но нельзя все время прыгать там, где думают". Эта фраза и обозначила резкий поворот в моей жизни. Я напечатал все, что знал в толстый кондуит, назвал его "Измерение СВЧ мощности в коаксиальных трактах. (кандидатский минимум)", приклеил на заглавном листе одну из своих шутовских фотографий, где я изображал серьезного человека с папкой в руках. Фотография была из серии тех, которые когда-то, в студенческие времена, делал мой товарищ Жора Деньгин, а я, вооружившись шляпой и папкой, изображал различных персонажей от убитого объективной реальностью алкаша до, улыбающегося во всю фотографию, весельчака. На этой фотографии был изображен сверхсерьезный и не менее тупой гражданин, лики которых очень часто мелькали в различных административных кабинетах. Внизу, под фотографией, я написал "Середняк пошел в аспирантуру", показал кондуит своим товарищам, а потом сказал:

- А теперь смотрите, как это делается.

Я показал один из экземпляров кондуита Члену-корреспонденту Академии Наук Валитову Рафкату Эмирхановичу, бывшему тогда заведующим кафедрой в Харьковском Госуниверситете. Тот посмотрел кондуит, выслушал мои грандиозные планы по построению материальной базы Коммунизма по отдельно взятой научной теме и сказал:

- Я согласен быть вашим руководителем

На этом наше сотрудничество и закончилось до того самого момента, когда я, собирая отзывы на свою диссертационную работу, поймал его в Москве, и он, выслушав мои сбивчивые объяснения, подписал в лифте, между пятнадцатым и шестнадцатым этажами, заранее заготовленный мною, отзыв руководителя моей работы. Я выскочил из лифта двадцатипятиэтажного дома, так и не узнав, на каком же этаже живет мой руководитель. Но это было потом. А пока я спустился с подмостков самодеятельной сцены и поступил в очную аспирантуру при институте, и... меня тут же выбрали секретарем партийной организации отделения. Означало это на практике то, что вертеться я продолжал с той же скоростью, только теперь не за зарплату старшего инженера, а за сто рублей аспирантской стипендии и в ущерб трехгодичному сроку, отпущенному для подготовки диссертации.

Через год, понимая, что так я просажу весь свой срок, я явился в кабинет секретаря парткома института, Бориса Петровича Морозова и заявил ему про то, где можно прыгать, а где надо думать, естественно, в мягкой форме. Борис Петрович огорчился и отпустил меня с общественной загрузки на все четыре стороны. Зная свой неусидчивый характер и полагая, что я обязательно суну нос туда, куда не следует, и меня снова засосет в круговорот каких-нибудь интересных общественно полезных мероприятий, я решил обрезать всякую возможность таких поворотов. Будучи аспирантом очником, я поступил на полставки ведущего инженера СКБ на недавно созданном заводе РИАП.

Я даже не понимал, в какую канитель я попал. Начальник СКБ завода РИАП Борис Григорьевич Матвеичев тут же назначил меня главным конструктором основной разработки, выполняемой в лаборатории. Особенностью этой разработки было то, что сроки, отпущенные на нее, кончались, а то, что было смакетировано, походило на эксперимент любопытствующего весельчака в части разработки одного из узлов будущего прибора - рупорной антенны. Прибором вообще не пахло. И я включился в работу, забыв обо всем, о семье, о диссертации, об отдыхе и, вообще, о себе. Через полтора года работа по разработке измерителя плотности потока энергии взамен выпускаемого тогда серийно прибора ПО-1 была закончена. Заканчивался и срок моей аспирантуры. И тут Борис Григорьевич предложил мне стать начальником лаборатории в СКБ. В это время начальник основной лаборатории СКБ, где я работал, Бодров Евгений Алексеевич, был назначен главным конструктором завода и я полагал, что именно эту лабораторию мне и предлагают. Я сам активизировал свой перевод из ГНИПИ в СКБ, перевод из очной аспирантуры в заочную, что давало продление аспирантского срока еще на один год, и, когда все эти формальности были позади, я в веселом настроении явился в кабинет Бориса Григорьевича Матвеичева. Все уладилось. Теперь моя производственная работа и моя диссертация - фактически одно и то же.

- Ну, что? Готов? - Спросил он меня.

- Так точно, готов - ответил я.

- Тогда приступай к своим обязанностям в лаборатории микроэлектроники. Ты наверное знаешь, там Буланкина Виктора Дмитриевича секретарем парткома завода выбрали, место начальника освободилось.

Я раскрыл рот, но Борис Григорьевич шлепнул мне по нижней челюсти. Рот закрылся.

- А как же лаборатория сорок?

- Там Леоньев Юрий Петрович справится, а вот в микроэлектронике обстановка посложнее, кроме тебя некого.

Разворачивать оглобли было поздно. Сам уговаривал директора ГНИПИ Горшкова Александра Порфирьевича отпустить меня в СКБ. И я согласился. Вынужден был согласиться. И опять попал в болото. Дело в том, что Виктор Дмитриевич Буланкин попал в начальники из действующих офицеров и ни чего не понимал не только в микроэлектронике, но и, вообще, в радиолектронике. Он успешно решил первую задачу в организации работы - закупил оборудование, набрал народ, не очень понимающий, зачем он тут. Впрочем, последний вопрос быстро был снят, как только лаборатория по нормативам стала получать сорок литров спирта в месяц. За освоение этих сорока литров тут же взялась мужская половина творческого коллектива ( вакуумщики, механики ). Они разбавляли этот спирт очищенной дистиллированной водой по вкусу и дегустировали эту смесь перед обедом и перед ужином. Что касается женской половины (фотолитографы, монтажницы), так они, по моему, весь рабочий день закусывали. Во всяком случае, в кастрюлях всегда что-то кипело, варилось и булькало. Происходило это, по-видимому, уже давно, и люди к этому образу жизни привыкли.

Встреча творческого коллектива со своим новым начальником была своеобразна. Она была очень по похожа на ту, которую я видел в кино "Трактористы", когда бывший танкист ( его играл знаменитый Крючков ) появился в бригаде трактористов в качестве бригадира, и его встретила бригада разгильдяев песней в исполнении другого знаменитого артиста ( Петра Олейникова) "здравствуй милая моя, я тебя дождался

Ты пришла, меня нашла, а я растерялся".

В сейфе, от которого был потерян ключ, лежало золото в слитках и в проволоке для вакуумного распыления. Под колпаком вакуумной установки была укреплена пластина из платины весом сто сорок грамм. Ее оттуда не вынимали, чтобы не потерять где-нибудь в углу лаборатории и не выбросить вместе с мусором. Деревянная дверь в лабораторию запиралась таким замком, что ее можно было открыть пинком.

Поначалу сломать этот устоявшийся уклад жизни я не мог. Я был один, а их много. И более того, я сам как-то незаметно попал под каблук обстоятельствам. Помню один момент. Это было зимой. Мы, то есть мужской состав, врезали разведенным спиртом по внутренностям и пошли гулять. Занесло нас на улицу Маяковского. Одного из наших, Славу Запевалова, сильно развезло. А жил он на Маяковке. Мы загрузили его домой и пошли вниз по лесенке со второго этажа на улицу. В это время Запевалов очнулся, схватил ружье и бросился за нами. Володя Брылин, как личность самая устойчивая к спиртным напиткам, услышал шум в квартире, сразу все понял и крикнул:

- Бежим! Сейчас стрелять будет!

Володя хорошо знал взбалмошный характер Запевалова и своевременно предупредил трагедию. Мы выскочили на улицу Маяковского. Дул сильный ветер, вьюжило. На трамвайной линии стояла дворничиха с лопатой и разговаривала с милиционером. Я подошел к работнице, взял у нее лопату, вынул из кармана бутылку пива, перевернул лопату штыком вверх и использовал ее в качестве открывалки. После этого я вернул лопату и спокойно подошел к нашим ребятам и стал угощать их пивом. Удивленный Брылин спросил:

- Ты чего, знаешь что ли этого милиционера?

- Какого милиционера?

- Да к которому подходил.

Я посмотрел туда, откуда только что пришел, и к удивлению своему увидел рядом с дварничихой и ее лопатой этого милиционера, который показывал работнице на меня и, по-видимому, спрашивал ее, откуда она знает этого мужика с бутылкой пива. "Да...а...а" подумал я "мне, пожалуй хватит", и мы пошли в ресторан "Волна". В ресторане ребята оккупировали отдельный столик, заказали что-то булькающее в бутылках. Когда у меня в глазах начало двоится, я встал и коротко констатировал:

- В туалет...

Я не управлял организационными мероприятиями в туалете. Я уже не мог не только работать, но и руководить. А мероприятия проводились. Сначала из туалета сконфуженно и довольно поспешно удалились те, кто у зеркала приводил в порядок свой внешний вид, чтобы сохранить этот внешний вид таким, какой он был до туалета, затем из кабинок повыскакивали в коридор, застегивая там штаны те, кто засиделся в этих кабинах. Вылетали они под возгласы моих подчиненных:

- Хватит сидеть! Рундуки развалите! Вперед к общественно полезному труду за стойкой бара.

Я, с помощью своих товарищей, разделся, обнажив верхнюю часть тела, и сунул эту часть под кран с холодной водой. ( Горячей воды тогда в кранах не было ).

- Эх, мочалочку бы - пошутил Володя Брылин.

Придя в себя, я вытерся нижней рубашкой, оделся и, овладев здравомыслием, закруглил гулянье.

Надежды "творческого" коллектива на продолжение развеселой жизни не оправдались. Оказалось, что надо срочно разрабатывать микросборки частного применения для разработок СКБ, осваивать новые техпроцессы для внедрения в производство на заводе РИАП разработок ГНИПИ и, наконец, создавать в составе лаборатории участок мелкосерийного выпуска разработанных микросборок и СВЧ узлов. А в перспективе предстояло создавать на заводе цех микроэлектроники, который в дальнейшем стал одним из главных, наиболее оснащенных цехов по изготовлению интегральных микросхем в шестом главке МПСС. А началось развитие производственной базы микроэлектроники на заводе с создания участка по изготовлению термисторных вставок для СВЧ преобразователей, которые я разрабатывал еще будучи в ГНИПИ и которые составляли весомую часть моей будущей диссертации. Руководителем участка по обеспечению завода вставками я назначил своего товарища Ивана Николаева, которого сразу же прозвали Ваня Вставкин. В общем, прошло полгода, и коллектив лаборатории преобразился. Достаточно сказать, что однажды в двенадцатом часу ночи этот коллектив взвыл, прекратил работу и, как в демократическом обществе, объявил о начале собрания.

- Мы не можем больше так работать - возмущались женщины - у нас дети дома, мужья дома, а мы здесь вкалываем. Вам, Павел Павлович, может быть все это и нравится, а нам - нет.

Нужно было что-то отвечать.

- Знаете что, девчонки, есть несколько вариантов: Первый - вкалывать и выполнить к сроку работу. Объем работ вы знаете. Второй - Не вкалывать и выполнить к сроку работу. Третий - не вкалывать и завалить порученное дело. Если вы выбираете третий вариант, идите домой. Я не имею права вас держать, но я останусь и буду стараться. Кто хочет остаться со мной, оставайтесь. Остались все.

Напряжение росло, и вместо того, чтобы заниматься разработкой новых микроузлов, нас все больше и больше сносило в работу по обеспечению завода уже разработанными узлами. Я прекрасно понимал, что это путь не мой, что я уплываю в чистое производство. И, как всегда, когда серое вещество напряженно ищет выхода, оно, как бы случайно, его неожиданно находит. Однажды Володя Рождественский, наш инженер по фотолитографии донес мне о том, как один философствующий инженер из ГГУ Дубницкий распространялся, что мол он скоро будет начальником строящегося цеха микроэлектроники на заводе РИАП, и сам Шаров будет у него ботинки чистить.

- Стоп, Володя! Ну-ка, повтори, что это говорил Дубницкий.

Володя повторил.

- Володя, немедленно ко мне этого Дубницкого.

- Павел Павлович, так ведь он просто нахал.

- А мне как раз такой нахал и нужен.

Когда этот, рвущийся в начальники, Владимир Дубницкий появился у меня в лаборатории, я сразу же назначил его начальником производственного участка вместо мученика Вани Вставкина, сделал его куратором строительства нового цеха микроэлектроники на заводе. Потребность в бурной деятельности, стремление к значительности быстро повысило его рейтинг в борьбе с Шаровым за право руководить микроэлектроникой на заводе. Когда на эту тему у меня зашел разговор с заместителем директора по кадрам завода, я сказал:

- Чего вы думаете? Вот кто вам нужен - Дубницкий. Человек, понимающий ведущую роль производства. А вы зациклились на нас, интеллигентах. Берите его в цех. И его взяли...вместе с моим производственным участком. Я облегченно вздохнул и мы с Володей Дубницким пошли в кафе на площади Горького. Только с одним условием решили мы - пить только сухое, поскольку работы много и надираться нельзя. Взяли бутылку 0,7 сухого вина.

- Ну, Володя, за твои успехи! По сухому!

- По сухому.

И мы выпили по фужеру вина.

- Еще по сухому?

- Еще по сухому.

Прошел час. На столе уже стояло три пустые бутылки 0,7.

- Еще по сухому?

- Еще по сухому.

Когда на столе и под столом выстроилась батарея из семи бутылок, а язык стал заблуждаться в словах разговорной речи, мы встали и двинулись вниз по Свердловке, чтобы проветриться. Где-то на Лыковой Дамбе мы налетели на какого-то мужика, который проводил нас веселым хохотом. "Почему он смеется?" - подумали мы. Только на следующий день мы узнали почему. Потому что этот мужик был заместителем директора завода РИАП по кадрам, а мы, как раз, и были те самые кадры.

Итак, одна головная боль в сторону. Теперь все силы можно бросить на разработку. А там полный завал. Женя Баймуратов разработал термопарные преобразователи СВЧ мощности. Мы освоили технологию их изготовления. Неудачно. Измерители мощности с этими преобразователями не отвечали требованиям технических условий. А срок внедрения кончался. Началась напряженная работа по поиску ошибок. Однажды, когда выявленных дефектов накопилось много, мы с Женей Баймуратовым наметили два десятка экспериментов и начали искать. Искали долго. Под утро нашли! Утром - срочно задание конструкторам о коррекции документации, изготовление новых деталей, и вот мы уже среди регулировщиков, гоним вал. Нужна опытная партия в тридцать приборов. Еще одна ночь в напряженной работе плечом к плечу с регулировщиками. Когда дело пошло, меня вызвал к себе главный инженер завода Копылов Виктор Селиверстович.

- Так как с "Мажором"?(Это шифр измерителя мощности разработки Жени Баймуратова)

- Все в порядке. Завтра опытная партия будет готова.

- А как с твоими термисторными преобразователями?

- Сегодня пятьдесят комплектов будут готовы.

- А в плане сто.

- Будем стараться.

Копылов насторожился. Основным достоинством руководителя является умение разобраться в настроениях исполнителей и найти нужные слова для поднятия духа и обеспечения безусловного решения задач. Копылову показалось, что я несколько не уверен в том, что только что сказал. Он показал мне на мои брюки и спокойно спросил, глядя на них:

- Тут у тебя что?

Я стушевался.

- А вот эту дверь видишь?

- Вижу, Виктор Селиверстович.

- Так вот то, что у тебя тут - и он снова показал мне на мои брюки - будут в этих дверях. Понял?

И он показал, как захлопывается тяжелая дверь.

- Понял, Виктор Селиверстович. Разрешите идти?

Когда я красный, как рак, вылетел из кабинета главного инженера завода и зашел в свою лабораторию, у меня зазвонил телефон. Звонил главный инженер СКБ Сергеев Михаил Сергеевич.

- Шаров, вы ведете себя недисциплинированно. У вас застряли письма, на которые вы должны были ответить еще позавчера.

И он перечислил мне письма, о которых я в этой свистопляске оканчивающегося квартала, естественно, забыл. И тут я произнес фразу, которую запомнил на всю жизнь.

- Я, Михаил Сергеевич, пятьдесят семь часов не спал. Так что, налюбоваться на этим бумагам я еще успею.

Женя Баймуратов спросил меня:

- Это тебе кто говорил?

- Главный инженер СКБ.

- Чего-то я его не знаю.

- Ну это у которого один глаз стеклянный.

- А...а! Знаю, знаю... А что, у него только один глаз стеклянный?

Когда я появился в выпускном цехе, там прогуливалась группа руководителей, показывая новому секретарю райкома очень напряженные будни, а по сему иногда матерящихся трудящихся. Новый секретарь райкома, а это был хорошо знакомый мне Морозов Борис Петрович, бывший когда-то в ГНИПИ разработчиком приемных устройств ( группа П5-), а потом - секретарем парткома ГНИПИ, так вот Борис Петрович увидел меня и улыбаясь спросил:

- Как, Павел Павлович, тут работается? Какая разница между той работой и этой?

- Так ведь почти никакой - отвечаю - только там мы два года мусолим разработку, а за два месяца до Госкомиссии обнаруживаем вдруг недоделки. И эти два месяца, не вылезая из лаборатории, исправляем эти недоделки, а здесь полгода готовится опытная партия приборов, а за два дня до окончания срока обнаруживается сплошной брак. И вот эти два дня все стоят на ушах и исправляют недостатки.

В этом бешеном производственном ритме я совсем забыл про свою диссертацию. И вот, когда квартал закончился, завод наполовину опустел, я отпустил своих ребят отдохнуть, сидел в лаборатории и думал, что вот мол наступило это неестественно спокойное время, когда можно тормознуть и, расслабившись, обдумать житие-бытие. Вдруг зазвонил телефон. Я взял трубку. Звонил ученый секретарь ГНИПИ Селезнев, длинный, как Маяковский на ходулях, и все время шелестящий какими-нибудь бумагами.

- Это Шаров?

- Да.

- Здравствуйте, Павел Павлович. Как у вас дела с диссертацией?

- А...Э... да пока ведь ... никак.

- Как это никак? Государство на вас столько средств истратило, а вы бездельничать вздумали.

- Да нет, я не бездельничаю.

- А что же вы делаете?

- Я...э... творю.

- Так творите побыстрее. Через двадцать дней кончается ваш срок, и вы должны представить в аспирантуру проект диссертации. Ясно?

- Ясно.

- Ждем.

"Во, чертовщина! Четыре года пролетели, как один миг, а я топчусь на месте. Пора начинать". И я начал... творить. Я писал, моя секретарша Валентина Михайловна печатала, девочки в лаборатории рисовали рисунки, конструктора переделывали общие виды конструкций узлов. Через двадцать дней появился большой "кирпич". Так называли экземпляры книг диссертаций. В ГНИПИ я встретился с Кукушем Виталием Дмитриевичем, заведующим кафедрой СВЧ, председателем ученого совета Харьковского института радиоэлектроники. Вручая ему "кирпич", я сказал, что руководитель у меня Член-корреспондент АН СССР Валитов Рафкат Амирханович. Имя Валитова свалило бы любого, а Кукуш был фактически его ученик, и мне было немедленно назначена предварительная защита. Началась интенсивная работа. Туалет коммунальной квартиры был заполнен моими черновыми набросками. Соседи по коммунальной квартире были очень довольны дармовой бумаге, несмотря на то, что наброски мои были не двусмысленно черновыми.

Вскоре подошел срок предварительной защиты, созрел и я. И вот я в Харькове. Две недели научная элита кафедры СВЧ института изучала мой труд, а я все это время жил в отдельной комнатушке институтского общежития, и каждое утро начинал с бутылки пива и очень уж понравившегося мне украинского сала с хлебом. Вечер кончался тем же. Пробовал я и Венгерское сало с коричневой корочкой, но белое украинское мне понравилось больше. Когда я пришел на предварительную защиту, местные ребята похохатывали надо мной.

- Вы, товарищ Шаров, за две недели совсем в колоритную украинскую фигуру превратились.

Защита состоялась. Рекомендовано сократить "кирпич" в два-три раза. Я приехал домой, заглянул в зеркало и сразу все понял. " Вот это хариус! Так вот почему они меня колоритной фигурой называли". Из зеркала на меня смотрела толстая, лоснящаяся, белая свиная харя. Без пятачка, но свиная.


Усан


Где-то году в семидесятом у меня, тридцативосьмилетнего молодого человека подошла очередь в магазине. Я залез в карман, вытащил оттуда трешницу и протянул продавцу. В обмен продавщица протянула мне бутылку вермута и стала отсчитывать сдачу. В это время я почувствовал спиной чей-то жесткий взгляд. Если говорить точнее, спина тут была ни причем, просто по мне прошлось какое-то напряжение и мне захотелось обернуться. Я резко обернулся и глаза в глаза встретился с сухощавым, таким же, как я, молодым человеком. Сначала у нас в глазах промелькнуло что-то вроде вспышки, потом удивление. Передо мной стоял "Усан", Генка, знакомый по годам детства.

- Усан - удивленно спросил я?

- А ты Шарик? - в свою очередь спросил Усан.

Последний раз мы виделись с ним, когда нам было лет по двенадцать, но узнали друг друга сразу.

- Сдачи будете брать, или как? - проверещала продавщица.

- Будем, будем - сказал я и забрал отсчитанные ею рубль с копейками.

- Ну, как ты?

- А ты?

В общем, разговор людей, не знающих о чем разговаривать.

- Усан, так где ты сейчас живешь? - попытался я за что-то уцепиться, чтобы начать разговор.

- Во-первых, я сейчас не Усан. У меня теперь кликуха другая. А живу я нигде, или вернее - везде.

- Как это?

- Гастролер я.

- Гастролер? - я попытался переварить неожиданную информацию - так значит, ты пристроился ко мне сзади, чтобы освободить меня от...

- Ну.

- Во, поворотики! А я тебя сразу почувствовал... затылком. Ну и как? Не надоело...хулиганить?

И нас унесло в воспоминания. Во время Великой Отечественной Войны мы жили в главном жилом доме макаронной фабрики. Пятиэтажный дом этот на Арзамасском шоссе (ныне проспект Гагарина) до сих пор, кажется, не изменился. Разница только в том, что тогда мимо него дребезжа громыхали трамваи, а сейчас по широкому проспекту Гагарина снуют автобусы, троллейбусы и расплодившиеся, как тараканы, частные легковые автомобили. За нашим домом, если смотреть со стороны шоссе, спряталась за металлическим забором собственно Макаронная фабрика. Рядом с домом, и тоже не изменилось - здание военизированного отряда НКВД. Между территорией этого отряда и макаронной фабрикой - узкий проулок, который вел к одноэтажным деревянным баракам, где проживали работники и работницы макаронной фабрики. Сколько было работников, столько у них было пацанов. А пацаны - это мы. Мы, пацаны из главного дома макаронной фабрики, были мастера по изготовлению различного холодного вооружения для детских игр. Например, из обручей от бочек мы делали классные сабли и мечи. Закаливали их, а потом сражались между собой. Шутки шутками, но творческая мысль привела нас к изготовлению кастетов. Отливали их из свинца в деревянных формах и обрабатывали напильниками. Верх творчества - обитые медными листами поджиги и даже пушка из трубы в несколько сантиметров в диаметре, которая стреляла шариками от подшипников. В конце войны в подвале дома, там, где в 1942, 43 годах было бомбоубежище, поселилась семья Генки. Усан был тихий, забитый мальчишка. Он не участвовал в наших потасовках, не обладал теми творческими способностями, о которых я говорил выше.

Время было тяжелое. Наводить порядок было некому, поэтому очень многие из бараковских пацанов стали заниматься воровством и грабежами. Появились рецидивисты "Бобер", "Чапай", возникающие дома на короткий промежуток времени и снова пропадающие за решеткой. Из главного макаронного дома по кривой дорожке пошел только Виталий Маркелов. Это я знал. Но то, что эта волна захлестнула Усана, мне было неизвестно и непонятно И, вот он, Усан, мой знакомый из далекого двенадцатилетнего детства, стоит рядом со мной и уточняет детали нашего многогранного детства. Когда мы углубились в воспоминания, наши интересы совпадали, но вот прозвучала фраза, вернувшая нас из облаков воспоминаний на земную твердь сегодняшних дней.

- Кстати - сказал Усан - здесь появился Бобер, собирает нас. Пойдем?

- Послушай, Гена, наши дороги давно, давно разошлись. Я сейчас начальник лаборатории, член парткома завода РИАП, бывший активный дружинник. Если я у вас по каким-нибудь причинам появлюсь, то я не выдержу ваших разговоров, я вас просто всех заложу. Понимаешь, программа во мне другая заложена - развивать производство и защищать тех, кто на нем трудится.

Наступила пауза. Теперь Усан ворочал мозгами, так же, как ворочал ими я, когда он признался, что он гастролер.

- Ну, что, пережевал? - сказал я - а теперь пойдем за угол, да раздавим эту бутылку вермута.

- За встречу? - спросил Усан.

- Да, может быть за единственную нашу встречу, так как разные дороги очень редко пересекаются дважды.


Дело по освобождению


Где-то в конце шестидесятых меня - начальника лаборатории микроэлектроники - выбрали не освобожденным секретарем партийной организации СКБ РИАП. Я только еще обдумывал, каким бы делом завоевать авторитет работников СКБ, как дело само свалилось мне на голову.

Утром, в самом начале рабочего дня, ко мне в лабораторию влетела компания друзей и возбужденно стала рассказывать, что нашего конструктора Владислава Аксенова арестовала милиция. Побежали в милицию - секретарь партийной организации СКБ впереди, за ним заместитель директора СКБ Пасман Евгений Абрамович, за ним друзья-товарищи. Выяснилось, что Аксенова уже забрал из милиции папа - полковник, районный военпред и что против Аксенова уже заведено дело.

- Какое дело? Об чем речь?

Оказалось, что вчера несколько ребят, защитив в Горьковском Политехническом институте дипломы и приняв на грудь допустимую в общем то дозу, весело шагали по улице Минина. Дотопав до площади Минина, они были облаяны группой здоровых собак. Собак выгуливали организованные собаководы. Все было спокойно, пока на площадь не вывалились раскрасневшиеся новоявленные инженеры. Один здоровый псина дотащил за поводок своего хозяина до нашего Аксенова и готов был уже ухватить его за нижнюю конечность. Аксенов, не долго думая, затушил об здоровый гавкающий нос псины недокуренную сигарету, после чего вместе с псом загавкал его хозяин, затем все находящиеся там псы и, наконец, все их хозяева. У кого-то с поводка сорвался пес и таки хватанул Аксенова за ногу. Возникла опасная ситуация. Кто-то должен отвечать: или хозяин пса за разорванную штанину и укушенного Аксенова, или, если хорошо поставить дело, Аксенов за свои хулиганские поступки.

Появился милиционер, который и должен был это решить. Милиционер был человеком опытным и работал по шаблону. Во первых, он выяснил, кто из противобор-ствующих сторон пьян, а кто - ни капельки. Выяснил: все собаководы и их псы были трезвы, а вот Аксенов - пьян. Остальные аргументы его уже не интересовали. Аксенова погрузили в милицейскую машину и, под радостное повизгивание группы собаководов с собаками, увезли в ближайшее отделение милиции.

Собаководы, понимая, что их могут обвинить в нарушении содержания собак, решили, что лучший способ защиты - нападение и накатали в прокуратуру большую содержательную бумагу, из которой следовало, что таких хулиганов, алкоголиков надо фаршировать в Педигри для собак или, по крайней мере, надолго изолировать хотя бы от собачьего общества.

К прокурору района мы шли уже в компании с самим Аксеновым и его высокопоставленным папашей. Я подумал, что если произойдет разговор прокурора с рассвирепевшим папашей, добра не жди. Прокурор будет лечить фингал под глазом, а Владислав сидеть за хулиганство. Я уговорил всех пока не дергаться и вместе с Пасманом предстал пред очи законослужителя. Объяснив друг другу детали происшествия и возможные его последствия, и та и другая стороны согласились с тем, что в случае, если делу дать ход, то собаководам тоже не поздоровится. Мы с Пасманом акцентировали внимание прокурора на то, что нам наплевать на собаководов и их питомцев - пусть живут, нам бы Аксенова вытащить из дерьма. Прокурор был готов нам в этом помочь, но ему мешала красочно написанная бумага коллективного заявления собаководов и рапорт рьяного милиционера, у которого всегда виноват тот, кто выпил.

В поисках выхода естественно преуспел опытный в этих делах прокурор.

- Знаете что, ребята, а пусть ваш Аксенов напишет мне чистосердечное признание.

- О чем? - спросил я - о том, что он тявкал на собак и укусил одного пса за мягкое место под хвостом?

- Нет, не так, собака и есть собака, чтобы тявкать. Пусть напишет, что выпил по поводу защиты диплома вместе с друзьями, нецензурно тявкал...тьфу, выражался на собак...тьфу, совсем вы меня запутали ... э...на собаководов, затеял ссору с ними, то есть с собаководами, за что и был задержан. Вину свою признает и в дальнейшем этого больше не допустит. Я рассмотрю это признание, приложу к имеющимся бумагам и приму решение дело закрыть.

Когда мы обсуждали с друзьями у прокуратуры этот вариант, папа полковник долго не соглашался. Его убедили два аргумента. Во-первых, если дело дойдет до суда, то кто бы ни был прав, всем достанется. Во-вторых, если прокурор нас обманывает, то на суде всегда можно отказаться от этого признания, сославшись на то, что этот компромисс предложил прокурор. А свидетели этого компромисса мы с Пасманом. А прокурор не дурак, чтобы ввязывать еще и себя в эту дурацкую историю.

- Так что, Владислав, давай-ка, пиши бумагу и пошли обмывать диплом.

И мы пошли в ближайшее кафе, предварительно убедившись, а нет ли рядом какой-нибудь группы собаководов с собаками. Уж больно велик соблазн использовать в качестве пепельницы гавкающую носопыру какого-нибудь хвостатого.


"Нестандартное Ж"


Очень быстро лаборатория, которой я руководил в СКБ Завода РИАП, превратилась в техническую базу, через которую проходила практическая проверка и доработка техпроцессов всех СВЧ элементов в микроисполнении, разработанных в ГНИПИ и СКБ для обеспечения измерителей мощности в СВЧ трактах и плотности СВЧ энергии в пространстве. Экспериментальные работы иногда сопровождались довольно смешными и одновременно грустными историями.

Женя Баймуратов вместе с одной из наших монтажниц занимался монтажом датчиков импульсной мощности, представляющих собой стекловолокно диаметром три микрона с напыленным на него тонким слоем платины. Получался терморезистор. Стекловолокно длиной в один миллиметр монтировалось в конструкции датчика. Излишки стекловолокна в полтора-два сантиметра длиной извлекались и выбрасывались. Естественно, грохот в лаборатории при этом не раздавался. Конечно, стекловолокно диаметром в три микрона было невидимым простым глазом даже с напыленной платиной, но Женя Баймуратов наловчился переносить его отрезки с одного рабочего места на другое специальным пинцетом. Однажды он затерял куда-то свой пинцет, махнул рукой, и под микроскопом умудрился взять отрезок стекловолокна двумя пальцами своих натренированных рук. Когда он, как маг и волшебник, осторожно перемещался по лаборатории, все, рядом сидящие, затаили дыхание. Вот он медленно опустил руку к плоскости микроскопа, где был укреплен датчик, разжал пальцы и не дыша взглянул в микроскоп.

- Нэту. Пропал гад - констатировал он.

Люди грохнули со смеха. Оказалось, что отрезок, как лежал на прежнем месте, так там и остался, а Женя проделывал свои магические перемещения по лаборатории с пустыми руками.

Еще более смешной случай произошел, когда на конструкции датчика СВЧ мощности производился монтаж термопарного элемента, представляющего собой стекловолокно диаметром сорок микрон с напыленной на него тонкопленочной термопарой из двух сплавов капель и хромель. После монтажа выяснилось, что вакуумное напыление этой пары происходит некачественно, с загрязнением, и в термопаре проявляется детекторный эффект. Чтобы убрать этот эффект, решено было пробить грязную пленку между парой копель и хромель небольшим электрическим разрядом. Стали искать способ. Для начала я решил попробовать разряд электростатического электричества. Сел на стул, поерзал на нем, взял одной рукой конструкцию датчика, а другой рукой, пальчиком дотронулся до свободного конца термоэлемента. Пшик! Термопара сгорела. Взял другой датчик. Поерзал, дотронулся. Пшик! Опять сгорела.

- Дайте я, дайте я - попросила хрупкая монтажница.

- Ну, давай, попробуй.

Поерзала, дотронулась. Искорка есть, а результат нулевой. Детекторный эффект остался.

- Ерзалка не та - решил главный конструктор разработки Женя Баймуратов - дайте я попробую. Все-таки детище-то мое.

Сел, поерзал, дотронулся. Пшик! Все в порядке. И термопара цела, и детекторный эффект пропал. Попробовал еще раз. Опять все в порядке. Эффект оказался очень устойчивым с точки зрения повторяемости. Я снова попробовал. Горят, мать честная.

- Энергетика у тебя в этом месте очень высокая - сообщил мне Женя.

У всех монтажниц ничего не получалось. Нужно было наращивать энергетику. И только тонкий экспериментатор Женя Баймуратов оказался номинально подготовленным для этой операции. Естественно, это его не радовало.

- Что же теперь делать? - причитал он - неужели теперь мою нижнюю половину записывать в техпроцесс, как нестандартное оборудование?

- Ничего - успокаивал я его - мы мигом чугунную отольем, позавидуешь.

- Интересно, а как вы это приспособление назовете?

- Очень просто. Тебя как зовут?

- Евгений.

- Евгений? Значит Женя. Вот мы и назовем этот нестандартный стенд твоим именем "Нестандартное Ж".


Дача


В начале семидесятых моя Галочка получила стандартные шесть соток в новойм кооперативе садоводов в садоводческом комплексе Рекшино. Место было болотистое и нужно было немало потрудиться, чтобы освоить участки. Поэтому члены кооператива присвоили кооперативу название "Оптимисты". Сверху - торф. На глубине в один метр - вода. Дальше слой глины и песок. Но, если выкопать большую яму, сняв слой торфа, затем прорубить в слое глины дыру и засыпать в эту яму плодородную землю, то можно сажать яблони - Энергетика у тебя в этом месте очень высокая - сообщил мне Женя.

У всех монтажниц ничего не получалось. Нужно было наращивать энергетику. И только тонкий экспериментатор Женя Баймуратов оказался номинально подготовленным для этой операции. Естественно, это его не радовало.

- Что же теперь делать? - причитал он - неужели теперь мою нижнюю половину записывать в техпроцесс, как нестандартное оборудование?

- Ничего - успокаивал я его - мы мигом чугунную отольем, позавидуешь.

- Интересно, а как вы это приспособление назовете?

- Очень просто. Тебя как зовут?

- Евгений.

- Евгений? Значит Женя. Вот мы и назовем этот нестандартный стенд твоим именем "Нестандартное Ж".

, сливы, вишни и прочее. Так мы и сделали. Пусть растет. Затем купили за 250 рублей сборный, стандартный домик из шпунтовки, жилой площадью двенадцать квадратных метров и, когда выдался свободный день, я собрал человек семь друзей, взял сумку, набитую выпивкой и закуской, и мы за один день поставили домик. Когда ставили крышу, мне в голову пришла интересная мысль. Из свободного пиломатериала (не путать с пиломатериалом, находящимся в сумке) сколотили стенки высотой в полтора метра и на эту дополнительную высоту подняли крышу. Получилась двухэтажная каланча. Сам Бог велел рядом сделать пристрой в виде прихожей, чем и занимался мой отец, будучи уже в пенсионном возрасте.

Когда все было готово, наступила благодать. На свежей торфяной почве наш участок следующим летом вспыхнул красной клубникой, смородиной и малиной. Мы радовались, не обращая внимания на мелкие досадные неприятности, которых тоже хватало. Пока мы, разиня рот, обдумывали, как и где поставить домик, наш шустрый сосед по участку задвинул на нашу сторону свое движимое имущество - огромный сарай, а чтобы у нас не возникала мысль его задвинуть обратно, впритирку поставил недвижимое - туалет. Это было нахальство - на нашей территории нам же и воздух портить! Когда его не было на даче, мы задвинули сарай обратно, а в туалете перенесли дверку в туалет на нашу сторону, а там, где она была, прибили лист фанеры, на котором губной помадой написали "Осторожно! В туалете СИДИТ злая собака!" Территория наша - что хотим то и делаем.

Каждой весной мы обнаруживали взломанные замки. Это всякие бездомные отдыхали на нашей даче, пока нас не было. Один незадачливый мародер залез в окно и попытался через второй этаж попасть в прихожую, а, поскольку над прихожей потолок был фанерный, то мародер и грохнулся сверху прямо на набор тазиков и кастрюль. О! Как он был зол! Как он был зол! Все, что можно было растоптать, растоптал, все, что можно было изломать, изломал.

Однажды осенью, оставляя дачу до следующей весны, я навесил на входную дверь малюсенький замочек и оставил его незапертым. Приглашаю, мол, заходите. На столе оставил лист бумаги, на котором нарисовал свою свирепую рожу, и написал: "Не будь жмотом. Выпил, закусил - оставь хозяину!" Каково же было наше с Галочкой удивление, когда следующей весной мы обнаружили на столе полбутылки водки, рюмку и полбанки заплесневелых огурцов. Я представил себе, как глубокой прошлой осенью здесь сидел человек, ему было скучно, выпить было не с кем, и он, глядя на мою свирепую рожу на листе бумаги, пил со мной. Со мной ему было веселее. "Жить надо дружно" - сказал кот Леопольд - "тогда и на хвост наступать не будут".


Пора сдвигать кровати


В 1972м году я выехал в Харьков, где, в институте Радиоэлектроники, мне предстояло защищать диссертацию. Защищаться мы должны были вдвоем. Сначала Владимир Волков - преподаватель этого института, затем я - начальник лаборатории микроэлектроники из Горького. Главным оппонентом у Волкова должен был быть Член- корреспондент академии наук Рафкат Эмирханович Валитов. Он же мой руководитель диссертационной работы. Когда мы с Волковым встречали Валитова в аэропорту, он очень удивился:

- А вы Шаров чего тут делаете?

- Я, Рафкат Эмирханович, тоже защищаюсь и прошу Вас, как руководителя, выступить на совете.

Мои слова озадачили Рафката и надо отдать ему должное, он весьма продуктивно выступил в мою защиту.

- Во-первых, - сказал он, - я бы хотел сообщить совету, что был весьма слабо посвящен в результаты работы моего подопечного.

Члены совета и я насторожились. Начало-то панихидное.

- Диссертант проявил завидную самостоятельность, - продолжал он, - он сделал собственно все сам. Сейчас, оценивая его труд, я несколько удивлен, как в области достаточно исследованной можно было найти столько нового и интересного. Использование его изобретений с соответствующей теоретической и практической проработкой фактически видоизменили технику измерений группы М3- , повысив качественные и экономические параметры этой техники.

И далее в том же духе. Я был принят на ура. Пятнадцать положительных шаров из пятнадцати возможных.

На совместном с Володькой банкете мы здорово набрались. Достаточно сказать, что когда мой старший оппонент Лев Кучин - профессор Авиационного института - захотел уйти, я сунул ему в карман две бутылки коньяку ( холостяк, пригодится), заплатив за них буфетчику. И только когда Володька сказал мне, что этот вот холодильник наш, я понял, что покупал у буфетчика свой коньяк.

По окончании банкета мы в небольшой компании отправились к Володьке домой. Я привез для этого случая с собой трехлитровую канистру ректифицированного спирта. Переживающий за меня коллектив, возглавляемой мною лаборатории, вручил эту канистру мне исключив ее из ежемесячных затрат лаборатории. Коллективу этому я еще до банкета успел кинуть телеграмму "Вешайте в лаборатории плакат:

Коллектив наш очень рад,

Наш начальник кандидат".

У Володи Волкова развернулось соревнование - кто выпьет полстакана спирта и лучше всех при этом улыбнется. Поскольку я уже был изрядно накачан, я не воспринимал ни вкус, ни цвет того, что пью. Я выпил, не поморщившись, и блаженно улыбнулся. Мне присудили первое место. Затем посадили в какой-то грузовик рядом с водителем и отправили домой. Было часов двенадцать ночи. Мне надо было ехать сначала в Москву, а затем - в Горький.

Водитель грузовика высадил меня с моим чемоданом и уехал. Удар по нутру, особенно спиртом, был настолько оглушительным, что я стоял посреди площади, ничего не понимая. Где я? Зачем я тут? Почему я тут? Я часто видел абсолютно пустые глаза очумевших алкоголиков. Эти глаза ничего не выражали, ничего не видели, как будто их отключили от спецвычислителя в кумполе черепной коробки передач. И только мозжечек еще управлял организмом, чтобы тот не сломал обо что-нибудь копчик. Помотав башкой, я взбаламутил извилины и заставил их зашевелиться.

- Ага, я на вокзальной площади. Надо туда, на вокзал.

На вокзале в кассу стояла длинная очередь. Я подошел к кассе. Все расступились. Я сунул в окошечко пятнадцать рублей. Мне дали билет. На билете - вагон номер восемь. Вышел на перрон. Передо мной вагон номер восемь. Ступеньки уже убираются. Я вошел. Поезд пошел. Как я потом уже догадался, в кассе без очереди продавали билеты на отходящий поезд в Москву. Я понемногу начинал соображать.

- Послушайте, дорогая, - обратился я к пожилой проводнице, - мне сегодня умопомрачительно везет. Куда бы я ни пришел, пожалуйста! Может быть, волшебные сюрпризы продолжатся?

- А как же - ответила проводница - и открыла мне дверь моего купе. В купе было четыре места, а занято только одно. Я вошел.

- Господи, красотища какая!

На кровати лежала красивая молодая женщина. Я сильно хлопнул дверью. Женщина проснулась.

- Простите, - говорю, - я неосторожно закрыл дверь. Вот вам за это шоколадку.

Кстати выпить сухого вина не хотите? У меня в чемодане есть.

Я спал, и мне снилось красивая золотоволосая женщина, которая смотрит на меня и ласково успокаивает. Проснулся я уже днем, в двенадцать тридцать дня. Женщина вышла. Я оделся. Женщина вошла.

- Простите, я вчера был очень заряжен. Я вам не мешал? О! Полбутылки сухого вина! Давайте допьем.

- Давайте.

- Простите, а Вы откуда едете?

- Из Симферополя. Вы уже спрашивали.

- А как Вас зовут?

- Марина. Вы не только спрашивали, но и записали.

- А я что, и телефончик Ваш записал?

- Конечно.

Я заглянул в записную книжку. Точно.

- Вы знаете, я впервые в жизни столько выпил, что ничего не помню. Обычно ноги отказывают, а голова продолжает работать. А тут что-то новенькое. А что я еще делал?

- Вы угостили меня вином. Потом вдруг забыли про меня и стали раздеваться. Потом снова меня обнаружили, уже будучи в трусах.

- Ну и что?

- Что, что. Вы сказали "Пора сдвигать кровати". Попытались сдвинуть, у Вас ничего не получилось, Вы упали и заснули. Пришлось Вас одеялом накрывать. Где-то утром, часов в одиннадцать, Вы проснулись, приподнялись, посмотрели на меня и сказали: "Вот это красотища приснилась" и снова упали.

- Так, может быть, мы в Москве какое-нибудь культурно-просветительное мероприятие проведем?

- Придется без меня. Через пятнадцать минут меня встречает мой муж для проведения этих мероприятий.


Встреча с членом обкома партии.


В начале семидесятых моя жена Галочка - специалист Теплоэлектропроекта -получила квартиру на улице Совнаркомовской и наше семейство, то есть я, жена Галочка и дочка Леночка переехали туда жить. Все было хорошо. Но не зря же великий Пушкин написал "Сказку о рыбаке и рыбке". Чего-то нам не хватало. "Телефона" - решили мы. Проблему приобретения телефонной точки решить было так же трудно, как, например, купить автомашину или подпрыгнуть выше Останкинской башни. Я вспомнил, что один из моих знакомых Анатолий Федорович Клементьев ( вместе десятилетку кончали в смежных классах) представляет собой в городе Горьком большую шишку, являясь членом Обкома Партии, председателем областной сельхозтехники. После окончания школы в 1956 году у нас с ним было несколько мимолетных встреч.

Одна из них была на областной комсомольской конференции. После торжественного заседания на сцену вышел Анатолий и начал рассказывать, как хорошо живется у него в деревне. Оказывается он, выпускник института Водного транспорта, покантовавшись немного в городе, женился на девушке, очень соответствующей по внешнему облику званию деревенской красавицы. Крупная, ладная фигура, большущая русая коса, добрые глаза. Сам Анатолий напоминал могучего добродушного русского богатыря. Крепкая крупная фигура, большое лицо с пухлыми губами. Ну, прямо деревенский богатырь.

Так вот, женившись, Анатолий принял предложение уехать на работу председателем колхоза и теперь со сцены агитировал молодежь двигать за ним в деревню. Чтобы подтвердить свои слова привлекательным действием, он пригласил на сцену несколько пар деревенских молодоженов из его колхоза, вручил им по телевизору и ключи от квартир, построенных силами колхоза.

Второй раз мы встретились с ним, когда я - старший инженер ЦНИИ-11 - топал по площади Горького домой. Рядом взвизгнули тормоза новенькой Волги. Из нее вышел Анатолий.

- Привет, Паша. Как жизнь? Садись, подвезу.

- Да нет, спасибо, мне еще кое-куда зайти надо.

Оказалось, что он уже пошел на повышение. Теперь он председатель областной сельхозтехники.

- Хочешь, Пашка, начальником районного управления сельхозтехники сделаю? Своих собираю. Костю Кудрявцева, который с тобой на одной парте сидел, сагитировал. Теперь на Волге ездит.

- Спасибо - говорю - Анатолий, я себе другой путь выбрал.

Так вот про этого Анатолия Клементьева я и вспомнил, когда не знал, как решить проблему с телефоном. Нашел его номер телефона. Позвонил. Представился секретарю:

"СКБ РИАП, Шаров". Соединили.

- Клеменьев у телефона.

- Привет, Анатолий. Это я, Павел Шаров, одноквасник бывший.

- А! Павел. Здравствуй. Как успехи в науке?

- Нормально. Кандидатскую диссертацию защитил. Как к тебе попасть?

- Минуточку. Сейчас посмотрю. Так, приходи через пару часов.

Через два часа я уже сидел напротив Анатолия, а он рассказывал мне про свою собачью жизнь.

- Понимаешь - говорит - на расширенном заседании обкома ребята, председатели колхозов ищут, как бы на кого свалить. О! Придумали! Мочевины у них нет! Давай цистерну. Первый ко мне: "Обеспечить". Я то знаю, что им на самом деле надо, пинка хорошего им надо. Молчу. А потом из кожи вылезаю, чтобы они в этой мочевине купались.

Так он мне жаловался на свою жизнь, пока разговор не зашел обо мне. Я попросил его помочь мне хотя бы советом, как телефон в квартире поставить.

- Сейчас. Пиши свой адрес. Семен! Вот тебе адрес. Тут у меня радиофизик, кандидат наук сидит. Ему телефон надо поставить. Понял?

- Ясно. Сейчас дам команду.

На следующий день после этого дружеского разговора я пришел вечером с работы домой. Моя жена, широко улыбаясь, показала мне на столе в углу новенький телефонный аппарат.


Столкновение


Радость появления телефона разделили с нами наши соседи по лестничной клетке Воробьевы Екатерина Ивановна и Николай Иванович. С Николаем Ивановичем мы еще раньше работали в ЦНИИ-11. Кандидат наук Николай Иванович был значительно старше меня и носил очки с большими диоптриями. Несмотря на свое плохое зрение, он был страстный любитель леса: собирал ягоды, грибы, калину, рябину и другие дары природы.

Однажды пришло известие: Николай Иванович попал в автомобильную катастрофу и теперь находится в больнице, где ему на лице накладывают швы. Ахи, охи. Наконец, выяснилось, что Николай Иванович сильно не пострадал, отделался рядом травм на лице. После того, как он вернулся, мы узнали, что же случилось.

Оказалось, что Николай Иванович возвращался из леса очень поздно, когда на землю опустилась тьма. Если к этому еще добавить плохое зрение, то не удивительно, что он ничего не видел. На дороге, по которой он шел, стоял грузовик. Габаритные огни были выключены, поэтому Николай Иванович его не видел. Из-под горы вдруг выскочила автомашина и ослепила Николая Ивановича фарами. Он инстинктивно бросился вправо, в кювет и... произошло столкновение Николая Ивановича с грузовиком. Задний борт грузовика встретился в темнотище с лицом Николая Ивановича. На попутной машине его отвезли в близлежащую больницу, где его и прооперировали. А грузовик? А что ему грузовику будет. Солнышко встало, он и поехал.


Народная дружина


Трешница


С 1957 года в нашей Стране стали создаваться народные дружины для оказания помощи милиции, которая, как известно, "меня бережет и стережет", для наведения порядка в местах отдыха трудящихся, на улицах, вокзалах и в других местах, где возможны нарушения этого порядка. В ЦНИИ -11, где работал я, молодой специалист выпуска 1956 года, также как и во всех крупных предприятиях, тоже была создана дружина. Я оказался в этой дружине. Командиром у нас был выбран мой бывший сокурсник Глеб Шишков - немногословный, выдержанный парень, умеющий быстро принимать решения и также быстро и решительно приводить их в исполнение.

Одной из основных функций дружинников было патрулирование, превращавшееся в большинстве случаев в прогулки с красными повязками на рукаве. Профилактика - не балуй! А то заберем в штаб дружины, направим данные по месту работы, и тебя лишат премии или подвергнут мучительной проработке по принадлежности: на комсомольском, профсоюзном или партийном собрании.

Но были и такие группы дружинников, которым под руководством оперативников доверяли и более серьезные задачи. К такой группе относилась и наша, институтская.

Однажды мы под руководством оперативника (капитана в штатском) должны были захватить кампанию карманников, промышлявших в кафе, расположенном в парке Кулибина. Естественно, мы явились туда без повязок. Граждане как граждане. Единственно, кто нарушал картину серой обыденности, так это Женя Баймуратов. Он был в черном плаще, черной шляпе и значительность происходящих событий так подействовала на его артистическую натуру, что за полкилометра было видно, что это не кто иной, как Шерлок Холмс, вынюхивающий следы нарушителей. А вынюхивать-то не было необходимости. Вот они - оккупировали столик, пьют водку, бормочут что-то на своем жаргоне.

У пивной стойки небольшая толпа жаждущих за свои двадцать шесть копеек получить заветную кружку пива. Карманники за столиком время от времени зыркали своими проницательными взглядами в эту толпу и, не находя ничего в ней интересного, снова отвлекались разговорами. Командир дружины Глеб Шишков, оценив обстановку, выдает четкие указания.

- Баймуратов, отойдите подальше от кафе.

- Пашка, (это мне) ты артист, вот тебе трешница в нагрудный карман, чтобы ее было видно. Притворяйся, будто пьяный, сделай рожу обезьяной и лезь без очереди. Когда они из тебя эту трешницу извлекут, мы их и возьмем. Остальные, глядим внимательно.

Я полез, карманники действительно встали, окружили меня, потолкались, но... ничего криминального не происходит. Наша команда внимательно следит за событиями. Карманники потолкались, потолкались и снова расселись по местам. Я подошел к Глебу.

- Не получилось. Чего-то испугались.

- Ну ладно, давай трешницу-то.

Я сунул руку в карман. Пусто! Подошел Шерлок Холмс - Баймуратов и заговорщицки тихо сообщил:

- Ее у тебя свиснули.

Я так часто рассказывал эту историю друзьям, что сейчас затрудняюсь, где тут кончается правда и начинается байка.


Штаны, штаны подтяните


Небольшая наша группа курсировала вечером по улице Свердлова. Почему нас туда занесло? Не помню. Это был не наш район. Из окон дома медицинских работников раздавалась музыка. Танцы. Мы зашли. Баймуратов как всегда в своей черной шляпе и приклеенном к лицу образом Шерлок Холмса. Ходим, смотрим. Вдруг из дальнего угла вылетает пьяный в зюзьку парень и бьет Шерлок Холмсу между глаз. Черная шляпа подпрыгнула и перелетела на кого-то другого. У нас появилась работа. Скрутили. Сопротивляется. Сняли ремень со штанов, связали ремнем руки. Повели в ближайшее отделение милиции. Нас много - он один. Чего-то бормочет.

- Эй, вы! Штаны, штаны подтяните!

Баймуратов пытается подтянуть ему штаны.

- Да не мне, не мне! Себе подтяните, недоумки.

В милиции дежурный посмотрел на него, потом на нас.

- Так в чем дело?

- Дерется, гаденыш. В лоб вон ему заехал.

- Так ведь не мне же.

- Чего?

- Ну заехал.

- Нет, конечно, но наказывать-то вам.

- А вы что, сами не можете?

- Чего?

- Чего, чего. Сдачи дать, вот чего!

- Да мы то можем, только ведь при исполнении.

- А вы при исполнении ввалите. Снимите повязки и ввалите. А мне некогда, ребята

Вышли. Баймуратов спрашивает хулигана:

- Так ты за что мне по морде врезал?

- Она не фотогеничная, морда твоя, вот и врезал.

- Неужели не фотогеничная - сказал Баймуратов и... обиделся.


Руки, ноги, голова, хвост


Еще один смешной случай произошел в парке Швейцария, рядом с танцплощадкой. Милиционер попытался догнать убегающего хулигана. Не получалось. Догнали его мы. Мужик оказался здоровый и очень энергично сопротивлялся. Получилась куча мала, вроде клубка, катающегося по травянистому покрову - руки, ноги, голова, хвост. В этот-то клубок и нырнул подоспевший милиционер. Вынырнул он с расквашенным носом и распухшей губой. Когда нарушителя втащили в помещение народной дружины милиционер все норовил врезать хулигану в морду, но его останавливали друзья и дружинники.

- Не волнуйся, Коля. Ну не волнуйся ты так.

- Не волнуйся, не волнуйся. Смотри, как он мне в физиономию ботинком двинул!

Глеб Шишков нагнулся ко мне и шепнул мне на ухо, еле сдерживая рвущейся наружу гомерический хохот:

- Ты знаешь, Пашка? А я думаю, кто это меня за ногу схватил и выворачивает на болевой прием? Я как двину ногой. Он и отцепился.

Милиционер с разбитым носом и распухшей губой долго еще шумел, что мол убивать таких надо, а мы с Глебом содрогались от беззвучного хохота.


Опасная работа


Нельзя сказать, что наше участие в работе дружины было совершенно безопасно. Однажды вечером дружинники нашей группы вступили в противоборство с группой хулиганов в одном из клубов. Дружинник, инженер технолог Пономарев получил ножевое ранение и был госпитализирован. После этого его взяли в райком, потом в обком комсомола инструктором по борьбе с детской преступностью. Я встретился с ним однажды на лыжне в районе Щелковского хутора. Он изменился. Ему явно не нравилась работа.

- Понимаешь? - объяснял он мне - почти вся работа это комиссии. Приезжаем в колхоз проверять работу комсомольской организации, а там уже накрыт стол. Надеремся до хрюканья, а завтра - в другой колхоз. А там все сначала.

Умер он в 1972 году летом. Была страшная жара. Он был в одной из поверочных поездок по области. Выпил. Нырнул. Врезал головой во что-то твердое и умер. Теперь, сами понимаете, насколько опасна иногда бывает общественная работа. Чем выше рангом, тем опасней.


Ты где выходишь?


Частое участие в мероприятиях по наведению порядка постепенно преображает человека. Эта задача - задача блюсти порядок - проникает в его мозг, сердце, кровь. Он становится блюстителем, даже когда его не просят. В те времена появилась байка про такого блюстителя, которую и сейчас еще можно услышать в числе анекдотов.

Шел будто бы дружинник. Он был слегка выпивши. Вдруг он увидел, как блюстители порядка забрасывают в черный фургон одного за другим целую компанию пьяных мужиков. Зов сердца позвал дружинника к энергичному участию в этом процессе. Он подбежал и энергично начал помогать забрасывать мужиков в фургон. Когда мужики кончились, блюстители порядка обратили внимание на слегка нетрезвого дружинника (откуда им знать, что он дружинник), взяли и забросили его в этот черный фургон. Фургон закрыли, и он тронулся, пополняя армию дармовых работников по уборке территории. Мужики быстро разобрались, кто попал в их компанию, после чего фургон загудел и стал вибрировать. Мужики, как могли, выражали свое неуважение к тому, кто помогал забрасывать их в фургон.

Так вот что-то похожее случилось и со мной. Дело было осенью. Я ехал из центра города в автобусе в свое общежитие на Караваихе. В руках у меня были тетрадки с записями лекций по философии, поскольку я готовился к сдаче кандидатских экзаменов. В автобусе было много людей. У задней выходной двери, где я стоял, на задних сиденьях сидела парочка парней, а между ними незнакомая им девушка. Парни были навеселе, то есть довольно пьяные. Не встельку, но очень разговорчивые. Как потом оказалось, это были братья. Один, который был в дальнем углу, здоровый детина, а рядом со мной, поменьше. Они беспрестанно что-то бормотали девушке, в том числе про любовь и, в конце концов, возжелали то там, то тут у нее что нибудь пощекотать. Девушка не выдержала и решила встать. Не тут то было. Не пускают.

- Чего вы ко мне пристали, придурки?! Мне выходить надо!

- Ну что ты, что ты волнуешься - бормотали парни - щас поедем к нам, повеселимся.

- Отвалите от меня! Пьянь поганая! Чего вцепился?

Я посмотрел на двух здоровых парней, стоявших рядом. По выражению их лиц я понял, что они согласны.

- Вот что, ребята, угомоните того, здорового, а этого я на себя возьму.

Здоровый стал активно сопротивляться, но как-то так получилось, что он почти сразу получил в глаз, из которого показалась слеза и вокруг которого стала постепенно образовываться синеватая опухоль. Маленький попытался вскочить, но я снял с него шапку, треснул ему сверху по башке и снова одел шапку. Девушка вскочила и вышла на ближайшей остановке.

Пьяные бормотуны были, как выяснилось, не так уж и пьяны. Во всяком случае, они поняли бессмысленность хаотических перемещений руками, ногами и другими интерфейсами. Они как будто даже протрезвели. Через пару остановок те двое, что контролировали здорового, вышли, и я остался один против двух. Я засунул тетради под ремень брюк, полагая, что в ближайшее время мне понадобятся свободные руки. Но ничего не происходило. Они молча переглядывались. Что-то задумали. Маленький, сидя на своем месте, посмотрел на меня снизу вверх, улыбнулся и спросил:

- Ты где выходишь, а?

- На Караваихе - ответил я.

- А мы чуть подальше... но мы тоже выйдем на Караваихе. Мы тебя проводим.

- Спасибо - сказал я.

- Ничего не стоит - ответил он улыбаясь.

На остановке Караваиха я вышел, повернулся к выходной двери, вынул книжку дружинника "ага, выползают, впереди здоровый ". Я раскрыл книжку дружинника, сунул ему в нос и сказал:

- Хотите приключений? Я вам их обеспечу.

В ответ я увидел, как здоровый кулак стремительно приближается к моей лицевой панели, пытаясь сделать ее плоской, как у телевизора. Я успел отвернуться, но все же получил скользящий удар по виску и по уху. Я взвыл и нанес ему ответный удар по тому глазу, который не был подпорчен предыдущими участниками усмирения. Увидев рядом с парком большущую лужу, я ретировался к ней в надежде, что пьяные мужики будут по очереди купаться в этой луже. И тут мне пришла интересная мысль: "надо бегать вокруг лужи, пока не приедет милиция". И я побежал. Они побежали за мной. Круг за кругом. Наконец, они стали уставать. И тогда маленький (он, по-видимому, был поумнее) догадался. Смотрю, а они бегут с разных сторон. Встречи стали неизбежны. Я выбрал маленького и побежал ему навстречу. Он тоже получил в глаз. Потом еще раз. Мне кажется, что он уже пожалел о своей излишней догадливости. Я никак не хотел встречаться со здоровым, а это явно не входило в планы маленького и явно озадачивало его. Стала собираться публика. Какая - то сердобольная старушка запричитала:

- Сынок! Беги ты от них. Чего ты в догонялки-то играешь?

- Ничего, бабуся. - отвечал я - тут каждые полчаса патруль милиции проезжает, продержусь.

Следующая встреча с маленьким очень осложнила мое положение. Получив очередной раз между глаз, он вцепился в меня. Я не успел вырваться, как был подмят здоровым. Братья потащили меня к входу в парк Швейцария, чтобы вдали от толпы провести со мной воспитательную работу, то есть отмутузить меня за полученное посрамление. Тащили за шиворот плаща и за ноги. Я взбрыкнул ногами, выскочил из плаща и снова побежал к луже. В руках разьяренных братиков остался мой плащ. Все началось сначала. Мы пробежали еще несколько кругов и каждая встреча то с одним, то с другим из братьев высекала искры у кого нибудь из глаз. В процессе забега здоровый, получив однажды подножку, побывал рылом в луже, а я измудрился подобрать и надеть на себя плащ.

Наконец, появился долгожданный милицейский патруль на мотоцикле. Два милиционера, увидев отпечатки моих "пальцев" на лицах соперников и в кровь разбитые щиколотки моих рук, приняли меня за зачинщика драки, прижали к автобусу, оставив без внимания пострадавшую по их мнению сторону. Но пострадавшая сторона не собиралась страдать и разбегаться. Здоровый, воспользовавшись моим затруднительным положением, подскочил, отбросил милиционера и от всей души двинул мне в челюсть. Даже скользнувший удар был настолько чувствителен, что я забыл о своем предназначении соблюдать порядок и бросился в беспорядочную драку со здоровым. Мы катались по шоссе, остановили движение. Нас разняли. Подоспевшая милицейская подмога упаковала всех троих и повезла в милицию. Меня везли в мотоциклетной коляске. Я чувствовал, что милиция или на стороне братьев, или в крайнем случае считает нас одинаково виноватыми. Все разрешилось, когда я написал объяснения на листе бумаги, показал книжку дружинника и заявил, что я трезвый (можете проверить), а вот они пьяные. Последний аргумент окончательно убедил милиционеров в том, что действительно существуют в природе мужики, готовые устраивать догонялки вокруг лужи ради торжества законности и порядка. Меня отпустили. Братьев забрали. На прощание милиционер спросил меня:

- Чего же ты в драку то бросился на наших глазах?

- А что? Лучше было бы, чтобы он на ваших глазах из меня бифштекс сделал?

Прошел год. Мы с братиком (а он здоровый у меня - 100 килограмм весом) ехали ко мне в общежитие. В конце автобуса два свободных места. Сели. Между нами человек. "Э! Вот он - маленький!".

- Здравствуй - говорю - помнишь меня? Нет? Ну, вас было двое: ты с братиком, а я один. Помнишь, как мы с вами в догонялки играли? Так что там было потом в милиции?

- Отпустили.

- Ах, отпустили?! Ну а мы не отпустим. Видишь, теперь я с братиком, таким же здоровым, как твой. Ты где выходишь?

- Ах, на Мызе. А мы, если помнишь, на Караваихе. Но мы проедем до Мызы. Мы тебя проводим. Там ведь тоже парк, вот мы тебя там и распотрошим. Что, страшно? Что молчишь, философ? Хорош вдвоем на одного, а как один против двоих, так сразу и запахло. Ну что, братик, будем воспитывать?

- Пусть живет - ухмыльнулся братик.

- Ладно - согласился я - поезжай. Нам некогда. Скажи своему братику, что мы тебя простили, поскольку слабых не обижаем. А вот братику твоему я бы с удовольствием ввалил по ушам.

И мы вышли на Караваихе.


Держи вора !


Однажды, когда я уже работал в СКБ РИАП и жил на улице Бекетова, я встретил в магазине своего бывшего сокурсника Жору Деньгина с его женой Никой. Была зима. Мы шли втроем по улице Бекетова. Я нес трехлитровую банку томатного сока. Вдруг мы увидели, как небольшая компания парней сбила с ног одного и пытается что-то у него отнять. Когда мы подоспели, парни разбежались. Ограбленный сидел без шапки и озабоченно что-то бормотал. Я передал Нике банку с соком, крикнул Жоре, чтобы он бежал за мной, и мы бросились ловить бандитов. Один из них забежал за дом, в котором я жил, и продолжал удирать. Я постепенно настигал его. Когда оставалось метров пятнадцать, я крикнул:

- Стой! Стрелять буду.

Парень от неожиданности споткнулся и упал. Мы с Жорой повели его в штаб дружины. Подоспевшей Нике я сказал, чтобы она позвонила в милицию. Парни сейчас очухаются, поймут, что нас всего двое, а их пять - семь человек, и отобьют "арестованного", а заодно и наши печенки. Каково же было мое удивление, когда на допросе в штабе дружины выяснилось, что мы поймали работника моего родного завода РИАП, оказавшегося в группе нападавших.

Нас с Жорой вызвали в суд. Жора по каким-то причинам не пришел. Я решил ответить за двоих. Меня поместили в комнате со свидетелями. Оказалось, что судили не того парня, который с завода РИАП, а того, кто утащил с командировочного парня шапку. В комнате для свидетелей ко мне подсел какой-то лохматый и тихо прошелестел:

- Ты чего наделал? Теперь нашего парня посадят. Я те советую, откажись от показаний. Иначе отвечать будешь.

Я ему также тихо ответил:

- Таких как вы пять процентов. Таких как мы девяносто пять. Не пугай. Мы из разных команд. Понял?

Когда меня вызвали для дачи показаний, я вдруг обнаружил, что судья - это мой школьный товарищ Лева Крузе. Мне было очень приятно отвечать на его вопросы, Где только не встретишь своих бывших товарищей? По окончании суда диктор объявил:

- Гражданин Шаров, зайдите в зал совещаний.

Лева Крузе поздоровался со мной, подвел меня к окошку.

- Видишь толпу шалапутов?

- Ну.

- Мне кажется, что многие из них ждут тебя.

- Автографами обмениваться?

- Эти автографы на твоем улыбчивом лице долго заживать будут. Пойдем вместе.

Когда мы с судьей выходили на улицу, толпа жаждущих мщения, нехотя расступалась перед нами. Закон тогда еще уважали, а представителей закона побаивались.


Когда хороший пинок эффективнее болевого приема


Для того, чтобы обезопасить дружинников от возможных травм, в одном из клубов были организованы небольшие курсы по самообороне без оружия. Я посетил несколько занятий, на которых усвоил ряд болевых приемов. Иногда применял. Могу применить и сейчас. Были в связи с этим и курьезные случаи. Однажды, когда я уже работал в СКБ РИАП начальником отдела, мы с Левой Елиным, моим помощником, договорились встретиться с двумя доцентами из Горьковского Политехнического института по поводу совместной работы. Встреча была назначена в ресторане Москва. Заняли столик. Сидим, пьем пиво и допиваем бутылку водки. По залу ходит гигантского размера молодой мужик. Подходит к столикам и просит ему налить. Пораженные его габаритами граждане наливают. Идет дальше - закусывает. Подношения воспринимает как должное, не благодарит. Сразу видно, что занятие это у него привычное и ходит он сюда как на работу. Только десятичасовой рабочий день у него начинается с четырнадцати и кончается в двадцать четыре. Подходит к нашему столику.

- Парни, плесните водяры.

А у нас в бутылке водки осталось грамм сто, не больше. Я ему и отвечаю:

- Водки нет. Держи пиво - и подаю ему фужер с пивом.

Он берет со стола недопитую бутылку водки.

- А это что? - и выливает ее на пол.

Я озверел. Вскочил с намерением вывернуть ему лодыжку правой руки. Схватил его кулак двумя руками, уперся двумя большими пальцами в тыльную сторону кулака и попытался резко повернуть этот кулак вверх и во внешнюю сторону, чтобы он взвыл от боли в этой самой лодыжке. Смотрю, а это не кулак, а кулачище размером с мою голову, и я скорее сам сделаю кругаля вокруг этого кулака вместо того, чтобы повернуть его. Хорошо, что ребята во время среагировали, а то он бы очухался от моего нахального поведения и вторым кулаком показал бы мне, что такое болевое ощущение, когда крупный кирпич падает на черепную коробку работника интеллектуального труда. Лева Елин вскочил и дал ему спереди пинка между здесь, кто-то подставил ножку, а кто-то пихнул сзади. Гигант оказался на корачках. Дальше или у нас откуда-то взялась сила, или он, безуспешно пытаясь встать с четверенек, по ошибке понял, что имеет дело с профессионалами (скорей всего второе), но мы этого мужика молниеносно вытолкали на улицу. И только, оказавшись на улице, он удивленно захлопал глазищами. Произошло то, чего он не мог представить себе даже во сне.

Так что приемы приемами. Однако одними приемами жив не будешь. Нужны еще мозги и опыт владения этими самыми приемами.


Напрасно оплаченный червонец


Вспоминается еще один случай. В те уже далекие времена, когда в садике Марата в Канавино еще стояли каменные изваяния огромного лося, обнаженной женщины с веслом и живой мужик с кружкой пива у пивной, я, выскочив налегке из своей квартиры на улице Совнаркомовской, занимался по утрам зарядкой. Вскоре я заметил занимающуюся тем же красивую женщину. Я заметил ей, что она бегает неправильно, на полусогнутых и стал как мог корректировать ей постановку ножки при беге. На работе я рассказал о своей находке заместителю директора СКБ РИАП Пасману Евгению Абрамовичу и на следующий день на зарядке появился Пасман, которому тоже интересно было поучаствовать в процессе обучения молодой леди правильно ставить ножку, хоть он в этих вопросах ни фига не понимал. Затем, по тем же причинам появился Леша Зорькин и мы стали по утрам играть в бадминтон и купаться. Группа разрасталась, была довольно устойчивой, и распалась, когда кто-то сначала обломал рога оленю, потом разрушил то, что от него осталось, каменная обнаженная женщина исчезла, вместе с ней исчез и живой мужик с кружкой пива, исчез и больше не появлялся, а мы разъехались по другим местам жительства.

Так вот однажды, когда мы уже кончали заниматься зарядкой и готовились искупаться, к нам подошел щупленький мужичишка и стал причитать, что у него украли девчонку.

- Как украли?

- А вот так. Увезли на лодке вон на тот остров и с концами.

Поскулил, поскулил и убежал. Все махнули на него рукой. Если что серьезное, пусть в милицию идет, она рядом.

Я пришел домой. Оделся. Пошел на работу. Не тут то было. В душу закралось сомнение: "а вдруг мужичишка не по-пьяни бормотал!" Я пошел в садик Марата. Смотрю на раздвинутый понтонный мост, который днем соединяет "материк с островом". На мосту стоит мужчина с серой "брезентовой" физиономией. Так выглядит обычно самая низшая каста заключенных на зоне. Так вот, он стоит и напряженно смотрит на лестницу, по которой (эх, ва!) тигриной походкой спускается тот самый плюгавый мужичишка. Я понял, что сейчас состоится встреча, которая может кончиться для одного трагически. Я спускаюсь по лестнице, обгоняю мужичишку, подхожу к "брезентовому", беру его под локоть и тихо говорю:

- Спокойно. Руки на виду. Побежишь - буду стрелять в ноги.

В это время к нам приближается мужичишка.

- А вы, гражданин, пристраивайтесь сзади и - за мной.

Пошли. "Брезентовый" говорит:

- А куда это вы меня?

- Не беспокойтесь. За вами пока ничего нет. Надо кое в чем разобраться.

- А в чем разобраться-то?

- Где девушка, которую вы увезли на остров?

- Во, гад! Меня же накрячил, и меня же в ментовку!

- Как вас накрячили?

Мы уже разговаривали с ним, как старые знакомые.

- Как, как! Этот гад взял с меня червонец и посадил на лодку с бабой. Когда приехали на остров, баба куда-то смылась. Я посмотрел, посмотрел - нет. Ну и приплыл обратно. Стою, жду этого гада, а тут вы.

- Ничего. Сейчас все проясним.

Отделение милиции рядом, напротив моего дома. Входим. Я командую задержан-ным:

- Вы двое, лицом к стене.

Подхожу к старшему по званию, капитану, говорю шепотом:

- Товарищ капитан, простите, я притворился милиционером. Тут вот у этого женщина пропала на острове, а этот вот, ее потребитель, в претензии, что она от него сбежала. Сбежала, не сбежала, черт ее знает - может с ней чего и случилось. Прошу прощения, я пошел на работу. Если что, вот мой телефон.

Когда я вышел и проходил мимо участка, из помещения было слышно, как орут два обиженных друг на друга мужика: один, сутенер, предоставивший девушку, а второй, потребитель, потерявший ее. А между ними главный аргумент - напрасно оплаченный червонец.


Сценические эксперименты продолжаются


В ЦНИИ-11


Летом 1956 года мы закончили радиофак ГГУ, получили дипломы и, наполненные жаждой действий, готовы были выстрелить в жизнь. Возник главный вопрос: где работать? Я не был сильно заражен каким-нибудь из направлений радиоэлектроники. Радиотехника меня мало интересовала, радиофизика - чуть больше, электродинамика привлекала, но была слишком трудна. Вот если бы в радиоастрономию, я бы пошел с удовольствием. Я с детских лет влюбился в астрономию и готов был всю жизнь прожить, пробираясь в тайны мироздания.

И вот наступил день распределения. В кабинете заместителя ректора собрались представители различных, крупных предприятий страны, в основном из Горьковской области. Нас - выпускников - вызывали, кто-то из представителей предлагал работу. Если выпускник не соглашался, в разговор вступали другие соблазнители. Наконец, вопрос решался положительно и новоиспеченный молодой специалист (пока еще только молодой, нежели специалист) довольный вылетал из кабинета.

Со мной, как всегда, было не так. Вообще я оптимист по натуре, и, может быть, я стал оптимистом в постоянном преодолении обстоятельств. Судьба всегда меня испытывала на износ и воспитала оптимистом-преодолевателем. Так и в этот раз. Как раз перед распределением я потерял голос, то есть не просто охрип, а напрочь. Я мог только мычать, хлопать глазами, ушами да мотать головой.

- Это Шаров Павел - представил меня ведущий процедуры - учился не ровно, тройки, четверки, иногда пятерки, средний бал четыре. Активен, занимался спортом, общественной работой, Живет в Горьком с родителями. Холост.

Представители зашелестели бумагами. Ведущий обратился ко мне:

- Где бы вы хотели работать?

Я беспомощно молчал.

- Чего вы молчите? Вы имеете право голоса.

Я развел руками, показал на горло и с трудом прохрипел:

- Право имею, а голоса не имею, охрип.

Представитель ЦНИИ-11 Михаил Николаевич Смирнов просмотрел мои бумаги и сказал:

- Тут все ясно. Вы не хотели бы работать у нас в ЦНИИ-11 в лаборатории СВЧ техники?

Мне ничего не оставалось делать, как мотнуть головой в знак согласия. Так я стал инженером лаборатории N 6, в которой под руководством Андрея Дмитриевича Селивановского разрабатывалась СВЧ техника. В первый же день появления в лаборатории, нас, то есть меня, Глеба Шишкова и Леву Гостищева, пригласил к себе заместитель Селивановского Михаил Илларионович Билько, положил на стол три предмета и сказал:

- Выбирайте. Кто чего выберет, тот тем и будет заниматься, может быть всю творческую жизнь.

Я тут же выбрал какой-то узел, состоящий из СВЧ компонентов и радиодеталей. Глеб взял в руки кусок коаксиального тракта с надписью "аттенюатор", посмотрел в СВЧ тракт.

- А там есть чего нибудь?

- Есть, есть - ответил Билько - там СВЧ поглотитель.

Лева был последним. Ему досталась полая труба прямоугольного сечения. Лева заглянул в трубу.

- Как ты думаешь, что это? - спросил Билько.

- Как что? Четырехквадратная труба. Причем пустая.

- Это для тебя пока труба, а на самом деле это отрезок волновода, из которого ты будешь делать направленный ответвитель.

Говоря, что наш выбор Бильковских игрушек определит наши дальнейшие интересы, Билько как в воду глядел. Вся наша дальнейшая научно-техническая жизнь прошла в четком направлении, указанном Михаилом Илларионовичем. Я защитил диссертацию на комплексах по измерению СВЧ мощности, Глеб Шишков - на создании отечественных коаксиальных фиксированных аттенюаторов, Лева Гостищев - на волноводных СВЧ измерителях КСВн и фазы.

В первые же дни меня вызвали в комитет комсомола. Там уже прослышали, что пришел очередной стихоплет. Меня усадили за стол и сказали:

- Завтра день труда. Пиши стихи.

- А что? сегодня день отдыха? - спрашиваю.

- Нет, ты не понял. Завтра субботник. Все выходят на уборку мусора. Мы должны подготовить стенгазету. С тебя стихи.

Я задумался и написал:

"Эй, балда! Ты куда?

Я на праздник труда!

Эй, горбатый,

Хватай лопату!

А ты, косой,

Беги за метлой.

Вперед, братцы,

В грязи ковыряться!"

Написал, положил на стол.

- Что, уже готово? Молодец! Давай почитаем.

По мере чтения выражение лица члена комитета комсомола несколько раз менялось. Сначала любопытство, потом удивление, потом лицо начало перекашивать, потом минутная пауза и...хохот.

- Ну, ты шутник! А если серьезно?

- А если серьезно, то мне опереться на что-то надо, информация какая-нибудь. Не буду же я писать:

"Да будет труд, да будет свет.

Там, где прошли мы, грязи нет.

Коммунистический привет!

Партком, завком и...э... комсомольский комитет".

- Во, во! Что-то в этом духе. Воодушевляющее.

В общем, после этого меня иногда привлекали к написанию подобных опусов и однажды даже в райком комсомола вызвали. Третий секретарь райкома посадил меня - стихоплета - и такого же молодого специалиста Зайцева - художника - в своем кабинете и приказал:

- Рисуйте плакаты с короткими стишками.

Так я попал в обойму комсомольского актива. Через пару лет меня выбрали председателем цехкома, а потом и в профком института, поручив культмассовый сектор. Старожилы показывали мне старые фотографии, где была запечатлена гордость института, огромный хор человек на сто. Я понимал, что времена меняются и люди, особенно молодежь, требуют нового заполнения свободного времени. Я стал организовывать различные кружки: танцевальный, вокальный, драматический и так далее. Самодеятельные артисты повалили ко мне косяками. Профком института, увидев, что я достаточно взрыхлил почву для произрастания самодеятельных талантов, решил помочь мне соответствующими удобрениями, то есть деньгами. Появились духовой, инструментальный, струнный оркестры. Были, конечно, и ошибки. В частности, члены струнного кружка настойчиво рекомендовали мне принять в кружок одного парня. Я, естественно, был непротив. Но парень поставил условие: "Купишь банджо, пойду. Не купишь, не пойду". Что такое банджо я, конечно, не понимал, да и сейчас не понимаю. Вот, контрабас - это ясно, на тетю Дусю похож. И гудит так же. Скрипка тоже ясно - на секретаршу Валечку похожа и звучит также обворожительно. А банджо? Так, балалайка какая-то. Ну что ж, Надо, так надо. Купил. Парень побренчал два вечера на этой балалайке и пропал. Надоело. Получилось как в колхозе: не в коня корм.

Так уж, по-видимому, меня мама уродила, что я обычно не совался туда, где все шло и без меня хорошо. Я всегда был скромным парнем, никогда не выпрыгивающим из штанов, чтобы меня заметили. Но туда, где ситуация начинает юзить, я лез вне зависимости - понимаю я в этом деле что нибудь или нет. Так было и потом в основной работе, так было и в организации порученной мне общественной работы. В общем, за неимением лучшего, я взял на себя функцию организатора концертов и главного бормотуна - конферансье. Пришлось сочинять юмористические стишки, рассказы и заполнять ими промежутки между номерами концертов.

Были интересные моменты. Ирина Гущина, известная самодеятельная певица, решила надо мной пошутить. Дело в том, что я до того обнаглел, чувствуя себя на сцене, как рыба в воде, что, выходя на сцену, объявляя следующего артиста, прямо на сцене выяснял, что он будет петь, читать и вообще - изображать. Я вызвал Ирину на сцену. Ее подруга заняла место за роялем. Я подошел к Ирине и тихонечко спросил:

- Что будем петь?

Ирина набрала в свою необъятную грудь воздух и этим теплым воздухом продолжительно выдохнула мне в ухо. Мне стало тепло, тепло.

- Не понял - сказал я немного обескураженный.

Ирина снова выдохнула мне в ухо часть своей женской теплоты. Я понял и покраснел. Публика, кажется, тоже поняла. Раздались ехидные смешки. Я посмотрел на Ирину.

- Петь будем?

- Хорошо. Будем.

И назвала мне название арии из произведения, которое я в волнении чуть не забыл.


Другой случай произошел в клубе Кринова, где был какой-то районный смотр и мы были представлены несколькими номерами. Три наших певца должны были петь под аккомпанемент инструментального квартета. Перед концертом кто-то из ребят попросил раздавить бутылку водки.

- Нельзя, ребята. Надо сосредоточиться. Потом отметим.

- Ну по граммульке, Паша, Одну на семерых - начали канючить артисты.

- А черт с вами, но только одну.

За несколько минут до нашего выхода я собрал парней, приказал всем быть готовыми.

- Как только я вас объявлю, открывается занавес. Вы должны стоять чуть левее центра сцены. Ясно?

- Ясно.

Я дождался, когда нас объявят, вышел из-за занавеса и стал что-то рассказывать, давая нашим парням время подготовиться на сцене. Объявил номер. Занавес открывается...??? Барабан на месте, контрабас на месте, а музыкантов нет. Певцы стоят с вытаращенными глазами.

- Немедленно найдите идиотов - сказал я певцам и махнул рукой, чтобы закрыли занавес. Вышел к зрителям, объяснил, что произошла заминочка и что сейчас я им что-то расскажу. Рассказал. Открывается занавес. Все на месте, а одного певца нет. Он все еще ищет тех, кого не было.

- Найдите - скомандовал я.

Занавес снова закрылся. Я снова что-то стал рассказывать. Когда занавес открылся в третий раз, публика в ожидании уже внутренне ржала. Все на месте - барабанщика нет. Он певца ищет.

- Черт с ним - говорю ребятам - начали.

И начали. Спели хорошо. Барабанщику потом набарабанили.


Интересный случай произошел в садике Швейцария. Меня вызвал к себе секретарь парткома ЦНИИ-11 Матвеичев Борис Григорьевич и сказал:

- Шаров, через полчаса в парке Швейцария намечен концерт силами Петрозаводского театра оперетты. Есть информация, что их не будет. Надо срочно собрать коллектив и выступить перед отдыхающими.

- Борис Григорьевич, артистов можно собрать только часа через два.

- Думай, Шаров, думай.

Я понимал, что бродить по институту, договариваясь с руководством отделов, это даже не два часа, а значительно больше. Да и вообще, получится ли? Я решил позвонить в дом медработников. Там сейчас что нибудь да происходит. Попал на Генку Кириллова.

- Слушай, Гена, выручай. Бери всех и тащи на эстраду в парке Швейцария. Выпивку гарантирую. Зашел в завком, выпросил пару червонцев, забрал того, кто подвернулся из артистов и...в парк. Генка не подкачал - приехал с какой-то шуточной опереттой. Сам он танцор. Я прихватил аккордеониста. Я же - конферансье. В общем, прорвемся.

Только приготовились выползать на эстраду, глядь, а туда уже Петрозаводская оперетта направляется. А она тогда по слухам в Союзе была самая лучшая. Мои приуныли. Оказывается, наш секретарь парткома перестраховался. Смотрим на выступление Петрозаводцев и грустим. Вдруг Генка говорит:

- А ведь у нас оперетта поинтересней будет.

- А что? - поддержал я - давайте подождем, когда они закончат и выступим.

Дождались. Великие артисты из Петрозаводска заняли зрителей не надолго. Я вышел на сцену и объявил:

- Начинаем второе отделение праздничного концерта. Перед вами выступят веселые опереточные самородки. Итак, еще одна оперетта.

И началось. Самородки на сцене дубасили друг друга, лазили под стол, ходили на ушах и вообще, выделывали черт те что. Публика надрывалась в хохоте. Второе отделение ей явно понравилось больше, чем первое.

Когда после концерта допивали третью бутылку, я поднял тост:

- За лучшую оперетту в Союзе. За нашу оперетту.


КВН


В начале шестидесятых вся Страна заиграла в КВН (Клуб Веселых и Находчивых). Заиграли и мы. Каждое отделение выставляло свою команду на первенство института. Представления состоялись на молодежных вечерах, для проведения которых снимались клубы, поскольку на территорию института посторонних не пускали - режим. Я - член профкома, председатель культмассовой комиссии - завертелся в этом водовороте общественной работы на полном серьезе. Однажды, когда я влетел в лабораторию, чтобы схватить какую-то бумажку со своего стола, Андрей Дмитриевич Селивановский остановил меня:

- Постой. Смотри - ты был сегодня на рабочем месте пятнадцать раз, общее время нахождения на работе полторы минуты.

Упрек был тихий, спокойный, приглашающий к осмысливанию ситуации. Оба мы прекрасно понимали, что бывает и хуже. Забирают, например, какого нибудь звездатого спортсмена на многомесячные сборы и тот пропадает, защищая честь города, региона, Страны. А штатная единица висит на отделе бесполезной нагрузкой. И, если этот спортсмен однажды возвращается к работе, то, чтобы стать настоящим инженером, начинать ему надо все сначала, то есть нужно время. Я еще тогда говорил, что настоящий инженер стоит не менее пятидесяти тысяч рублей. Это те деньги, которые он угробит за несколько лет, пока не научится превращать отпущенные средства в достижения науки и техники.

- Понятно, Андрей Дмитриевич, постараюсь на следующих выборах сдать кому нибудь все это, если получится.

И снова, задрав хвост, я бежал заниматься общественной работой, представляющей собой неотъемлемую часть жизнедеятельности производственного организма. По вечерам я командовал в каком-нибудь клубе или театре подготовкой очередного вечера, таская бутафорию, проверяя техническую подготовку сцены, а в зале сидела в одиночестве и наблюдала за всем этим моя подруга Галочка, которая ждала, когда же я брошу всю эту канитель и стану ее мужем.

А вечера проходили весело. Вспоминается КВНовская встреча нашего отделения и отделения разработки источников питания. Наша команда во главе со мной вступила в противоборство с командой Вадима Иконникова. В программе Вадима была одна сценка по якобы подготовке нашей команды к участию в соревновании. Для этого они решили нас побрить. Отказываться было нельзя. Таковы правила. Процесс бритья был усовершен-ствован в стиле времени - автоматизация и повышение производительности труда.

Нас усадили на длинную скамейку. В середине я, а по бокам по нескольку человек из команды. Слева, самый крайний Лева Рубцов - маленький энергичный человек чуть повыше полутора метров ростом. Он примкнул к нам из отдела труда, поскольку своей команды у них не было, а не участвовать в чем-либо он принципиально не мог.

В руках противников появились две длинные доски, связанные с одной стороны гибкой металлической фольгой. В досках были выпилены полукруглые отверстия так, чтобы при соединении этих досок вместе, образовывались круглые отверстия, достаточно широкие, чтобы не сжимать шею человека, но достаточно узкие, чтобы в них не пролезала голова. Количество отверстий в досках соответствовало количеству участников с противной стороны, то есть нас. В мгновение ока эти две доски соединялись на наших шеях, превратившись в замок, из которого вылезти было никак нельзя. Скрыться можно было только сразу всем, связанным одним деревянным замком.

Противники притащили огромное ведро с мыльной пеной, швабру с длинной палкой-рукояткой, окунули швабру в ведро и провели справа налево по нашим физиономиям. Физиономии покрылись мыльной пеной. Мы, как могли, отплевывались. Потом они принесли, будто бы бритву метрового размера, и провели ей по нашим взмыленным ликам, снимая с них эту пену. Побрили, значит.

Пока было терпимо. Но вот я увидел ухмылку Вадима в мой адрес и почувствовал, что готовится что-то неладное. Противники притащили два длинных, метра по четыре, полотенца, связали их здоровым, уж больно здоровым, узлом, взялись за свободные концы и начали раскручивать эту конструкцию, как скакалку. "Собираются вытирать оставшуюся пену" - подумал я. Обмахнув нас ветерком от полотенец, они вдруг направили эту конструкцию в наши лица. Я увидел, как здоровый узел, набрав скорость, летит прямо в мою физиономию. Увернуться никак нельзя - замок мешает. Я успел только отвернуть фас своей лицевой панели, и получил удар узлом в ухо. Ухо загудело. Я подготовился подставить для следующего удара другое ухо. Подставил. Удар! Гудело не только ухо, но и публика. Публика гудела хохотом. Я понял, что нас будут бить до тех пор, пока смеется публика, а это надолго.

- Бежим, ребята - скомандовал я.

Мы вскочили со связанными замком головами и побежали. В ногу. Последним бежал Лева Рубцов. Он бежал по воздуху, так как был самый короткий, и его ноги не доставали до земли.


Колхозные командировки


Постепенно в институте сколотился дружный коллектив, готовый в любой момент на самодеятельные подвиги. Периодически сверху спускалась команда посетить тот или иной колхоз, в наше распоряжение выделялся автобус, и мы выезжали. Состав выездной бригады формировался быстро - кто может, тот и ехал. В дороге разбирались, кто есть кто. Кто будет петь, кто плясать, кто колхозников смешить и баламутить. По приезде в деревню первой нашей задачей всегда было сбор информации: кто чего из колхозных закромов спер, и был за это наказан, кто кому начистил по ревности или просто так из недоуважения, кто после очередной свадьбы на карачках прополз мимо своей хаты, да и заплутался в соседнем коровнике. Щупали слегка колхозное руководство, озвучивая претензии рядовых колхозников. Все это превращалось в веселые частушки, которые вызывали бурную реакцию у зрителей. Потом выходил Женя Баймуратов, который изображал молодого городского выпускника - агронома, рассказывая как тот, запрягая жеребца, путал супонь и чересседельник, укрепляя сбрую не на том месте, где надо, а совсем, наоборот - у хвоста. Было весело.

Вот на следующий день утром появился курьер из соседней деревни с просьбой продолжить наше творческое путешествие у них. Мы, конечно, согласились. За этим, собственно, и приехали. Жаль только, автобус отпустили, и приедет он к нам только вечером. Это не беда. Выделили нам телегу, запрягли жеребца. Ну, лошадь и лошадь - для нас все лошади на одно лицо, то есть, морду. Лишь бы лошадиная сила была, да не перепутать, где перед, а где зад. Погрузили в телегу музыкальный инструмент: барабаны с тарелками, контрабас, трубы, флейты, балалайки, наши рюкзаки. В общем, целая телега с верхом набралось. А надо сказать, что среди нас был один музыкант с внешностью большой мартышки. На него так-то смотреть смешно и страшно, но если он скорчит рожу - ну прямо черт с рогам. Так вот, когда мы уже были готовы двигаться в соседнюю деревню, этот черт решил посмотреть, как смеются лошади, подошел вплотную к морде жеребца, да и скорчил эту самую страшную рожу. И тут случилось непредвиденное. То ли жеребец не в настроении был, то ли он вообще шуток не понимал, то ли ему еще раньше во сне такая чертовщина снилась, только он вдруг заржал, врезал задним копытом по телеге и... ходу по деревне. Я - за ним. Смотрю, летят наши барабаны, трубы, рюкзаки и прочие музыкальные инструменты. "Ну - думаю - только бы контрабас спасти". Догнал телегу, схватился за заднюю жердь, хотел запрыгнуть в телегу и...бах! Лежу с оторванной жердью. Гляжу, а телега развалилась, колеса разлетелись, жеребец встал. Кто-то из деревенских мужиков его под узцы схватил.

Долго после этого колхозные бабуськи чехвостили нерадивого руководителя, подсунувшего нам такого невоздержанного жеребца. Но мы-то все понимали. Попробуй, воздержись тут, если тебе такую рожу покажут. Да не во сне, а наяву.


Женя Баймуратов


Когда на нашей самодеятельной сцене появился Женя Баймуратов, я сразу же понял, это настоящий артист. Некоторое время мы с ним стали выступать в паре. При этом моя функция в этом дуэте состояла в том, чтобы создать условие для самовыражения этого артиста. Помните Мирова и Новицкого? Так вот Баймуратов был, если так можно выразится, Мировым, а я - Новицким. Моя задача - создать фон, ситуацию, поставить вопросы, задача Баймуратова коротко вмазать сногсшибательную фразу, от которой публика дохнет со смеха. Я как бы взрыхлял, удобрял почву, а Баймуратов выращивал прекрасные цветы юмора.

Не менее, а даже более успешными, были сольные номера Жени Баймуратова. Я, как конферансье, выходил на сцену и объявлял следующий номер: "Выступает Зауэр Хасан Оглы Баймуратов Шакир нуг". Последние слова тонули в шуме бурных аплодисментов. Женя выходил на сцену, поворачивал свое лицо в профиль к зрителям, застывал на пару секунд, и публика взрывалась хохотом. Собственно уже этого было достаточно. Смех, бурные аплодисменты - задачу можно считать выполненной. Но, сами понимаете, с этого только все начиналось. Когда выражение восторга немного ослабевало, Женя начинал что нибудь читать. Например, "Баню" Зощенко. И снова зал взрывался хохотом, например, в том месте, где Женя говорит, что голому человеку в бане номерок повесить не на что. Я, кстати, рекомендовал ему в это время взглянуть вниз, туда, где голые коленки, и через мгновение снова поднять к зрителям лицо с вопросительным выражением.

Женя Баймуратов всегда был и до сих пор остается увлекающейся натурой. Я хорошо помню его неожиданное увлечение народной медициной. Впрочем, если учесть, что сейчас в 2006 году кандидат технических наук Евгений Баймуратов преподает в Нижегородском Мединституте, то, может быть, это увлечение и не было случайным и неожиданным. А тогда, сорок с лишним лет тому назад, для нас это его увлечение было несколько шокирующим. Дело дошло до того, что его вызвал к себе заместитель директора по кадрам и режиму Савицкий для проведения воспитательной беседы по поводу нелегального распространения нетрадиционных лекарственных средств. Беседовали часа два, после чего улыбающийся Женя вышел от Савицкого и заговорщицки сообщил нам:

- Еще одного клиента нашел, теперь Савицкому буду дозировано поставлять мумие.

Когда Женя узнал, что моя мамаша больна, он предложил свои услуги по ее лечению. Основным аргументом, который должен был меня убедить, было то, что он довольно успешно лечил свою тещу. Я, как бы между прочим, спросил его:

- Женя, а как поживает твоя теща?

- К сожалению, она умерла.

Я ничего не сказал, но подумал: "Ну, вот, видишь? А я хочу, чтобы моя мамаша жила и как можно дольше".

Был и такой случай. В те времена аптекам вменялось в обязанность принимать от населения подготовленные к обработке, то есть очищенные от грязи и высушенные, полевые лекарственные травы. Увлеченный вновь родившейся идеей, Женя предложил мне найти автомашину для перевозки больших количеств этих самых трав: бессмертника, душицы, ромашки и многих других. "Миллионерами будем!" Договорился с колхозниками о предоставлении ему сараев для просушки этих трав, и вскоре десятки деревенских дворов запахли лечебными травами. Оставалось только достать транспорт для доставки всего этого в аптеки. Я скептически отнесся к затее Евгения, полагая, что если уж зарабатывать деньги, то профессионально, используя свои глубокие, а не поверхностные знания. И я как в воду глядел.

Женя таки нашел способ транспортировки своих сельхоззаготовок, но на пути к обогащению вдруг возникло серьезное препятствие.

- Понимаешь, Пашка - объяснял он мне - сначала все пошло хорошо. Аптеки принимали мешки с лекарственными травами. Но потом что-то произошло. Как только я появляюсь с мешком, набитым каким нибудь бессмертником, раздаются возгласы: "Вон он! Снова идет!" и аптека закрывается...на учет. Я еду в другую аптеку, а там уже знают, им уже сообщили и они уже готовы - закрыто на учет.

Прошло много времени, Я часто встречаюсь с Женей Баймуратовым. Он как был, так и остался беспокойным фантазером в хорошем смысле этого слова. Под псевдонимом "Карель" он написал книжку лирических стихов и, когда читает их на различных творческих собраниях, слушатели принимают его бурными аплодисментами.


Встреча с комсомольцами


Делу время, как говорится, а потехе час. Хоть я и занимался вроде бы полезной работой, но пора было всерьез заняться и основной производственной деятельностью. Нельзя сказать, что я ее совсем забросил. Как главный конструктор я уже сдал две разработки в области измерений СВЧ мощности, но все-таки это было не совсем всерьез. Перед перевыборами профкома института, я произнес в парткоме ту самую недвусмысленную фразу "можно прыгать там, где прыгают, можно думать там, где прыгают, нужно думать там, где думают, но нельзя прыгать там, где думают". И меня отпустили. Правда, меня тут же выбрали секретарем парторганизации отделения, но дело не в этом - художественной самодеятельностью в институте я больше не руководил. Вместо меня в качестве председателя культмассовой комиссии выбрали другого. Тот не хотел лично участвовать в этой работе, более того - все это ему не нравилось, и буквально через год от всех кружков остался пшик, а инструмент стали растаскивать. Я встретился однажды с ним и спросил:

- Как дела? Куда все подевались?

- Да, ну их к черту! Начальники отделов сопротивляются. Артисты растаскивают инвентарь. Я взял и прикрыл все это. На меня пошумели, пошумели и отстали.

Да, великая разница между профессиональными артистами и самодеятельными коллективами. Самодеятельность возникает на голом месте под воздействием энтузиазма и может достигнуть таких уровней красоты и прелести исполнения, которой позавидуют профессионалы. Но она - самодеятельность - не имея под собой материальной базы, как легковесное образование, не надежна и может быть в короткий срок сдута не совсем мощными воздушными потоками. Самодеятельность не стабильна, временна и неустойчива. Другое дело работа артистов - профессионалов. Эта работа для артистов - источник жизни. И поэтому она, хоть и модифицируется во времени, она вечна.

Через несколько лет комитет комсомола института решил оживить художественную самодеятельность среди молодежи. Естественно, с учетом новых веяний в образе жизни молодых людей. В частности, предполагалось создать кружок современных танцев. Комитет комсомола попросил двадцать тысяч рублей для организации мероприятий. Партком пригласил меня на встречу с комсомольцами. С одной стороны секретарь парткома, председатель профкома и я, с другой - комитет комсомола. К молодежи обратился председатель профкома.

- Товарищи, мы пригласили бывшего организатора культмассовой работы Шарова Павла Павловича чтобы посоветоваться.

- А в чем конкретно вопрос - спросил я председателя?

- У нас к вам товарищ Шаров прямой вопрос: давать или не давать двадцать тысяч рублей ребятам.

Кое-что у меня в голове стало проясняться. Хитрый, практичный председатель почувствовал некоторое прожектерство в программе комсомольцев, а сформулировать отказ не может, опыта в этих делах не хватает.

- А почему не давать? - снова спросил я председателя.

- Деньги большие все-таки. А суть программы не совсем понятна.

Кто-то из комсомольцев вскочил и стал рассказывать мне программу будущего.

- Стоп, стоп - остановил я его - а что у вас сейчас работает?

- Что вы имеете в виду?

- Я имею в виду: драмкружок, танцевальный, художественного чтения. В общем, чем увлекаются молодые ребята без этих вот денежных возлияний. Может быть все это уже устарело, так что у вас нового? Где и как проводит свой досуг молодежь?

- Вы нас не поняли Павел Павлович. Нам как раз и нужны деньги, чтобы все это организовать.

Я все понял. Мне стало неловко, но я решил высказаться по существу.

- Знаете, ребята, настоящая самодеятельность рождается там, где есть главное - желание. А деньги нужны для поддержки, для развития.

Обращаясь к председателю профкома, я сказал:

- Им надо помочь подобрать руководителей кружков. Под организованный коллектив можно и платных руководителей нанять. А когда начнется, можно и денег не жалеть.

На прощанье я сказал комсомольцам:

- Извините, ребята, но грамм полезного дела дороже тонны прожектов. Начинайте с полезного дела.

Обиделись.


А умище-то, умище куда я дену?


Мне понравился один анекдот. Стоит будто бы у станка токарь и вытачивает детали. А борода, шевелюра и физиономия, ну копия - Карл Маркс. Балдеющие от благоговения перед ликами классиков Марксизма-Ленинизма высокопоставленные партийные деятели окружили однажды двойника великого создателя "Призрака Коммунизма" и говорят:

- Ты бы, Василий Петрович, бороду хотя бы сбрил. А то ведь неудобно как-то. Хоть портрет Маркса с тебя рисуй.

На что Василий Петрович им отвечает:

- Ну, хорошо. Сбрею я бороду. А умище-то, умище куда я дену?

Так вот эта самая борода как бы добавила новое качество Василию Петровичу, которое надолго прилепилось к нему вместе с бородой. Он стал не просто токарь Василий Петрович, а нечто похожее на создателя Коммунистического лагеря планеты Земля.

Как я уже не раз говорил, человек и общество неразделимы. Человеку очень важно, что о нем думают другие. И если человек испытал восторженные аплодисменты зрителей, то это, внешне отличающее его от остальных вместе с его внутренним желанием еще и еще повеселить людей, сохраняется на всю жизнь, приклеивается, ну как борода Карла Маркса к Василию Петровичу. И даже более того, потому что бороду Василий Петрович может сбрить и забыть о ней, а вот настоящий шутила, даже очнувшись на операционном столе после наркоза, обязательно отмочит, глядя на врачей что нибудь вроде:

Вижу в белом у дверей

Ангелов или врачей?

Можно вам вопрос задам:

Где я - тут или я - ТАМ?

Когда я, будучи начальником отдела микроэлектроники СКБ РИАП, занимался созданием технологической базы микроэлектроники на заводе РИАП, опробование этой технологической базы проводилось, в том числе, на разработках Евгения Баймуратова. В частности - тонкопленочных СВЧ микротермопар. Заводу РИАП наши технические новшества были поперек горла, поскольку внедрялись в производство они с трудом, нарушали установившийся ритм выпуска продукции, снижали экономические показатели завода. Мы с Баймуратовым, два кандидата технических наук, днем и ночью пропадали в цехах, а вместе с нами с дрожью в коленках переживали за план завода его руководители разных рангов.

Но вот установленный сверху срок истек. Что-то было сделано, что-то требовалось доделать и даже переделать, но всеобщее напряжение спало, цеха наполовину опустели и в это время была назначена конференция трудового коллектива. Я сел и написал небольшую инсценировку, суть которой заключалась в том, что три тысячи лет тому назад у одного шаха родилась идея внедрения в производство микроэлектроники. Я предложил Баймуратову сыграть перед конференцией эту сценку. Он согласился.

И вот открывается занавес. На большой тумбе сидит великий шах ин шах Зауэр Хасан Оглы Баймуратов Шакир нуг в чалме, в халате с блестящими пуговицами в виде ручек управления радиоизмерительными приборами. В руках он держит толстую проволоку миллиметров пяти в диаметре. Здоровые, полуголые мужики обмахивают его опахалами (это вакуумщики моей лаборатории). Входит его вассал в халате, подпоясанный кушаком, за который заткнуты остроконечные поглотители от СВЧ нагрузок. Это Али Паша, то есть я. Али Паша встает на колени, бьет челом в пол, а заодно чешет кое-что сзади, ниже поясницы.

- Ты звал меня о великий Зауэр Хасан Оглы Баймуратов Шакир нуг?

- Я звал тебя, Али Па?ша, чтобы показать тебе эту уникальную вещь.

- Что держишь ты в своих руках, о великий?

- Это микропровод, будущее нашей техники. Лева Ибн Тереньев выпросил его по дороге из Мекки у одного дервиша, когда тот спал. Теперь наша задача запустить этот уникальный образец в производство.

- Мы запустим его, о великий, прямо в производство.

- Да, да! И пусть производство вздрогнет под натиском наших новых идей и загремит слава о наших достижениях.

- Производство вздрогнет, мой повелитель, и, нет сомнения, загремит.

Эта фраза вызвала бурную реакцию, особенно в первых рядах, где сидели руководители, получившие каждый не один выговор за невыполнение плана внедрения новой техники. А Баймуратов тем временем продолжал:

- Не пройдет и трех тысяч лет, как на базе этого микропровода мы создадим такие изумруды техники как "Приз", "Идеал". А затем родятся сверкающие бриллианты "Миндаль", "Мениск".

Шло перечисление тех шифров разработок, внедрение которых создавало наибольшую головную боль руководителям. Руководство ерзало.

- Производство и не заметит - продолжал Шах - как превратится в обладателя этих драгоценностей.

- А когда заметит - поддакивал Али Па?ша - будет поздно, потому что руководство этого производства уже получит премии за освоение новой техники.

Задние ряды аплодировали. Всем было известно, что премии за внедрение новой техники получало практически только руководство.

- Мы опутаем производство микропроводами - гремел Шах.

- Да, да мы запутаем производство - вторил Али Па?ша - А потом. Что мы будем делать потом?

Шах мудро задумался. Ничего не придумал. И обратился к полуголому вакуумщику с опахалом:

- Как ты считаешь, вездеснующий Лева ибн Тереньев, что мы будем делать потом?

- Мы устроимся туда работать, о Великий.

- Правильно. И будем еще три тысячи лет распутывать это дело.

Зрители аплодировали. Руководители ясно представили себе перспективу ближайших трех тысяч лет.

А потом работа, работа, работа. Постоянно не хватает времени. Чем энергичнее однообразный рабочий крутеж, тем быстрее пролетает время и тем больше и больше его не хватает. Время превращается в мгновение, жизнь пролетает, остаются только редкие запоминающиеся фрагменты.

И вот в этой круговерти наступает стоп,...и ты выныриваешь, как Иванушка дурачок, на каком нибудь праздничном застолье. Рюмка, другая и вот уже со всех сторон звучат шутки, прибаутки. Как-то так получилось, что на всех застольях, посвященных многочисленным датам, повышениям, провожаниям, я читал свои юмористические вирши. Где - в стихах, где - в прозе. А потом наступило время, когда я уже не мог появиться на праздничных застольях без этих вирш. Появиться без них означало выразить неуважение к человеку, который являлся персонажем для поздравлений. Накопилось много, много материала, с которым я стал появляться на творческих собраниях современных писателей.

Что-то вроде бороды, преобразившей токаря Василия Петровича снаружи пристало ко мне изнутри. Теперь уже, наверное, навсегда.


Командировочные заморочки


Оно вроде бы и есть


Плановое хозяйство в нашей огромной Стране отличалось одной особенностью: всегда, везде и всего не хватало для "удовлетворения постоянно растущих потребностей трудящихся". Не хватало гостиниц для большинства трудящихся, поездов для этих самых трудящихся. Страна развивалась, росли как грибы фабрики и заводы, тяжелела военная мощь, развивалась промышленность, и вместе с этим ростом все больше чего-нибудь не хватало. Оно вроде бы и есть, и даже много, больше, чем в других странах, но его нет. Для того, чтобы оно было и у тебя, надо было, чтобы кто-то оттуда позвонил туда, где ты по этому звонку и получишь то, что тебе надо. Поездки в командировку представляли для командировочных определенные проблемы. При этом совершенно не важно, выполняешь ли ты задачу государственной важности, или решаешь свои собственные задачи. Человек на то и гомосапиенс, чтобы приспособиться в этой обстановке, научиться вертеться ужом, но, преодолевая трудности, решать поставленные задачи. И самым главным в воспитательной работе того времени было то, что человек преодолевал все эти трудности в интересах общего дела.


В Таллине


Первые мои командировки были в Таллин, на завод ПУНАНЕ РЭТ. Связаны они были с моей первой разработкой. Собственно, разработка эта была не моя, а начальника одной из лабораторий Ленинградского метрологического института (ВНИИМ) Александра Михайловича Федорова. Моя функция заключалась в доведении уже разработанного макета до стадии промышленного образца и во внедрении этого прибора до серийное производство на вышеуказанном заводе в Таллине. Речь идет о первом в Советском Союзе высокоточном компенсационном вольтметре ВЛО-1, который будет первым в серии образцовых вольтметров-калибраторов, ставших в дальнейшем базовой тематикой специально созданного Таллиннского КБ.

После того, как в конструкторском отделе нашего института (ГНИПИ) была создана документация, соответствующая действующим стандартам, а затем в мастерских нашего института были изготовлены три образца, я, как ответственный разработчик за весь цикл этих работ, провел регулировочные работы и сдал Госкомиссии готовое изделие. Опыт у меня в этих делах был никакой. Что возьмешь с выпускника ВУЗа на втором году производственной деятельности? Неудивительно поэтому, что в процессе работы, я постоянно чувствовал опеку начальника нашей лаборатории Андрея Дмитриевича Селивановского.

Потом я часто вспоминал, как все-таки правильно поступало то поколение руководителей, забрасывая нас - зеленых инженеров - в самое пекло ответственности. Именно поэтому мы уже через два-три года могли сами генерировать задачи и воплощать их в жизнь.

Итак, работа выполнена, документация и образцы переданы на завод ПУНАНЕ РЭТ и там приступили к подготовке выпуска опытной партии. Меня вдруг вызвали на завод для консультаций. Через день я уже стоял навытяжку в кабинете директора завода, рядом со мной стоял такой же салажонок, ответственный по заводу за техническое сопровождение опытной партии, а директор завода смотрел на нас, прищурившись, и еле уловимая улыбка блуждала на его лице. "Вот в руках, каких пацанов" - казалось, думал он - "находится технический прогресс, да и экономическое состояние большого рабочего коллектива завода". Мне было предложено прочитать лекцию перед регулировщиками выпускного цеха. Для меня это было неожиданностью, поскольку у нас в России технические вопросы решались в основном за рабочим столом. Это потом я понял особенность эстонцев и литовцев любое мероприятие обставлять атрибутами организационной культуры.

В двухместном номере гостиницы, куда меня направили как важного гостя, я обнаружил на одной из кроватей храпящего мужика, нив чем и накрытого ничем, то есть совершенно голого. На столике - пустая бутылка армянского коньяка. "Армянин" - решил я глядя на эту бутылку и здоровый рубильник на лицевой панели, и тут же приступил к составлению конспекта предстоящей лекции. Армянин проснулся, привел себя в порядок, посмотрел на листы исписанной мной бумаги, пестревшей блок-схемами, функциями Бесселя и прочими радиотехническими атрибутами. На следующее утро он заявил мне:

- Паслущай, дарагой, я звонил руководству завода в Рыге и мнэ, как началныку отдела кадров, поручено сагытыровать тебя на должность гылавного ынженэра нащего завода.

- А что делает ваш завод?

- Электродвыгател дэлаем - сказал армянин.

- А куда девался ваш главный инженер?

- Выгнали. За аморалку. Дэвочки подвэли. Очень их у нас много дэвочек этих.

И армянин непроизвольно ухмыльнулся. Я взял у армянина телефон, адрес и пообещал сообщить нашим ребятам о заманчивой вакансии. Что касается себя, то я объяснил армянину, что я еще не готов к таким подвигам и, кроме того, я тоже лублу дэвочек и боюсь повторить судьбу предыдущего главного инженера.

На заводе я всем понравился. В конструкторском отделе в конце моего пребывания в командировке, ко мне подошел зам. начальника отдела, лысенький, маленького роста человек и сказал мне:

- Мы вас, Паша, считтаем очень доброппорядочным человвеком и приглашаем вас послушать европпейских артистов, трансляцию из Финляндии по телевиденнию.

Вечером я поехал с группой эстонцев в какую-то деревушку. Включили телевизор, и я увидел трансляцию концерта где-то в Европе. Впечатлений было выше головы. Я впервые увидел, как один американец поет вибрирующим голосом, какой-то швед перевернул велосипед и стал играть на спицах колес. Другой выдавал ручкой управления газа мотоцикла простейшие мелодии. Но все это померкло, когда на фоне бутафорского Итальянского пейзажа на сцену вышел маленький пацан и запел так красиво и громко, как я еще никогда не слышал. Это был Робертино Лоретти. Никто еще у нас в Горьком не знал об этом феноменальном пацане, а я его слушал, слушал раскрыв рот. Я помнил о своей "добропорядочности" и, естественно, никому не говорил о своем посещении этого пункта "телепропаганды".

Командировка моя в Таллин в порядке сопровождения выпуска опытной партии разработанного нами прибора была не единственной. Я приезжал на завод ПУНАНЕ РЭТ несколько раз. А когда эта партия была выпущена и успешно прошла Госиспытания, мне, как разработчику, была вручена первая в моей жизни медаль ВДНХ, большая серебряная медаль. А к ней, в придачу, ценный подарок - ковер, который вот уже около полувека хранится у меня, сейчас уже в углу, по причине того, что мода на развешивание ковров по стенам прошла.

С этим ковром связана полусмешная история. Дело в том, что на выставке ВДНХ было представлено много различных образцов приборов, разработки нашего института. Среди них был автоматизированный измеритель ослаблений СВЧ сигнала. Этот прибор демонстрировался на различных международных выставках и отмечался, как первый в нашей Стране автоматизированный радиоизмерительный прибор. Автором его был в то время уже опытный разработчик Кирилл Кирьянов, ныне доктор технических наук, профессор, обладающий множеством наград и регалий. Так вот ему за этот прибор ВДНХ подарила женский велосипед. Учитывая, что Кирилл тогда еще не был женат, этот велосипед ему был как нельзя кстати. А еще один разработчик, глава семейства Булат Абдурахманович Абубакиров за свой измеритель СВЧ мощности получил двухствольное ружжо. Поскольку Булат за свою жизнь не раздавил ни одного таракана, ружжо это ему тоже было нужно, как собаке пятая нога. А я, не женатый пацан, инженер зеленой спелости на зависть аксакалам технического творчества получил ковер, которого в то время днем с огнем нельзя было найти в наших магазинах. Булат несколько раз тогда подходил ко мне с конструктивным предложением бросить свою художественную самодеятельность и заняться чем нибудь более серьезным, например, охотой на медведей и кабанов. Я прекрасно понимал, об чем речь и, если бы он более ясно изложил мне свое видение судьбы моего ковра, наверное я бы подарил ему этот вожделенный ковер.


Помню одну из командировок в Таллин. Приехал, когда завод уже не работал. На улице жара. Упарился. Номеров в гостиницах нет. В каком-то полуавтоматическом режиме просто так зашел в магазин. Людей в магазине много. Повернул налево и тут же налетел на какого-то мужика. Извинился. Хотел пройти мимо, опять навстречу тот же мужик. Кругом почему-то хохочут. Я вышел из утомленно-безразличного состояния и увидел того, с кем столкнулся. Это был я... в большом во всю стену зеркале. Выражение лица - глупее не придумаешь. Повернулся и, под веселый хохот окружающих, вышел.

В одной из гостиниц узнал, что за городом, в одном из пансионатов есть места. Приехал. Встал в очередь. Очередь подошла. Миловидная девушка взяла мой паспорт и стала его изучать.

- Шаров Павел Павлович - помог я ей.

Получил ключ. Вошел в двухместный номер и, в чем был, упал на кровать. Умотался на жаре страшно. Мозги почти отключены. По телу распространяется благодать. Оно расслабилось и отдыхает. В полудремотном состоянии услышал телефонный звонок. Лениво взял трубку.

- Паша! - очень громко раздалось в трубке - ну и дуррак же ты, Паша! Ты чего наделал, идиот?! Ты хоть понимаешь, чего ты наделал?! - орала трубка.

Состояние расслабленности как рукой сняло. Я вскочил. Волосы на голове зашевелились. Глаза вытаращились, по-видимому, так, как не смог бы обеспечить ни какой грим. Даже трехлитровое очистительно-клизмотронное устройство, даже удар кувалды между здесь не смогли бы тонизировать меня так, как тонизировал этот громкий, взволнованный мужской голос.

- Ты хоть понимаешь, чего теперь придется делать? - продолжал орать "доброжелатель" - Ну и дурак же ты, Паша! Есть на свете идиоты, но такого я еще не встречал! У тебя хоть мозги есть или там мякина? Телячий помет у тебя там, Паша! Понял?!

Я постепенно приходил в себя от того шока, в который вогнал меня этот "дружеский" голос в трубке. Поскольку напор эпитетов "доброжелателя" в мой адрес не ослабевал, а по сути того, что он хочет сказать, ничего не было понятно, я начал постепенно соображать. И когда я заметил, что громы и молнии в мой адрес начинают повторяться, я, наконец, все понял. "Шутят, гады!"

- Постой, постой орать - закричал я так же громко - а ты знаешь, что ты телячий хвост, верблюжья слюна, валяный сапог с дыркой, пузырь ты надутый сероводородом, а на нем твоя противная рожа нарисована. Сейчас лопнешь со смеху, и соседям твоим придется противогазы раздавать.

В трубке раздался дружный хохот нескольких участников розыгрыша. Я повесил ее на рычаг, снова лег, но той благодати расслабленности уже не приходило.

Через полчаса, когда усталость прошла, ко мне снова позвонили:

- Здравствуйте, - произнес мягкий, обворожительный женский голосок - вы уже отдохнули?

- Да - ничего не понимая, ответил я.

- А почему вы отдыхаете один? Разве у вас нет желания отдохнуть с красивой девушкой?

Я заворожено молчал.

- Ну, что вы остолбенели? Пригласите девушку выпить кофе.

Столбняк прошел, я, наконец, очухался.

- Спасибо за предложение, но я сейчас ухожу.

- Да? А что же мне теперь делать? Подождать?

- Нет, девушка, вам лучше позвонить в другой номер.

Когда в нашем двухместном номере появился мой сосед, я рассказал ему про эти звонки.

- А! Эту компанию я вам за ужином могу показать. В углу зала все время сидят, водку пьют. Один командировочный клюнул на голосок, подружился так сказать. Так она его в лес увела, а там его эти сутенеры освободили от всего лишнего до трусов. Один паспорт в зубах оставили.

Вечером я действительно увидел эту компанию, в шуме которой выделялись два, похожих на колокольчики, голоса миловидных девушек.

"Вот черт!" - подумал я - "а ведь от божества не отличишь. Животный мир многообразен. Век живи, век учись. Все равно дураком умрешь".


Возвращение из Минска


Одна из командировочных проблем сыграла со мной не столько злую, сколько смешную, шутку. Я возвращался из очередной командировки с одного из предприятий в Минске. Все вроде бы просто: поезд до Москвы, затем пересадка на поезд в Горький и вот он я дома. Не тут-то было. На вокзале кассовый зал весь заполнен плотной толпой людей, желающих воспользоваться успехами железнодорожного транспорта. Плотность столпотворения трущихся в очереди трудящихся прямо зависит от приближения к заветным окошечкам, в которых, если удастся приблизиться, видны смазливые мордашки кассирш, занимающихся макияжем. Билетов нет. На стене красуется расписание поездов, в котором фигурирует много проходящих рейсов на Москву. Люди с вожделением ждут следующего проходящего, набираясь сил перед атакой на кассу.

И вот косноязычный диктор, скрипя, треща и булькая искаженным техническим прогрессом голосом, объявляет по радио нечто, что вселяет в очередной раз надежду истомленным жарой гражданам. Начинается атака.

У меня в руках чемодан, с которым бессмысленно принимать участие в борьбе за право передвигаться в купе по железной дороге. В углу сидит, и давно уже, по-видимому, сидит пожилая женщина с маленькой дочкой и двумя мешками какого-то скарба.

- Вам куда? - спросил я.

- В Москву, милок, а потом дальше - на Урал.

- Вот что, держите мой чемодан и давайте деньги. Я попробую.

Женщина дала мне тридцать рублей и я, дождавшись очередного проходящего, ринулся в толпу, которая по мере приближения к кассам становилась все плотнее и плотнее. На этот раз не получилось, но я приобрел кое-какой опыт. На второй или третьей попытке, когда проскрипел голос диктора о прибытии очередного проходящего поезда, мне удалось добраться до кассы. Я сунул в нее пять червонцев за три билета до Москвы. Кассир уже брала у меня деньги, но тут прозвучало радиобормотание, о том, что продажа билетов прекращается, до отхода поезда остается пять минут. Кассир сунула мне обратно деньги, и я вынужден был ретироваться до следующего всплеска надежд. Теперь уже, согласно расписанию, часа через полтора.

Я подошел к пожилой женщине с дочкой. Смотрю, а у меня в руках вместо пяти червонцев - четыре. Потерял!

- Вы мне сколько - говорю - давали?

- Тридцать рублей.

Отсчитал ей три червонца, полученные на билеты, прикинул свои финансы и понял, что если лететь до Москвы самолетом (цена на самолет тогда была почти такая же, как в купе поезда), а потом плацкартой до Горького, то у меня не хватает одного рубля. Расстроился. "Вот черт! Рабочее время кончилось, институт, куда я приехал в командировку, пуст. Взять негде". Конечно, можно было бы в Москве занять у родственников, но на то потребуется много времени.

- Послушайте, - говорю женщине - я, пожалуй, пойду на самолет. Если хотите, пойдемте со мной.

- Да нет, мы уж до ночи дождемся, а там полегче будет.

И тут меня занесло.

- А у вас не будет трешницы. Я вам по почте верну. Я в очереди червонец потерял и теперь у меня не хватает.

Женщина дала мне трешницу, я записал ее адрес и, как наблудивший пес, наполненный до краев стыдом и прочими отрицательными переживаниями, двинул в аэропорт.

В аэропорту, естественно, тоже очередь, но не такая большая. Стою за одной пышногрудой девушкой. Она летит отдыхать, но не в Москву, а в обратную сторону. Познакомились. Билетов опять не досталось. Ни мне, ни девушке. Кассир записала наши фамилии и обещала, что утром мы обязательно улетим, а сейчас "пожалуйста, в гостиницу. Это рядом". В гостиницу? Пошли. По дороге разговаривали уже, как близкие товарищи. Вот она, гостиница.

- Здравствуйте, места есть?

- Есть, двухместные по два рубля пятьдесят копеек.

Вот это сюрприз! Обычно в гостиницах места есть только в креслах в зале ожидания. А тут: на тебе! Как в кино! Девушка обрадовалась. Она только что вырвалась из паутины повседневных дел, вырвалась на свободу, для нее отдых со всеми его приключениями уже начался. Она была готова к этим приключениям. И первым из этих приключений, судя по ее игривому поведению, был я. А я? Не надо было быть математиком, чтобы понять, что, если я заплачу два рубля пятьдесят копеек за эту гостиницу, то у меня опять не хватит этого злосчастного рубля, чтобы добраться до Горького. Просить этот рубль у девушки было выше моих сил. Одно унижение я уже испытал на железнодорожном вокзале, и повторять это унижение не мог. Я сказал девушке, что пойду к знакомым, тут рядом, и попрощался с ней, пожелав ей хорошего полноценного отдыха. Девушка попыталась улыбнуться мне на прощанье, но это у нее явно не получилось. Первое приключение не состоялось. "Теперь ее будут преследовать неудачи" - подумал я - "для удачи нужен оптимистический настрой, а у нее этот оптимизм, увы, испарился". Мне ее даже жалко стало, и я мысленно пожелал ей налететь на пышущего оптимизмом молодого человека, который взбудоражит, взлохматит ее и заставит забыть первую неудачу.

Я зашел в общежитие для летного персонала и получил там за рубль койку. Вымылся в душе и заснул сном праведника. Когда я появился в кассовом зале, девушка уже улетела на юг. Я чуть не опоздал на свой самолет. Кассир оказался верным своему слову. Я получил билет и улетел в Москву.

Сойдя с самолета, я выпил стакан газировки, дождался двадцати пяти копеечного автобуса и вот я в Москве. Добравшись до Курского вокзала, тщательно считаю деньги. У меня семь рублей, а плацкартный билет до Горького стоит семь рублей десять копеек. Брожу по железнодорожному вокзалу. Билетов в общий вагон нет, а на плацкарт не хватает десяти копеек. Ищи! Ищи! Тут! Тут! Вот она! Пятнадцатикопеечная монета! Лежит под ногами. Кручу головой. Старика Хоттабыча рядом вроде нет. А пятнадцать копеек есть.

Беру билет, еду в Горький. Постель стоит рубль, а у меня, его нет. Ничего - потерпим. Приехал в Горький. Бегу к автобусу. Вот незадача! Автобус стоит шесть копеек, а у меня только пять. И опять Хоттабыч! Смотрю, идет Рудаков из ГНИПИ, сослуживец.

- Привет, дружище! Дай одну копейку. На автобус не хватает.

- Тебе куда?

- На Бекетовку.

- Поехали, я заплачу. Ты откуда добираешься?

- Из Белоруссии - сказал я, а сам подумал: "добираться-то я добираюсь. Только не столько добираюсь, сколько побираюсь... инженер сопливый".


Привет от Александра Мамедовича


Когда командировка носила плановый характер, когда тебя ждали там, куда ты едешь, вопрос с размещением в гостинице как-то решался. В Министерстве была своя небольшая гостиница, для попадания в которую нужно было своевременно подсуетиться, чтобы получить соответствующую бумажку в соответствующем кабинете. Для того, чтобы забронировать гостиницу на предприятии, куда собрался ехать, нужно было заранее созвониться, установить срок приезда и только после этого быть спокойным, что на улице не останешься. Были и более простые способы.

Один из таких отработанных способов предложил мне когда-то мой бывший одноклассник, потом и одноквасник, Александр Мамедович Кусакин - директор завода РИАП. Нужно было в одной из гостиниц близ ВДНХ, кажется "Ярославская", вложить в паспорт трешницу и, когда быстро двигающаяся очередь желающих попасть на ночлег и получающих однообразный ответ "мест нет", дойдет до тебя, сунуть администраторше паспорт и сказать "Вам привет от Александра Мамедовича". Администраторша незаметно извлекает из паспорта "привет" и выдает вам талончик для заполнения. Естественно, что администраторша "приветы "от Сидоров Зигизмундовичей, Артовазов Шаевичей, и прочей незнакомой национальной мешанины принимать побаивается, охраняя свою честь, достоинство и хлебное рабочее место.

Однажды мы вчетвером столпились около обозначенного окошечка администраторши, я вложил в свой паспорт пятнадцать рублей, собрал с ребят паспорта, произнес заветные слова и получил четыре листочка для заполнения. Через десять минут мы, расположившись в номере гостиницы, весело разливали пузырь за удачное начало командировки. Николаев Иван Михайлович вдруг заговорщицки заявил мне:

- А я в паспорт пятерку вложил для гарантии.

Я был в трансе, сообщил остальным о "героическом" поступке Вани и мы хором решили: "Этому не наливать. Он свое выпил... с администраторшей."


Баблаян


Бывали случаи, когда надежды на обладание заветной койкой в гостинице отработанными способами по разным причинам рушились и приходилось рассчитывать на авось. Так получилось со мной однажды вечером, когда я вынужден был сесть около ВДНХ на троллейбус N 5 и ехать в гостиничный комплекс: "Заря", "Алтай", "Восток". Обойдя все эти гостиницы и получив однообразный ответ "мест нет", я пристроился в очередь верящих в чудо граждан к стойке администратора гостиницы "Заря". Потолкавшись там, я вдруг узнал, что из одного из корпусов гостиницы выезжает группа спортсменов. Я увидел в холле гостиницы дверь с надписью "информация о свободных местах в гостинице Заря". Я зашел. Солидная женщина обратила на меня удивленный взгляд.

- Вам чего, гражданин?

- Мне то, что написано у вас на двери, мне нужна информация о свободных местах.

- А вы кто?

- Я инженер. Моя фамилия Шаров.

- Вот что, инженер Шаров, мест нет, и не будет.

- Как нет? А из корпуса N 2 только что выехала группа спортсменов.

- Ах, вы уже и это знаете!

- Да, но я бы хотел узнать это от вас.

- Так вот, я уже сказала - мест нет, и не будет.

- Что, вообще никогда не будет или только для таких, как я, инженеров не будет?

- Что вы имеете в виду?

- Я имею в виду, что это кабинет, где можно получить информацию о свободных местах, а не дезинформацию.

- Ну вот что! Не мешайте работать, а то я сейчас милицию вызову.

- Милицию? Уважаемая мадам, снимите вывеску на двери и продолжайте, как вы ошибочно выразились "работать". Прощайте. Желаю вам...сгореть на этой работе.

Я снова выстроился в очередь и стал ждать вместе со всеми "у моря погоды". Чем-то все это должно кончиться. Раздался звонок. Администраторша взяла трубку.

- Что? Баблаян? Сейчас посмотрю. Нет, Баблаян у нас не останавливался.

Мы унылой толпой стояли в очереди. Снова звонок. Администраторша снова отвечает:

- Нет, Баблаяна здесь нет.

Через две-три минуты снова:

- Молодой человек, я вам уже сказала - нет тут ни какого Баблаяна! А мое, какое дело - вы звонили или не вы!

Еще через две-три минуты:

- Послушайте, я не знаю, вы это звонили или не вы, но я уже тысячу раз вам отвечала, что Баблаян здесь не живет. И передайте всем вашим: Нет тут Баблаяна!

Потом еще:

- Баблаян здесь не живет и жить не будет! Если он сюда приедет, он вообще жить не будет!

Очередь впереди меня постепенно редела, и вот, наконец, подошла и моя.

- Девушка, скажите, а ждать имеет смысл?

- Нет, не имеет - зло огрызнулась на меня милая администраторша.

- А чего это вы на меня, как на Баблаяна, окрысились?

- Что?! Вон отсюда! Освободите стойку. И вообще, нечего вам тут всем делать. Сегодня мест не будет.

Я плюнул и решил ехать к родным. Отдохнуть у родных - дело хорошее, но нагружать их часто своим присутствием как-то неудобно. Сегодня придется нагрузить. В расстроенных чувствах я вышел из гостиницы, увидел вблизи телефонную будку, набрал номер администраторши, который подсмотрел в фойе гостиницы, и позвонил:

- Алло, позовите, пожалуйста, Баблаяна.

Услышав визг в телефонной трубке, я удовлетворенно положил ее на рычаг, сел в троллейбус и поехал к станции метро. По дороге я еще раза три звонил рассвирепевшей администраторше по поводу ненавистного ей Баблаяна и, удовлетворенный ее реакцией, продолжал свой путь к родственникам. Когда я, наконец, к ним приехал, я первым делом поднял трубку, набрал номер администраторши и прочитал ей сочиненное по дороге четверостишие:

Я в гостинице Заря

Проторчал сегодня зря.

Ладушки, ладушки,

Буду жить у бабушки.

- Алло! Это кто говорит? - ничего не понимая, произнесла администраторша.

- Это? Долбаян, в душу его мать!


Гостиница на рельсах


Однажды, мы с Виталием Насоновым стояли в очередь к администратору гостиницы Октябрьская, которая расположена рядом с Московским вокзалом, в Ленинграде. Стоять было, в общем-то, бесполезно. Стояли в основном, чтобы обдумать, куда деваться. К нам подошел мужик в кителе и фуражке железнодорожника и сказал:

- Ребята! Кто со мной? Гостиница на колесах, один рубль в сутки.

Половина очереди молниеносно перестроилась и весело затопала за железнодорожником. Гостиницей оказался пустой вагон на запасных путях. Матрацев, белья не было, но мест хватало всем. Заняв нижние полки, народ побежал по магазинам, и вскоре вагон содрогался русскими народными песнями, прерываемыми речитативом со словами, которые обычно пишутся на заборах. Гостиница нам понравилась. Мы с Виталием распространили информацию о ней в ГНИПИ, где работали, и вскоре до нас стали доходить слухи, что железнодорожник уже не ходит по гостиницам в поисках клиентов. Клиенты со всего Советского Союза сами заселяются в "нумера", а он приходит только один раз вечером и собирает по рублю с носа.

Однажды Виталий Насонов приехал из очередной командировки в Ленинград и рассказал, что гостиницу на колесах прикрыли.

- Понимаешь, какому-то дурному начальнику вздумалось прицепить вагон и отправить черт те знает куда. Оказалось, что в это время там подвыпившие командировочные находились в состоянии конфронтации, то есть, если говорить проще, били друг другу морды за право обладания нижними полками. Появилась милиция и устроила нарушителей порядка распределения лежачих мест, в другую гостиницу, называемую в настоящее время образным словом обезьянник. А вечером, когда появился известный нам железнодорожник, его уже ждала милиция.

- Ну и что?

- Что, что! Оказалось, что он вовсе не железнодорожник. Просто мужик зашел в магазин, купил себе китель и фуражку и начал решать наболевшие социальные проблемы в Стране.

"Жаль" - подумал я - "Вот ведь штука какая, простой мужик купил на свои кровные деньги амуницию и начал решать социальные проблемы Всесоюзного масштаба, а те, кому эту амуницию выдают бесплатно, решать эти проблемы никак не хотят".


Шутки командировочных


В нашей производственной практике сложилась определенная процедура оценки готовности той или иной разработки для внедрения в серийное производство. После проведения испытаний образцов силами разработчика приглашалась Государственная комиссия в составе представителей предприятий родного министерства, министерств, заинтересованных в данной аппаратуре, и Министерства Обороны, чей представитель всегда был председателем, не зависимо от ранга, отображенного в звездочках на погонах. Для участия в госиспытаниях по каждой из тематик само собой сформировались группы узкоспециализированных специалистов. Собранные из разных городов, они весело приветствовали друг друга, как старые знакомые, а некоторые становились друзьями на долгие годы. Я был, например, разработчик измерителей СВЧ мощности, а поскольку разработки этого направления проводились кроме Горького в Краснодаре, Вильнюсе, Мытищах, то из нас само собой и была сформирована дружная группа "комиссаров". Возглавлял ее тогда представитель центрального института по радиоизмерениям Министерства обороны Юрка Арсеньев.

В начале шестидесятых начало развиваться направление разработок называемых по каталогу группой П3-, измерители сильных электромагнитных полей и плотности потока СВЧ энергии для метрологического обеспечения средств защиты от вредных уровней электромагнитных излучений. Из практически пощупавших эту технику специалистов был один я, если не считать великовозрастного моего начальника Андрея Дмитриевича Селивановского - главного конструктора первого в СССР измерителя плотности потока энергии (ППЭ) типа ПО-1. Я был в группе разработчиков, а потом и внедрял эту технику в производство на заводе РИАП.

Так вот в Вильнюсе была предпринята первая, не очень удачная, попытка создать малогабаритный измеритель ППЭ (шифр "Изограф"). Председателем комиссии был Юрка Арсеньев - тогда еще молодой капитан авиатор, я, как специалист в этой области, а в качестве заинтересованных - в том числе, два моряка. Один в чине майора - Алексей Кузнецов ростом сто восемьдесят пять сантиметров - из какой-то морской лаборатории и подполковник (капитан второго ранга) Севастьянов Владимир Владимирович ростом под два метра.

Разместили нас в хорошей гостинице. Меня в двухместный номер рядом с каким-то полковником сухопутных войск. Утром я проснулся и обнаружил, что мои носки, которые я вчера положил на батарею отопления, сушится, пропали. Обнаружились они в урне с мусором в туалете. Там же валялись мои сигареты и носовой платок, который я оставил на журнальном столике. Я пошарил в карманах - все ли в порядке. Вечером товарищ полковник вошел, не здороваясь, демонстративно отодвинул с дороги мой стул к моей тумбочке, разделся и лег спать.

Я зашел в номер к нашему молодому председателю. Там уже собралась компания: Кузнецов Леша и Гриша Татулян из одного из Ленинградских предприятий. Я пожаловался на судьбу. Приходится, мол, мириться с произволом высшего командного состава. Юрка, как всегда и во всем шустрый и находчивый, тут же придумал процедуру, благодаря которой отношение полковника ко мне должно измениться.

Утром, когда полковник натягивал на себя свои полковничьи портки, пренебрежительно поглядывая на валяющееся быдло из штатских, в номер постучали.

- Войдите - крикнул я.

Вошел Леша Кузнецов в морской форме.

- Разрешите доложить товарищ главный конструктор.

Я кивнул

- Испытания по группе ПО подготовлены - докладывал Леша. - По графику начало запуска в 10: 00. Какие будут указания?

- Все в порядке ответил я - спасибо Алексей Васильевич. Скажите пожалуйста, чтобы Арсеньев зашел перед отъездом.

Леша вышел. Полковник перестал натягивать штаны, озадаченно глядя на меня. В это время вошел Владимир Владимирович Севастьянов по привычке слегка пригнувшись, чтобы не задеть чего нибудь на потолке.

- Разрешите доложить Павел Павлович. Команда готова к отъезду. Как Вы? На своей?

- Да, да Владимир Владимирович. Спасибо. Я буду через полчаса.

Капитан второго ранга выпрямился во весь свой двухметровый рост, повернулся и вышел. Полковник все еще держался за штаны, когда в номер влетел капитан военно-воздушных сил Юрка Арсеньев и как в мультипликации осыпал меня массой вопросительных знаков. Что он там наимпровизировал мне трудно было запомнить, получилось как в кино.

Отношение ко мне товарища полковника как-то изменилось к лучшему, тем более что я не давал больше повода для раздражения и вечером демонстративно сам выбрасывал в урну пару очередных грязных носок.

Время шло, наполняясь событиями и новыми впечатлениями. Мы, то есть я, Юрий Арсеньев и красавец мужчина Кузнецов Алексей, посетили танцплощадку в одном из местных клубов. Леша стоял как столб, а мы с Юркой во всю мельтешили на танцплощадке. Мы были наверху блаженства, так как любая девушка, которую бы мы ни пригласили, с не наигранным удовольствием шла с нами танцевать, а в конце танца всегда спрашивала, показывая на Алексея:

- А это ваш друг?

- Да.

- А почему он не танцует?

- Скромный.

- А вы не можете меня с ним познакомить?

Юрка понял, что вся его эрудиция, юмор меркнут и блекнут перед молчаливой красотой бравого майора в синей форме Алексея, возвышающегося над толпой как минимум на одну голову. В ресторане, куда мы зашли втроем, вокруг нашего столика столпились сразу три соблазнительных официантки. Одной из них Алексей спокойно сказал:

- Во сколько Вы освободитесь?

- В десять вечера.

- Я буду ждать Вас у выхода. Хорошо?

- Хорошо.

И все. Ни эрудиции, ни юмора, просто и доходчиво "Идем со мной".

Одна девушка в Горьком из ПТНИИ сказала мне, когда мы с ней прощались:

- Привет в шляпу.

Мне эта фраза понравилась. И я из всех городов, где бывал, посылал ей телеграмму "Привет в шляпу. Паша". А тут какая-то грымза стала меня допрашивать что мол это за шифровка. Я говорил:

- Ну, ладно. Напишите "Привет шляпа. Паша".

- А это что?

- А это я Паша - шляпа. Пойдет?

- Нет, не пойдет.

Подошел Леша. Посмотрел на грымзу и сказал:

- Это мой товарищ. Мы торопимся девушка.

И телеграмма ушла.

Юра понял, что рядом с Лешей такому шибздику, как он, делать нечего и пошел в самостоятельный заплыв. Вечером он взахлеб рассказывал нам, как он познакомился с черноволосой, черноглазой красавицей. Работает на раздатке в одной из столовой. Грудь до половины раздатки, голос мягкий как перина молодоженов. И вот завтра в восемь вечера он с ней встречается.

На следующий день мы с Алексеем зашли позавтракать в какую-то забегаловку. Юрка куда-то упылил. Я толкнул Лешку в бок.

- Смотри. Наверно она.

Действительно, на раздатке стояла пышущая здоровьем красивая черноглазая девчонка. Леша, проходя мимо и получая от красавицы порцию борща, как бы между делом, спросил.

- Вы сегодня вечером свободны?

- Ой, простите, занята в кружке рукоделья. Давайте завтра.

- Когда?

- Завтра в восемь вечера.

- Хорошо, буду.

Поздно вечером Юрка взахлеб рассказывал нам про свои успехи, о том, что он почти влюбился и весь горит и пыхтит, как самовар.

- А завтра что она делает? - спросил я.

- Завтра у нее кружок рукоделья.

И мы с Лешкой грохнули со смеха. А Юра смотрел на нас, сначала не понимая в чем дело, потом до него дошло, и он произнес сквозь слезы разочарованья и сквозь смех врожденного юмориста:

- Сволочи! Нашли!


В гостях у Гриши Татуляна


Гриша Татулян часто приезжал к нам в Горький принимать наши, в том числе и мои, разработки по измерениям СВЧ мощности. Мы сдружились и я, иногда появляясь в Ленинграде, заходил к нему в гости. Жил он на Нарвском проспекте, дом 16 на седьмом этаже. Занимал одну комнату. Достопримечательностью из мебели у него была огромная куча книг посреди комнаты. Кроватей не было. Были что-то вроде тюфяков на полу, где он и спал. Правда, не всегда в одиночестве. Я иногда приезжал к нему, обнаруживая там то одно, то другое эфемерное существо женского пола. С одной его девочкой мне пришлось однажды пройти под ручку. Так я боялся, как бы неосторожным движением не сломать эту тонкую, как тростиночка, ручку. Удивительно, армянин, а на дух не принимает крупных женщин.

Знакомил меня Гриша и со своими друзьями в Ленинграде. Конечно, с армянами. Один такой друг - архитектор, получивший за свои заслуги собственную мастерскую в подвале жилого дома - показывал мне свои подземные хоромы, обставленные макетами его скульптур, включая абстрактные сооружения.

- Вот, например - спрашивал он меня - какие ассоциации вызывает у вас эта скульптура?

Скульптура изображала нечто округлое, соединенное с таким же округлым, но меньшего размера. Я подумал и сказал академику:

- Задница... рассимметрированная.

- Грубовато, но, похоже - захохотал академик.

Закипел чайник. Гриша приказал мне подготовить лимон, а сам взялся откупоривать бутылку армянского коньяка. Я спокойно срезал кожуру с лимона и стал нарезать колесики на блюдечке.

- Вай, вай - удивленно и возмущенно заверещал академик - ты же лимон испортил. Понимаешь, весь вкус в кожуре.

Поздно вечером мы шли втроем по улице и обсуждали книгу, которую вот вот должен написать Гриша, придумав уже для нее название "О нарды". В связи с поздним временем решено было, что я останусь ночевать у Гриши. На одном из его тюфяков.

Я полистал одну из валяющихся на полу книг и решил выйти на улицу подышать свежим воздухом перед сном. Было около двенадцати ночи. Возвращаясь, постучал в стенку на лестничной клетке. Через эту стенку была комната Гриши. Он просил не звонить, так как соседи в коммунальной квартире ему житья не дают, придираясь по каждому случаю. Особенно когда их будят поздние звонки. Стучал, стучал. Напрасно. Стал тихо орать. Получился скулеж. Вышел на улицу. Задрал голову. На седьмом этаже у Гриши горит свет. Стал орать громко:

- Гриша! Гриша! Я Паша!.

"Ни себе фига. Как же попасть туда?... А! Вот как! Вынуть резинку из трусов и сделать рогатку. Не, не получится, седьмой этаж. И стекла побить можно. Тогда придется ночевать в милиции. Нет, пора смываться". И я потопал по ночному Ленинграду.

Нашел гостиницу. Регистратура закрыта. Знакомая табличка "Мест нет". Время - полночь. На полу спят граждане великой страны советов. Кто сидя, кто лежа на своих пожитках. Что делать? Нашел какую-то газету, расстелил, лег и тут же отключиться. Ночью инстинктивно искал место потеплей. Нашел. Хорошо. Проснулся часа в четыре утра. Лежу на филейной части здоровой тети, ретировался, снова заснул. Я по режиму сна - сова. Поздно засыпаю, еще позднее просыпаюсь. Когда-то мы начинали работать с семи утра. Так вся моя жизнь была борьба: до обеда с голодом, после обеда со сном.

Так вот, я чувствую, что мне спать кто-то мешает. Пинают, стучат каблуками, гудят. Проснулся часов в девять утра. В середине зала, на полу один я. Кругом снуют люди, кто-то спотыкается об меня, кто-то ругается: уберите, мол, это бревно отсюда. Я вскочил, отряхнулся, подошел к окошечку регистратора и в знак благодарности за доставленное удовольствие лицезреть чучело, валяющееся на полу, не взирая на физическое воздействие ногами этой самой страны советов, получил номер в гостинице.

- Ты что, Гриша? - заорал я в трубку, когда к ней подошел Гриша.

- Прости, Паша. Заснул на стуле. Заходи вечером.

- Спасибо, Гриша... за гостеприимство.


Афанасий, семь на восемь, восемь на семь


Однажды к очереди граждан, выстроившихся у окошечка администраторши, подошел дед, у которого не было одной руки, а вместо пятерни из рукава торчал металлический крючок, которым он ловко поддевал и носил сумку с продуктами. Дед пригласил к себе на квартиру, недалеко от Мытищ. Я согласился. Мне давно уже хотелось найти такое гарантированное пристанище в Москве на всякий случай. У деда мне понравилось, и я у него и у его средневозрастной жены тети Ани стал желанным гостем. Я приезжал к ним в любое время, вынимал желанную бутылку водки, пил чай с вареньем, а утром оставлял два рубля и уходил. Звали деда Афанасий. Дед попросил меня расширить контингент посетителей его домашней гостиницы. Для того, чтобы деду не влететь в неприятности, я придумал пароль:

- Тебе позвонят и скажут "Здравствуй Афанасий, семь на восемь, восемь на семь". Значит это от меня.

Клиентура деда Афанасия расширялась. Он был доволен, но все больше и больше приходилось "употреблять", поскольку каждый посетитель тащил в кармане высокоградусный бутылец.

Мой кайф у деда Афанасия кончился неожиданно. Однажды я пришел к нему в одиннадцатом часу вечера. Дядя Афанасий потирал руки, поглядывая на мой оттопырившийся карман: "какую бутылку я сегодня притащил?" Выпили, я, как всегда, почувствовал себя в теплоте гостеприимного дома, пил чай, хвалил хозяйку за угощенье. А та, проникнув ко мне уважением, изо всех сил старалась угодить мне, наливая из самовара очередную чашку чая. Изрядно выпившему Афанасию очевидно не понравилось это радение (приревновал). Он замахнулся на тетю Аню своим жутким металлическим крючком, заменяющим кисть правой руки:

- Чего раскудахталась, курица!

Тетя Аня стушевалась, не понимая причины возмущения Афанасия. Я представил себе, как окончательно съехавший с катушек Афанасий с перепою дубасит меня, спящего Пашку, по башке металлическим крюком. "И ведь никто не узнает, куда я сгинул" - подумал я. Я поспешно вспомнил, что мне сегодня надо обязательно быть у родных, поблагодарил за угощение, положил на стол два рубля, радушно распрощался, вышел и... забыл туда дорогу.


Париж подо мною


В 1962 году меня вызвал заместитель директора ГНИПИ по кадрам Смирнов Михаил Николаевич и познакомил с таким же молодым человеком, как и я. Тот посмотрел на меня и спросил:

- Не хотели бы вы поехать в Лондон стендистом на Советскую выставку?

Для меня это предложение было настолько же неожиданным, насколько приятным.

- Конечно, хотел бы.

- Хорошо. Тогда приступайте к занятиям.

Меня направили к персональному педагогу, которая и начала меня натаскивать по английскому языку. Но натаскивала она меня некачественно. Практики было очень мало. Так что я от этого педагога мало что получил. В июне 1962 года меня отправили в Москву на площадь Дзержинского на разговор в ЦК Партии. Зашел в кабинет, ответил на пару вопросов, послушал наставления о том, как надо вести себя за границей и ушел. А уже в июле в Лондоне открылась Советская выставка. Туда от ГНИПИ с радиоизмерительными приборами поехал Лева Лубянцев. Я успокоился и в августе месяце спокойно уехал в очередной раз в Таллин, на завод ПУНАНЕ РЭТ.

Неожиданно меня вызвали из командировки. На столе у начальника лаборатории Андрея Дмитриевича Селивановского лежала телеграмма о том, что я Шаров П.П. должен прибыть к 14-00 в нашу Торговую Палату в Москве, где вместе с другими участниками выставки в Париже, получить документы и вылететь на эту выставку. Меня очень озадачило то, что явиться в Торговую Палату я должен в 14-00 сегодня.

- Чего же - говорю - Андрей Дмитриевич, вы меня в такое положение поставили? Вот сейчас я должен быть там, а я все еще тут.

- Да, накладочка вышла. Беги в кассу, бери командировочные и дуй в Москву.

Мне выдали командировку, три тысячи рублей денег на билеты туда и обратно и я двинул... в Москву.

На следующий день меня в Торговой Палате для начала отругали, потом выдали заграничный паспорт, в два раза больше по размеру обычного, нашего, сказали, что всем выдали костюмы, что я получу костюм там, на месте, приказали поторопиться, потому, что самолет с нашей группой вылетает через пару часов. Я в обычной своей одежде, а именно в носках с дыркой, обтрепанных брюках залетел в ЦУМ За неимением времени торчать в очереди за новыми штанами, вылетел оттуда, и... в Шереметьево. Подлетаю к кассе и пожалуйста... билетов на наш ТУ-104, на котором вылетает наша группа, нет. Есть на самолет Французской фирмы "Каравелла", который летит через несколько часов и летит дольше нашего ТУ-104 тоже на несколько часов. Нужно было принимать нешуточное решение. Если тормозну до завтра, то командировка может сорваться. Причина - просрочка визы или еще что-нибудь. Если лететь, то вступаю в полосу определенных трудностей: французских денег нет ни одного франка, все они там - в группе. По-французски не знаю ни одного слова, кроме "мерси" и "Совъетик амбасад". Потоптался и решил: вперед! Купил билет на "Каравеллу", сел в садике на лавочку и стал наблюдать, как там далеко группа, вылетающая в Париж на нашем скоростном самолете, выстроилась у трапа самолета ТУ-104.

Совершенно неожиданно обнаружилась еще одна неприятность: оказывается для того, чтобы пройти кордон, отделяющий граждан ожидающих от граждан улетающих, я должен пройти медосмотр. А у меня руки когда-то были в выколках. Так вот я эти выколки в период подготовки к загранпоездке сжег в Москве в косметическом кабинете СВЧ генератором. Ко времени отлета раны не зажили, и правая рука выше щиколотки была забинтована. Пришлось обхитрить медицинский контроль. Выбрав момент, когда медработница отлучилась по какому-то телефонному звонку, я предъявил свои документы и проскочил этот кордон. Начало положено. В самолете я надеялся увидеть хоть одного русского. Безуспешно. Все бормотали по-французски. Наших нет. Стюардесса разносит обеды. Обращаюсь к французам, сидящим рядом, нужно ли платить за обед. Отворачиваются. Боятся провокации. Подошел к стюардессе, спросил на ломаном английском:

-- Mast I pay for the dinner? - спросил я о необходимости оплаты обеда.

-- No, no - ответила мне стюардесса.

"No"так "No" - решил я и приступил вместе со всеми к обеду. Смотрю, а девушка по рядам раздает различные по форме и габаритам бутылочки. Кто что возьмет. Я тоже взял. Налили в чашки, выпили. Кто-то из французов достал подарочную стограммовую бутылочку водки и разливает. Французы пробуют русскую водку, причмокивают. Я предусмотрительно затащил в сумке в самолет поллитровую бутылку Московской водки. Мне говорили, что водка в Париже - лучший презент. Вынул я эту бутылку, налил себе пятьдесят грамм, отдал соседу и сказал:

- По кругу.

- По кругу, по кругу забормотали французы понравившуюся короткую фразу - и стали разливать водку.

Оказывается, они знают русский-то язык, когда это надо. После этой бутылки отношение ко мне изменилось. Французы поднимали большой палец:

- Русский водка, во!

Меня стали угощать коньяком, какими-то винами. Я совершенно не чувствовал опьянения. Организм был в напряжении. Когда к нам подошла стюардесса, все стали бросать ей какие-то французские купюры и мелочь. "Во, черт!" - подумал я - "значит за вино все-таки надо платить". Я притворился немножко не трезвым, никак не мог найти деньги в многочисленных карманах и разводил руками. За меня под общий хохот тут же заплатили французы. Я надеялся в аэропорту получить от своих новых знакомых разъяснение на международном языке жестов, куда мне двигать. Но мне опять не повезло. "Каравелла" прилетела в Париж глубокой ночью, после двадцати четырех часов, то есть на следующий день после времени, указанного в моей визе. Меня задержали, и что-то долго выясняли. Наконец, пропустили, но моих новых знакомых уже и след простыл. Кроме того, я не знал, где мой чемодан.

Итак, излучая амбрэ, совершенно не знающий французского языка, совершенно без денег, без чемодана и не зная, куда мне двигать, я оказался на аэродроме "Орли". В одном из залов я обнаружил администратора с большим количеством телефонных аппаратов.

- Where is my bag? - задал я ему короткий вопрос, забыв при этом, как на самом деле называется по-английски чемодан.

Администратор показал мне в сторону большого зала. Там в одиночестве и, по-видимому, уже давно сидел мужик на моем чемодане. Увидев меня, направляющегося к нему, он заулыбался, предчувствуя конец этому сидению и хорошие чаевые за охрану моего чемодана.

- Мерси - сказал я, тоже улыбаясь, и вытащил из-под него чемодан.

Мужик попытался вступить со мной в длинный спор по поводку оказанной мне услуги.

- I have not mani - произнес по-английски и показал на пустые карманы.

Мужик озадаченно заморгал. Такое с ним случилось впервые. Сколько времени он моргал я не знаю, потому что поспешил ретироваться из этого зала, дабы не получить доходчивые разъяснения чем нибудь тяжелым.

Я снова вернулся к администратору и стал ему что-то объяснять про нашу выставку, про Совъетик амбасад, то есть Советское посольство и получил, наконец, право позвонить. Администратор взял телефонный справочник и ткнул мне пальцем туда, где был телефон этого посольства. Я позвонил. Трубку взял дежурный Советского посольства. Я объяснил ему ситуацию. Сказал, что я приехал на выставку и спросил, как мне туда добраться.

- Звоните в Торгпредство - коротко сообщил дежурный и бросил трубку.

"Все ясно, меня воспринимают как хулигана". В это время ко мне подошел дядя в аэропортовской фуражке. Администратор показал мне на него и попытался сказать мне на английском, что этот человек мне поможет. Я вновь начал многословно объяснять, путая английские и французские слова, что мне надо Совьет экспозишн (это про Советскую выставку по-английски), Совьетик экспозисион (а это уже по-французски). Дядя слушал, слушал мои красноречивые изьяснения и, наконец, коротко произнес:

- Ну, ладно, хрен с тобой, говори по-русски.

Я как будто из кошмарного сна вынырнул. По-русски разговаривать разучился. Наконец, сосредоточился и объяснил работнику аэропорта, что я прибыл на Советскую выставку, что отстал от группы, прилетел без денег, имею только рубли, прошу объяснить, как добраться до нашего посольства.

- Все ясно - сказал дядя - вот вам билет на автобус до Парижа. Там разберетесь. Сообщите вашей администрации о нашей услуге по оплате вашего проезда.

Я сел в автобус и поехал. "Ничего себе, разберетесь! А как?"

В автобусе ко мне с каким-то вопросом обратился молодой парень. Я ответил на английском языке, что я не знаю французского.

- А вы кто? - спросил он меня по-английски.

Я ответил, что я русский парень, стендист на выставке. Мы разговорились. Оказалось, что он летит из Африки, через Париж в Канаду. Рассказал мне о своей работе в Африке, расспросил меня о моей. В этой напряженной обстановке я как-то забыл, что плохо знаю разговорный английский. Мне кажется, что два-три таких занятия, и я свободно заговорю по-английски. Я попросил написать мне записку для таксиста, чтобы он подвез меня до Советского посольства. Тот написал. Узнав, что следующая остановка конечная, я вышел, пропустил первую машину такси, снял вторую и показал таксисту записку.

- О! Рус! Яярин! - захлебываясь в эмоциях, восклицал он, постоянно оборачиваясь ко мне, сидящему на заднем сидении и предлагая машине самостоятельно двигаться по пустынным улицам ночного Парижа. Таксист, не переставая, восхищался Гагариным, русскими и вообще Советским Союзом.

Подъехали к нашему посольству. Я нашел кнопку звонка, и на мой призыв за дверью послышалось передвижение чего-то тяжелого. Этим тяжелым оказался здоровый толстомордый дежурный. Увидев меня, дежурный попытался снова закрыть дверь, но я успел сунуть ногу и заявить:

- Здравствуйте, я тот гражданин из Москвы, который час тому назад звонил вам из аэродрома.

- Ну и что?

- Как что? У меня ни копейки денег, я не знаю французского языка и, вообще, не знаю, куда деваться.

- Я же сказал, в Торгпредство.

- Это вы мне сказали, а теперь скажите таксисту, потому что я здесь впервые и вообще оказался один случайно.

Дежурный врубился в конце концов в ситуацию и стал подробно объяснять таксисту, как добраться до Советского Торгпредства.

Улицу мы нашли сразу, а вот здание Торгпредства, оказалось, найти труднее. Это было место скопления различных иностранных представительств. Разобраться, где было наше Торгпредство, без посторонней помощи не представлялось возможным, так как все они были закрыты, а ломиться в первое попавшееся было опасно - можно было получить в лоб. Решили так: машину оставим здесь, я пойду впереди, а за мной таксист - с моим здоровым чемоданом. Ему было тяжелей и он понемногу отстал. Я завернул за угол и тут же был прижат к стене двумя автоматчиками. Автоматчики чего-то орали мне, а я ничего лучшего не мог придумать, как блаженно улыбаться. Появился таксист с чемоданом, объяснил ситуацию. И вот сюрприз - меня чуть ли не на руках понесли в известное им здание Советского Торгпредства. Только потом я узнал, что большинство французов, в том числе и полицейские, были заворожены тем, как наш государственный лидер Никита Сергеевич Хрущев запросто ведет себя в окружении простых людей в отличие от чопорных представителей местной власти. Ну, и, естественно, весь мир аплодировал тогда величайшим мировым событиям, совершенным Советским Союзом, запустившим в космос первый в мире спутник, а потом и первого в мире космонавта Гагарина.

В общем, на волнах восхищения меня внесло в приемную Торгпредства и дежурный по Торгпредству тов. Белошапочкин долго спорил с таксистом о том, сколько ему заплатить. Таксист перечислял какие-то детали, включая по-видимому заботу о моем чемодане, а Белошапочкин упирал на незначительность километража. В конце концов, сошлись на двадцати франках, что по действующему курсу новых франков, составляло четыре рубля, и таксист уехал больше довольный встречей с русским, чем полученной платой за работу.

Я посмотрел в зеркало и ужаснулся. Под глазами черные круги, лицо серое, глаза горят. Если учесть, что я вернулся измученный из Таллина и тут же попал в передрягу, добрался до Парижа, а потом в полупьяном состоянии, без денег и без словарного запаса бродил ночью по столице буржуазной страны, то круги под глазами были вполне оправданы. Когда таксист ушел, Белошапочкин усадил меня в кресло и сказал:

- Сейчас мы тебя уложим здесь, а завтра утром я доложу о твоем прибытии на выставку, и тебя заберут в гостиницу. Кстати, как тебя занесло сюда с пустыми карманами?

- Как? Да я со вчерашнего дня даже обдумать ситуацию не успел. Надо было все время двигаться и принимать решения на ходу.

- Ладно, с тебя двадцать франков. Завтра получишь - отдашь.

- Интересно - спросил я - а почему здесь полицейские с автоматами ходят?

- А ты что, не знал что ли? Здесь каждую ночь взрывы раздаются. Алжирцы за самостоятельность борются. Так что ты, болтаясь ночью по Парижу, мог попасть в крупные неприятности. Но то, что ты добрался, это хорошо. Вот гляди, фото в газете "Выдающийся Советский солист балета попросил политического убежища". Только что попросил и уже во французском балете пляшет. Гад!

Утром я узнал, что на самолете из русских я был не один. Был еще один. И тоже ночевал в Торгпредстве. Это был бывалый заграничник, когда-то работал в Торгпредстве. Из его объяснений по поводу его функций на выставке я ничего не понял. Оставалось только догадываться - функция явно не техническая. Нас вместе увезли, заселили в отдельной гостинице, в одном номере на двоих. Я был несколько расстроен, когда побывал в гостях у основной группы. Это был хороший, веселый коллектив. Все прибыли из Лондона, сопровождая нашу выставку. А вот Леву Лубянцева, который демонстрировал нашу технику в Лондоне, почему-то заменили, на меня. Помещение выставки не было готово и интенсивно готовилось к началу демонстрации. Меня, заморенного предыдущей свистопляской и Парижской августовской жарой в сорок градусов, тут же назначили ночью дежурить на территории выставки. Дежурили с одним парнем из Москвы. Отдохнуть не пришлось. Произошел небольшой пожар, который мог бы перерасти в большой.

Пока несколько дней готовилась выставка, мой сосед таскал меня по Парижу, по шикарным магазинам, где к нам молниеносно подходили продавцы и ненавязчиво пытались нас втянуть в разговор о качестве товаров. Конечно, для меня все это было в новинку.

Особенно поразило меня отношение французов к организации нашего питания. Для нас, работников выставки, очень быстро была организована в непосредственной близости столовая. В столовой было штук двадцать металлических столиков. Противни с обедом вставлялись в столик в количестве четырех штук и после обеда уносились вместе с посудой в какое-то отверстие в стене и с шумом пропадали там . Очередь в столовую была длинная , но мы в этой очереди не стояли, как это принято говорить у нас, а шли. Шли минут десять. При входе в столовую мы брали противень, клали его на рельсы и двигали его, заполняя первыми, вторыми и прочими блюдами. Если вы раззявили рот, то ваш противень сам уплывал по рельсам. Этим процессом уплывания занимался специально поставленный дядя. Не зевай! В час через столовую проходило триста - четыреста человек. Обслуживающий персонал: одна официантка, заполняющая стойку блюдами, один мужик, ускоряющий движение твоего противня и две девушки, таскающие использованные противни с посудой в металлическую дыру, где они и пропадали. Для меня это было непостижимо. Я вспоминал, как на станции электрички "Семенов" я, будучи третьим, полчаса простоял у стойки в буфете, чтобы получить чего-нибудь съесть, но так и не дождался. Подошел поезд и, я уехал.

Поразило меня и Парижское метро. Если взять план нашего Московского метро и наложить его на бумагу пять раз, то получишь одно Парижское. Зато внутри это метро еще более разительно отличалось от нашего. Правда, в другую сторону. Во-первых, вы берете в кассе билет в зависимости от того, куда вам ехать. Стоимость разная. Во-вторых, выходя на платформу, вы проходите не тот, наш автоматический контроль, а другой: стоит дядя, берет у вас билет, компостирует его, поднимает ручной чугунный шлагбаум, вы проходите и...бум! За вами шлагбаум опускается. Глубина залегания метро - всякая разная. Есть спуски к поезду в две небольших лесенки без эскалатора. Когда под землей проносится метро, на некоторых улицах Парижа поднимается пыль.

А сосед водил меня и назойливо бубнил, как тут все здорово в отличие от нас. Однажды я не выдержал и, когда мы ехали в метро, я показал ему на людей, сидящих на скамейках в вагоне:

- Ты когда-нибудь видел в Москве в метро такие озабоченные, изможденные усталостью лица?

- А какие в Москве лица?

- В Москве в метро в основном розовые, веселые лица. Попадаются и красные, но все-таки не такие зеленые.

Кажется, сосед понял, что пора прекращать испытывать меня на устойчивость.

Я говорил о радушном отношении полицейских к Советским людям. Были и другие ситуации. Я, вооруженный картой Парижа и любопытством, в нарушение всех правил передвижения в чужой стране (кстати, не таких уж жестких правил, по сравнению с правилами, предъявляемыми к туристам) забрел черт знает куда и никак не мог по карте сориентироваться. "Чего думать-мучиться, пойду, спрошу кого-нибудь". Я выделил одного, не спешащего гражданина, показал ему карту и спросил по-английски "как пройти вот на эти улицы: Монмартр, Капуцинов?" С этих улиц я уже четко знал маршрут на метро до своей гостиницы. Гражданин заинтересованно спросил:

- О! Спэнишь?

- Ноу, ноу.

- Инглиш, Американ?

- Ноу, ноу. Ай эм рус.

Глаза у гражданина расширились, он огляделся, развернулся и быстро, быстро двинулся от меня, не оглядываясь. Я сделал то же самое. Только в другую сторону.

Сюрпризы сыпались на меня как из рога изобилия. Я ходил вдоль центральных улиц, представляющих собой непрерывный бар-кафе-магазин, прицепившийся к зданиям. Прерывался этот парад рядом комфортабельных ресторанов.

Почти прямо на пешеходной части улицы за столиком сидят бабушка с дедушкой и попивают что-то слабоалкогольное, а рядом с этими одуванчиками сидит чернокожий араб, держа на коленях двух соблазнительных блондинистых нимф с огромными разрезами на юбках, Блондинки по очереди лобызают черный лик араба, а бабушке с дедушкой хоть бы что. Нашим старожилам такое и во сне-то приснится не могло, а эти равнодушно пьют свои напитки, хоть рядом нагишом бегай.

В каком-то парке я увидел молодую пару. Парень взасос на глазах у многочисленных прохожих целовал свою подругу. У нас в Советском Союзе в те времена постоянно проводилась борьба за целомудрие и нравственность, поэтому то, что я увидел, несколько шокировало меня. Увидев мои вытаращенные глаза, парень поднял одну ногу и издал специфический звук... штанами, после чего парень и девушка расхохотались, а меня сдуло с этого места, как пылинку с одуванчика.

До меня с трудом доходило, почему это в центре Парижа цена на ботинки сто пятьдесят франков, а на окраине, где я проживал, такие же ботинки в три раза дешевле. Учитывая эту специфику в торговле, я выбрал маленький магазинчик попроще, и весь окунулся там в нейлон: нейлоновые зеленые брюки, нейлоновая куртка, нейлоновая, белая рубашка.

В одном из магазинчиков меня озадачила разница в ценах на галстуки. Один галстук, на мой взгляд, хороший, стоил шесть франков, а вот похуже - двадцать. Я стал уточнять на пальцах у двух симпатичных продавщиц, ошибаюсь я или нет. Вопреки моим понятиям о распределении обязанностей в трудовом коллективе, в кассе торчала мужская физиономия. Физиономия что-то сказала, глядя на меня, и продавщицы залились смехом. Нас в магазине было всего четверо, из которых трое прекрасно понимали друг друга. И только я ни черта не понимал, какими такими эпитетами награждал меня этот шутник, высунувшийся из кассы. А тот, видя абсолютную безнаказанность с моей стороны, поливал меня всеми имеющимися у него на вооружении балаганными сравнениями. Я взял дешевый галстук, подошел к кассе, заплатил веселому кассиру шесть франков и, когда он попытался отмочить прощальную шутку, я неожиданно гавкнул на него, так что он чуть-чуть не слетел со стула. Когда я уходил, мы хохотали уже вчетвером.

"Да, язык надо знать" - думал я. Мне казалось, что я знаю в какой-то мере английский. Но вот где-то возле Лувра ко мне подскочило быстро бормочущее существо женского рода и что-то забормотало. Я скорчил извиняющуюся физиономию.

-- I don`t understand you. Speak inglish plise - пригласил я ее к разговору по английски.

- А я и говорю по-английски - удивилась бормотушка на чисто английском языке.

Мой сосед по номеру, потешаясь надо мной, предложил однажды позавтракать в расположенном недалеко кафе. Естественно, что заказывал он. И он заказал. Кофе с бутербродом, только бутерброд был особенный - с сырым мясом. Булка, разрезанная вдоль, а в ней кусок отбитого мяса. То ли он специально заказал, то ли так уж естественно получилось, только мой кусок мяса представлял собой здоровую жилу. Когда я пытался откусить часть бутерброда, из разрезанной булки вылезал весь кусок мяса и вытягивался на пол длины вытянутой руки.

- Ты бы мне еще живого котенка подсунул, чтобы он при этом царапался - обиженно высказал я соседу свою обиду и выбросил бутерброд в урну.

В другой раз сосед послал меня в магазин купить бутылку коньяку и какой-нибудь закуски.

- Только не купи какой-нибудь бормотухи. Выбери самый дорогой коньяк. Понял?

- Понял, не дурак - сказал я и пошел в магазин.

В магазине я долго изучал выставленные на продажу бутылки с разноцветными наклейками. В конце концов, я выбрал самую дорогую бутылку и, довольный собой, вернулся в номер, где в предвкушении хорошей выпивки, меня ждал сосед. Я вошел и в ожидании похвалы поставил на столик бутылку. На лице моего соседа нарисовалось недоумение, потом оно преобразилось, и сосед начал тихо давиться смехом.

- Ты знаешь, чего ты принес?

- Как чего? Самый дорогой коньяк.

- Это не коньяк, это мадера.

И тогда я узнал еще одну особенность: во Франции коньяк не является самым дорогим напитком.

Работа в Париже у меня не сложилась. От всех радиоизмерительных приборов, пришедших с выставки из Лондона, на полверсты пахло горелым. По своей или не по своей вине, но Лева Лубянцев сжег их все начисто. Измерительные СВЧ линии, представлявшие собой металлические СВЧ узлы, которые не горят, большого интереса не представляли. В довершение всего, бродя по центральным улицам Парижа, я чего-то съел. Со мной стало что-то происходить. Нет, не расстройство желудка, а скорее расстройство рассудка. Заколотилось сердце, загудела голова. Соседа в номере не оказалось. Сходил в душ - не проходит. Волнение нарастало. Только через много лет я понял, что хватанул чего-то вроде наркотиков. А тогда я чувствовал, как это нечто нарастает в моем организме и, чем все это кончится, мне было неизвестно. И тут я совершил ошибку. Я написал записку о том, что я не знаю, что со мной происходит, но если все-таки с моим разумом что-то произойдет, прошу показать меня Ирине Суховой. Ирина имеет на меня очень сильное влияние, и я в ее присутствии смогу прийти в себя и что-то объяснить. Меня всю ночь била дрожь и только утром я заснул. Утром пришел сосед и увидел записку. К середине дня я пришел в нормальное состояние, но информация уже ушла. Главный врач выставки спросил меня:

- Сколько вчера выпил?

- Я вообще не пил. Что-то съел по дороге.

- А что конкретно?

- Пил кофе в кафе, шоколад, пирожное.

Помню, как энергично один из наших начальников настаивал, чтобы меня отправили на несколько дней в Ниццу для поправки. Я удивился. Во-первых, я здоров, а во- вторых, уж не такая я персона, чтобы меня по пустякам в Ниццу возить. Не повезли. На выставке мне практически делать было нечего. Нашей продукции не было. Поучаствовал в качестве помощника у телевизионщиков и уехал домой. Перед отъездом начальник, который обо мне ходатайствовал, посадил меня в легковую машину и повез показать настоящий Париж. Поехали на площадь Пигаль.

- Вот видишь? Это публичный дом. Только после войны коммунисты разогнали все публичные дома, и они превратились в варьете. Но суть осталась. Вот витрина с фотографиями полураздетых участниц спектакля. Можно выбрать любую из этих красоток.

Мы поехали по улице Пигаль. Мой добровольный гид продолжал свои пояснения.

- Вот по тротуару идет настоящая жрица любви. Видишь, как она ключиком играет? Как правило, это крепкого сложения женщина, не накрашенная. Красятся жены и невесты, а эти показывают свои прелести такими, какие есть. Ну, насмотрелся на здешнюю экзотику? Поехали дальше.

И мы поехали в ту часть города, которая была расположена на высокой горе. Как называется эта часть города, я к сожалению не запомнил. С горы, как на ладони, был виден Париж. Выглядел он малоэтажным и не таким значительным, как о нем в захлеб пишут путешественники. К тому времени такой город, как Нью-Йорк, представлял собой на фотографиях нагромождение огромных по росту зданий, у нас в Москве уже появились высотные дома. Париж был низкорослым. Мне было предложено слетать на рынок, типа нашей барахолки, где я бы мог по дешевке накупить сувениров. Я отказался. У меня просто не было денег. Те деньги, по сорок пять франков в день, которые я получил на десять дней, проведенных в Париже, я почти полностью истратил.

Я накупил на оставшиеся деньги различных диковинных для нас, в СССР, шариковых ручек, много-много плиток различного шоколада по цене пять франков (один рубль) за килограмм, и по приезде раздавал эти деликатесы и диковинные авторучки друзьям и товарищам. Сам я тогда приехал в Горький весь, как я уже говорил, в нейлоне, который тоже был у нас, в СССР тогда в диковинку. Вскоре я влюбился в достоинства моей нейлоновой рубашки. Она была белая с желтизной, а я был холостяк, и рубашка через два дня становилась грязно серой. Так вот я прямо на работе, на танцах, на вечеринках заходил в туалет, снимал рубашку, стирал ее без мыла и тут же одевал. Через пять минут рубашка на мне высыхала и блистала чистотой. В общем, рубашка эта была незаменима.

В аэропорту Парижа меня провожал все тот же доброжелатель. Я не переставал удивляться. В ожидании самолета я выкурил сигарету и стал искать, куда бы бросить окурок. Урны рядом не было.

- Бросай на пол - посоветовал мне доброжелатель.

- А штраф кто платить будет?

- Не боись. Штрафа не будет.

Я стоял на черном, сверкающем чистотой, полу. Ну, прямо зеркало, если бы не черный. Кругом действительно курили и бросали окурки граждане неизвестных стран. Я тоже бросил. Буквально через десять секунд появился полотер с какой то поперечной шваброй и все окурки были выметены.

Прошло много лет. Я открываю фотоальбом. Вот он я, на вышке, построенной на площади Бастилии. Подо мною Париж. Я тогда сделал круговую фотопанораму Парижа и себя в этой панораме.

И чего это они меня тогда, холостого, вместо Левы Лубянцева направили? Холостых вообще тогда за рубеж не выпускали. Почему это меня так хотели оставить, несмотря на то, что мне там делать было нечего? Что-то у них там не сложилось. Да и я своим отравлением навел тень на плетень. В общем, тогда, по-видимому, решался для меня очень важный вопрос: кем же это я буду?

Через несколько лет в партком завода РИАП, в СКБ которого я работал, пришел запрос о направлении меня в Италию, в Милан. Секретарь парткома завода Буланкин, которого я сменил в должности начальника лаборатории микроэлектроники СКБ РИАП, и который всеми фибрами души почувствовал, что я, а не он, вот-вот буду назначен главным инженером СКБ, официально сообщил тогда, что я готовлюсь к защите кандидатской диссертации и могу сорвать эту командировку. Узнал я об этом много позже, когда Буланкин, из-за своей привязанности к зеленому змию, превратился в нечто, похожее на ничто. Ну, что ж. Что ни делается - все к лучшему. Я прожил жизнь, по крайней мере, четко понимая, что я делаю. А это, по-моему, очень важно.


Нужные знакомства надо оберегать


Бывало отдыхать в гостиницах и с комфортом - уезжать не хочется. Я, будучи в 1962 году в Париже на нашей промышленной выставке (стендист) познакомился с одной переводчицей из Москвы. Переводчица была молодой девушкой, но, прямо скажем, красотой не блиставшей. Работала она в Москве в ЦК Комсомола. По возвращении из Парижа, я в одной из командировок в Москву позвонил своей знакомой и пригласил ее вечером в кино. При этом посетовал, что вот, мол, пока в гостиницу не устроился.

- Сейчас я позвоню, и ты пойдешь в нашу гостиницу "Юность", назовешь свою фамилию, и все будет в порядке.

Действительно, все было в порядке. Более того - кайф какой-то - я получил отдельный одноместный номер. Знакомство оказалось полезным. Я посещал со своей знакомой увеселительные заведения, но даже после небольшой выпивки не позволял себе переступать черту чисто товарищеских взаимоотношений. Я прекрасно понимал, что переступив эту черту, я ускоренно начну двигаться к развязке, независимо от того, кому первому все это надоест или кто кого первый обидит. Состояние, в котором мы находились, создавало впечатление ожидания, "все впереди, надейся и жди". Я понимал, что чем дольше будет тянуться это ожидание, тем дольше я буду иметь шикарную возможность иметь отдельный номер в гостинице "Юность".

Но все когда-то кончается. Однажды я дал телефон своего гостиничного номера нашим ребятам, бродящим в Москве по общежитиям. Мне позвонил Лева Гостищев, Виталя Насонов и еще кто-то. Пришли. Мои ребята поохали, поохали и побежали в буфет за жареной курицей и бутылкой. Дальше - больше, захотелось чего-то особенного. Помните, Пушкинскую сказку "О рыбаке и рыбке"? Вот и моим друзьям захотелось лицезреть тех курочек, которые несут золотые яйца:

- Звони, Пашка. Гулять будем.

Я позвонил в общежитие ЦК Комсомола, где как раз скучали девочки из этого курятника. Отклик получился самый положительный и наша веселая компания из семи человек, в том числе три девушки, расселась за столиком в ресторане "Прага". Когда застолье кончилось, мы весело шумели, гуляя по улицам Москвы, потом спустились в метро. Я все еще кому-то что-то рассказывал, махал руками, пока вдруг не обнаружил, что я веселюсь один. Моя выдержка во взаимоотношениях со своей знакомой сработала. У меня ее просто увели. Как потом выяснилось, увел ее Виталя Насонов. На следующий день моя знакомая сообщила мне по телефону, что мои ребята, к сожалению, вели себя не лучшим образом, очень нахально и испортили конец вечера.

Когда я приехал в очередной раз в Москву и позвонил моей знакомой, она, как мне показалось, очень равнодушно приняла мое появление и предложила мне по телефону вместо гостиницы "Юность" какое-то общежитие. Что касается вечера, то она, сегодня, к сожалению, оказалась занятой. Больше мы с ней не встречались. И я сделал вывод о том, что хороших и нужных знакомых девушек нужно оберегать от всяких там невоздержанных товарищей.


Автоэлектропровод


В 1962 году, уже, будучи инженером с шестилетним стажем, я закончил разработку коаксиальных приемных преобразователей типов М5-29 - М5-32. Преобразователи эти до сих пор находятся в эксплуатации в комплектах измерителей СВЧ мощности. Особенностью этих преобразователей было то, что полупроводниковый термисторный элемент в них, поглощающий СВЧ мощность размещен в миниатюрной камере, представляющей собой взаимозаменяемую вставку, которая вставлялась в корпус СВЧ преобразователя. Таким образом, впервые появились измерители СВЧ мощности в коаксиальных трактах с набором взаимозаменяемых СВЧ датчиков - вставок. Были разработаны специальные средства монтажа термисторов во вставках, нестандартных средств проверки СВЧ параметров вставок. Но внедрение этих преобразователей в производство затормозилось до тех пор, пока я в 1967 году не перешел работать в СКБ завода РИАП начальником лаборатории микроэлектроники. Рядом с лабораторией я организовал производственный участок по изготовлению для завода элементов микроэлектроники, в том числе и указанных вставок. Начальником участка был назначен мой товарищ Николаев Иван Михайлович, которого на заводе и в СКБ, как я уже упоминал, тут же стали называть Ваня Вставкин.

Потребность в измерителях мощности росла, и на повестку дня был поставлен вопрос внедрения в производство этих вставок на одном из предприятий Министерства Электронной Промышленности, функцией которого было обеспечение радиопромышленности подобными элементами и микросхемами. Выбор пал на Московский завод "Автоэлектропровод", на котором серийно выпускались полупроводниковые термисторы. Мне, как говорится, сам Бог велел заняться внедрением технологии изготовления вставок на этом заводе. Я часто бывал там и, когда работа стала тормозиться, туда вместе со мной выехал заместитель директора нашего завода РИАП Островский.

Сидят два крупных начальника, главный инженер "Автоэлектропровода" и наш зам директора, и решают: а нельзя ли вместо того термистора, который у них плохо идет, использовать другой? Решают, решают, а решить не могут, поскольку, чтобы это решить, надо провести определенные технические расчеты. А они расчетами, тем более техническими, или давно, или вообще никогда не занимались.

- Павел Павлович, - обращается ко мне Островский - не могли бы вы к завтрашнему утру все это просчитать?

- Попробую - сказал я.

На том и порешили. Они пошли по своим делам. Для этих дел на заводе был специальный кабинет с хорошо укомплектованным баром и различными разносолами. А я пошел к своим новым друзьям в технический отдел. Не знаю, кто больше употребил, то ли я в техническом отделе, то ли Островский в спецкабинете, только домой к своим родным я пришел в двенадцатом часу ночи в очень неустойчивом состоянии. Приготовился спать и вдруг... вспомнил! Надо считать. Родственники удивились:

- Какой из тебя вычислитель? Лыка не вяжешь, а ты считать.

- Чего считать? - начал я вязать лыко - трансцендентные уравнения решать, вот чего. Ясно?

И я начал решать. Впервые я понял, что как бы человек ни был пьян, он всегда может настроить мозг на чистоту мысли и логики. Нельзя только шевелиться. Как только шевельнешь головой, так сразу - круговерть, в которой перемешивается все: мысли, логика, образы, формулы и предметы на столе. Снова сосредоточился, собрал рассыпавшиеся мысли, формулы, медленно поставил на место предметы на столе и все в порядке. Главное записывать, чтобы не забыть. Сделал! Рассчитал пределы допустимых параметров термисторов при нормальной температуре: холодное сопротивление, коэффициент теплоотдачи (габариты), коэффициенты экспоненциальной зависимости сопротивления термистора от температуры, зависящий от состава массы и так далее. Спал часа четыре, но сделал! Доверие высокого начальства было оправдано, договор заключен, ребята из технического отдела с энтузиазмом устремились в будущее, где замаячила очередная премия.

В следующий раз я должен был оказаться в "Автоэлектропроводе" перед праздником. Задержался на другом предприятии, Прибежал. Поздно - пропуска уже не выдаются. Вызвал ребят. Начальник сектора термисторов успокоил:

- Не волнуйся. Сейчас проведем.

Через некоторое время меня протащили под каким-то забором, а для того, чтобы не привлекал внимания, решено было разместить меня там, где никто из начальства меня не заметит. То есть в первый отдел! В первом отделе мы перекинулись необходимой информацией и, поскольку завод переходил на праздничный режим, меня угостили чистым спиртом. В приподнятом настроении я сел за машинку и начал писать приказ по заводу "Автоэлектропровод".

Приказываю - печатал я - в ознаменование Великого Революционного праздника:

1. Всем, ничего не делающим работникам, выдать премию, чтобы им ясно было,

что руководство завода заботится об их здоровье и здоровье их домочадцев.

Особо отметить дорогими подарками передовиков разгильдяйства, хулиганов,

пьяниц и прочих отходов процесса воспитания нового поколения создателей

материально технической базы.

2. Раздать передовикам производства сувениры, которые наши космонавты

раздавали аборигенам на Луне, да так, чтобы было больно, но всем досталось.

3. Трудовому коллективу построится парами и под оптимистическую песню "Ах,

зачем ты меня целовала" двинуться на праздничный вечер.

Согласовано. Гл. Инженер / /


И тут я почувствовал, что в первом отделе воцарилась странная тишина, а на мое плечо легла чья-то рука. Я поднял голову. Передо мной стоял главный инженер. Он извлек из машинки напечатанный мною проект приказа и сказал:

- Я визировать этот приказ не буду. А вас приглашаю в наш клуб. Там сегодня праздничный вечер.

- Спасибо, Лев Абрамович.

Когда главный инженер отвернулся от меня, я, наконец, выдохнул. Пролетающая мимо муха упала замертво.


В Кишиневе


В Кишинев я приехал поздно вечером. Кое-как устроился в гостиницу и побежал в соседний ресторан чего-нибудь съесть. Время полуночное, около двадцати четырех, Официант, здоровый дядя, подошел и доложил, что через полчаса ресторан закрывается и, что он мне может предложить только холодные закуски.

- Послушай, дорогой, посмотри на меня. Найди чего-нибудь пожрать, весь день ничего не ел. И бутылку сухого вина в придачу... а?

Официант ушел. Возвратился он с бутылкой сухого вина и с половиной огромной утки, которая не убиралась на блюдо. Я усомнился в том, что я сумею съесть эту утку за полчаса. Но начало положено, пора было вступать в схватку со временем. За полчаса я усидел утку с бутылкой вина и приготовился выслушать жесткий приговор по поводу цены этой утки. Официант подошел.

- Ну и как? Ловко ты ее смолотил. С тебя три рубля.

- Как - говорю - три рубля? Три рубля только вино стоит. А за курицу, то есть за утку?

- Да за нее ничего не надо. Я ее в углу нашел. Кто-то из поваров, наверное, себе приготовил, да и забыл.

- Прости, дорогой, а когда приготовил? ... и забыл?

- Ну, уж этого я не знаю. Может сегодня , а может когда раньше.

"Какие добрые люди в Молдавии" - подумал я - "особенно когда находят в каком-нибудь углу какую-нибудь курицу или утку".


Второпях


"Поспешишь - людей насмешишь" гласит поговорка. Так уж у меня всегда получалось, что я всегда рассчитывал время, и, в большинстве случаев, попадал туда, куда мне надо, во время. Но жизнь многообразна, сложна и непредсказуема. Очень часто какая-нибудь мелочь приводила к сбою нормального ритма событий, после чего летишь, как угорелый, чтобы наверстать упущенное время.

В данный момент я летел в камеру хранения Белорусского вокзала за чемоданом. До отхода поезда пять минут, плюс две минуты предполагаемого опоздания его отхода, итого - семь минут, а мне надо схватить чемодан, вылететь на платформу и заскочить в любой из последних вагонов. " И надо же! Понастроили тут всякого, сразу не разберешь, где тут здание камеры хранения багажа. А! Вот оно!" И я влетел в открытую дверь, лечу вдоль по длинному коридору. Слева и справа зеркала, женщины пудрятся-красятся. "Нашли, тоже мне, место марафет наводить!" Наконец, коридор кончается. Передо мной ряд дверей. "Уж больно знакомые двери". Открываю одну, а оттуда визг. Женщина...сидит. "Господи! В женский туалет попал!". Ну и что? Попал. Подумаешь, попал. Самое главное было в другом - как оттуда выйти. Коридор длинный, выход далеко, слева и справа женщины нашей многонациональной страны прекратили свой макияж, развернулись ко мне, и каждая на своем наречии меня, мягко говоря, громко критикует. Я быстро сообразил, что из холодного оружия у женщин только губная помада да пудра, а из горячего - язык. Максимум - раскрасят, но не расквасят. Когда критика готова была перерасти в жесткую схватку за нравственность, я уже пулей вылетал из туалета.

На поезд я успел. Но радовался я больше тому, что я успел во время вылететь из туалета.


От дяди Шуры


Будучи ведущим инженером ГНИПИ, а затем начальником лаборатории СКБ РИАП, я часто ездил в командировки в Москву. Как правило, вечером перед отходом поезда из Москвы в Горький я заходил в гости к Александру Григорьевичу - брату моего отца - угощал там конфетами малолеток Ольгу и Люську, моих двоюродных сестер. Жили они тогда на Сретенке, около метро "Кировская". Когда приходило время, я прощался с ними, с тетей Катей, дядей Шурой и шел к станции метро. Неподалеку от метро заходил каждый раз в одно и то же кафе около станции метро, брал стакан сухого вина с бутербродом и ровно за двадцать минут до отхода поезда выходил из кафе. Маршрут был выверен до минуты. От метро "Кировская" до метро "Комсомольская", переход на кольцевую линию и далее до метро "Курский вокзал". На Курском вокзале я входил в вагон поезда и через две-три минуты поезд трогался.

На этот раз все было обыденно, буднично. Ровно за двадцать минут я вышел из кафе, вошел на станцию метро, стал спускаться по эскалатору и вдруг увидел часы! На часах было на пять минут больше, чем на моих.

- И...ы...ы! - взвыл я и бросился бежать по эскалатору вниз, затем по переходу, на кольцевую линию. Минуту выиграл. На подъеме станции "Курский вокзал" надо выиграть еще две минуты. Чемодан стал вдруг страшно тяжелым. Вверх по эскалатору скакал, как кенгуру. Выскочил на платформу. Поезд уже тронулся. В задней двери последнего вагона стоит проводница с флажком на палке. Я подбегаю к двери и на ходу забрасываю туда чемодан. Проводница бьет меня палкой по башке. Я запрыгиваю в вагон.

- Ты чего палкой машешь?

- А ты чего, заяц, скачешь? Щас вызову бригадира поезда, штраф получишь и пинка под зад.

- Не гугни, мамаша. Я не заяц.

- А кто же ты, если не заяц?

- Я, мамаша, разгильдяй. Но разгильдяй с билетом.


Шестикрылый серафим


Однажды, закончив работу на одном из Ленинградских предприятий, я собрался ехать домой. Через Москву было быстрее, поскольку прямой поезд Горький - Ленинград через Ярославль ехал очень уж медленно - сутки. Ситуация осложнилась тем, что ни через Москву, ни прямым поездом через Ярославль я уехать не мог - нет билетов. Нэээт и все тут. Поехал в аэропорт. Там картина еще сложнее. И тут я узнал, что готовится к вылету самолет до Ярославля. В расписании его нет. "Значит местные линии" - решил я. Есть возможность догнать в Ярославле прямой поезд Ленинград - Горький. Взял билет, вышел на летное поле. Смотрю, возле небольшой стрекозы с шестью крыльями (четыре впереди и два сзади) копошится группа пассажиров. Оказалось, в самолете пять посадочных мест для пассажиров. Один летчик разместился за рычагами управления, другой присел рядом. Закрылись легкой дверкой. Я сел рядом с дверкой у окна. Сзади - четыре пассажира с мешкам. Самолет разогнался и взлетел. Все было хорошо. Но вот я услышал разговор летчиков:

- Смотри, там гроза. Давай облетать.

- Попробуем. Только, боюсь, не успеем.

Я увидел, как самолет развернулся на девяносто градусов и полетел, спасаясь от грозы. "Точно, не успел" - отметил я. Пошел дождь, оставляя на окне дорожки, как у автомобиля или поезда во время движения. По наклону этих дорожек я понял, что мы летим со скоростью грузовика по грунтовой дороге. Невдалеке сверкнула молния. Летчики уводили самолет от грозы. Самолет начал проваливаться и подниматься, его начало бросать из стороны в сторону. Сзади кто-то жалобно заскулил. У кого-то перестало пучить живот. До Ярославля от Ленинграда мы летели около шести часов.

Когда летчики открыли свою дверку, один из них замахал ладошкой около своего носа и многозначительно произнес:

- Ну и братцы Ленинградцы! Тут хоть топор вешай. Поезд Ленинград - Горький я не догнал, он шел быстрее, чем мы летели. Пришлось ждать следующего, который формировался в Ярославле.


Пункт профилактики


Когда я усиленно начал готовиться к поступлению в аспирантуру, у меня появилась потребность печатать научные статьи. А как их печатать, если не на чем? Будучи в командировке в Ленинграде, я завертелся в делах и вспомнил о том, что мне надо купить портативную машинку для печати только за час до отхода поезда. Я забежал в один из магазинов, рядом с Московским вокзалом. Там продавались только большие машинки типа "Украина". Я обратился к продавцу:

- Скажите, а маленькую, портативную машинку я у вас могу купить?

- У нас в магазине - нет, но я вам сделаю.

- Нет, мне не надо делать, я хочу купить в магазине.

- Какая вам разница? Я же сказал - сделаю.

- Вы мне лучше скажите, где тот магазин, в котором я могу купить такую машинку.

- Причем тут магазин? Вам что магазин надо купить или машинку? Я вам русским языком объясняю, что я вам могу продать то, что вам нужно.

- Нет, спасибо, но вы мне лучше скажите адрес магазина, где эти машинки продают официально.

- Ну, черт с тобой!

И он мне назвал адрес рядом с магазином Эрмитаж, на улице, пересекающей Невский проспект, напротив ряда магазинов под названием "Апраксин двор".

Время до отхода моего поезда оставалось чуть больше пятидесяти минут. Ехать всего несколько остановок на троллейбусе. Я взъерошенный лечу к троллейбусной остановке. Считаю минуты. Выскакиваю из троллейбуса, бегу, ищу тот номер дома, который мне нужен. Вот он! Я взмыленный подбегаю и читаю вывеску "Пункт первой помощи по профилактике венерических заболеваний".

- У...У...У!!! Гад!

Время до отхода поезда полчаса. "О! Если бы мысль была материальна! Как я бы отдубасил этого гада мысленно!" И я отдубасил его мысленно, но, увы, не материально.


Чемодан


Я часто вспоминаю случай, рассказанный мне Женей Баймуратовым. В то время, когда устойчивое состояние в жизни достигалось в нашей Стране сначала получением диплома ВУЗа, а затем получением научной степени и звания кандидата или доктора, в нашем случае, технических наук, мы все прошли через трудный путь созидания. Созидания, как мы его называли, кирпича - тяжелой книги в твердом переплете, объемом двести односторонних листов, включая листы с графиками и рисунками. Этот кирпич назывался ДИССЕРТАЦИЯ. Кирпич изготавливался в трех экземплярах, предъявлялся на Ученый Совет какого-нибудь ВУЗа или предприятия для предварительной защиты. Затем, в случае положительного решения Совета, кирпич корректировался и через несколько месяцев, а то и через год, предъявлялся на основную защиту диссертации. После этого диссертант получал один экземпляр своего фолианта обратно для того, чтобы потом долго лицезреть чего это он "натворил". Проходили опять месяцы и вот, после утверждения положительного решения Совета Высшей Аттестационной Комиссией Страны, руководимой ученым под недвусмысленной фамилией Угрюмов, соискатель ученой степени - диссертант, наконец, получал эту самую ученую степень кандидата или доктора наук.

После всего этого изнуряющего процесса соискатель на радостях веселился от всей души, побеждая в этом веселье тот стресс, который давил его долгие месяцы надежд и ожиданий. Иногда, правда, побеждал стресс, и соискатель после защиты диссертации, расслабившись, попадал в больницу и там долгое время приходил в себя. В общем, все, что происходило с диссертантом - соискателем, напоминало первый в жизни затяжной прыжок с парашютом, когда парашютисту в начале полета вдруг приходила мысль: "а взял ли я парашют? Или, если взял, то раскроется он или нет? Ура! Раскрылся!" Если же это состояние, сотояние парашютиста не берет за душу, потому что вам оно совершенно не знакомо, по причине не знания, что такое парашют, то состояние соискателя можно сравнить хотя бы с состоянием обалдевшего от ожидания Вани, который с все большим и большим ускорением бегает вокруг роддома, где его возлюбленная Маня вот-вот кого-то родит. Бегает он так до тех пор, пока его не остановят и скажут, что у него родилась тройня. Тогда он неожиданно встает на голову и начинает издавать радостные вопли, забыв спросить: "А они беленькие?".

Вот в таком предродовом состоянии Женя Баймуратов стоял у стойки администраторши, предъявив этой администраторше билет для полета в Харьков, где ему завтра предстояло выступить на Ученом Совете института Радиоэлектроники на предварительной защите своей диссертации. Администраторша потребовала сдать чемодан в богаж.

- Извините - просительно заговорил Женя - это не чемодан, это всего лишь маленький чемоданчик. Но в нем лежит большой труд - то, над чем я трудился последние три года.

- Ну и трудитесь, сколько вам влезет, а чемодан сдайте.

- Послушайте, а вдруг какая-нибудь случайность. Я просто не знаю, что со мной тогда будет.

- Ничего с вами не будет. Получите в багажном отделении свой багаж и пойдете опять трудиться.

- Девушка, простите, там моя диссертация лежит, а завтра Ученый Совет.

Сзади на Женю начали напирать нетерпеливые отлетающие, загудели слова возмущения.

- Вот что, гражданин - взъерошилась администраторша - я вам никакая не девушка! А вы или летите без чемодана, или идите с чемоданом.

- Так я пойду - обрадовался Женя.

- Нет, не туда, а обратно, откуда пришли, а то я сейчас милицию вызову.

Пришлось сдать чемодан. В самолете Женя все время переживал, как тот парашютист, раскроется парашют или нет. Прилетел в Харьков. Срочно - в багажное отделение. С нетерпением ждет, когда привезут багаж с его рейса. А багажа нет и нет. Начал волноваться. Уточнил у работника аэродрома, тут ли выдают багаж. Да, тут. Прошло полчаса. Когда привезли очередную партию багажа, Женя не вытерпел и обратился к сопровождающему багажи, где багаж с его рейса?

- Ты что, чокнулся? Багаж с твоего рейса прямо у самолета пассажирам раздавали.

У Жени на лбу выступил холодный пот. Он перескочил через ограждения, выскочил на летное поле и увидел вдалеке, где когда-то стоял самолет, на котором он прибыл, так вот там он увидел одинокий чемодан. К этому драгоценному чемодану уже направлялась тележка, чтобы отправить его в лучшем случае на склад потерянных неряшливыми пассажирами вещей.

- У...и...и! - взвыл Женя и рванул по-спортивному вдоль летного поля, сопровождаемый трелями свистков трех милиционеров и бранью работников аэродрома. Успел раньше тележки. Вцепился мертвой хваткой в чемодан и...долго не отвечал на вопросы окружающих. Защита состоялась вовремя и успешно.


Книга вторая


Растем, братцы, растем

( даже лопух, и тот растет)


Назначение


После защиты диссертации в 1972 году я развернул бурную деятельность по разработке ВСЧ узлов в микроисполнении, в том числе входных преобразователей плотности потока СВЧ энергии (ППЭ). Основная идея была в полном изменении принципа построения прибора. Раньше прибор по измерению ППЭ представлял собой комплект антенн, которые как бы собирали сигнал, распространяющийся в пространстве, далее входное устройство СВЧ измерителя, то есть преобразователь, в котором размещен элемент, поглощающий эту СВЧ энергию и, наконец, отсчетное устройство, регистрирующее реакцию этого элемента. Идея была в том, чтобы вывернуть "желудок" измерителя наизнанку, то есть элемент, поглощающий СВЧ мощность, вывести наружу. Пусть сигнал СВЧ поглощается датчиком, распределенным в самом пространстве, а далее отсчетное устройство. Исключается куча металлических узлов, включая антенны со своими сложными частотными характеристиками. Появляется широкополосный прибор, Вот этот, распределенный в пространстве датчик в виде веера пленочных термопар и был предметом разработки. Второй моей задачей было создание цеха микроэлектроники на заводе РИАП. Для этой цели я сманил из специализированного института по СВЧ узлам под названием "Салют" восемь специалистов. Они то и выполнили основную работу.

Если говорить сегодняшними словами, рейтинг мой рос, что не замедлило сказаться на моей дальнейшей деятельности. Меня вдруг вызвал зам директора по кадрам Сизов и сказал:

- К тебе высокие гости приехали.

Я вышел. Действительно, меня встретил бывший секретарь райкома партии, а ныне директор того самого крупного института "Салют" Панкратов.

- Павел Павлович, я хочу поговорить с вами о вашей дальнейшей работе. Пойдемте, посидим в моей машине, прокатимся.

- Хорошо, поехали.

Мы приехали на одну из тихих улиц Дубенок. Разговор шел о том, чтобы занять пост главного инженера этого института. Я попросил две недели на обдумывание. Когда я вернулся на РИАП, меня опять таки вызвал заместитель директора завода и сходу ошарашил еще одним предложением:

- Пока вы катались с Панкратовым, я переговорил с Василием Павловичем (это наш директор завода) так вот мы решили предложить тебе должность главного инженера СКБ завода РИАП.

- А как же начальник СКБ Матвеичев?

- Не беспокойся, с ним мы этот вопрос утрясем, он возражать не будет.

Я еще раз попросил две недели. В "Салют" я решил проникнуть втихаря от директора, попросил одного из знакомых заказать мне пропуск и вошел туда, где меня пока не ждали. Задача была познакомиться с начальниками основных отделений института. Везде представлялся любопытствующим начальником отдела мелкого технического образования - СКБ завода РИАП.

В основном мне ребята понравились, но было какое-то ощущение излишней свободы, которой они были представлены. Поразил меня начальник отделения технологии полупроводниковых структур доктор химических наук Фролов. Он с энтузиазмом вдалбливал мне новейшие достижения его отделения. В отделе фотолитографии он показал мне систему с координатографом, укрепленном на специальном отдельном фундаменте.

- Вот здесь мы получаем отверстия размером в доли микрона.

- А зачем? - задал я глупый вопрос

- Как зачем - он с усмешкой взглянул на дилетанта.

- Какую конкретную задачу вы решаете этим достижением?

Дилетант задавал явно глупые вопросы.

- Как какую? Решение самой этой задачи уже достижение в современной технике.

- Это мне понятно, но все-таки, у вас есть конкретное задание по созданию устройств, которые вы хотите изготовить с помощью этого техпроцесса?

Мы говорили на разных языках. У меня сложилось такое впечатление, что Фролов занимается фундаментальными исследованиями, игнорируя практические задачи прикладной науки. В цехе изготовления тонкопленочных и полупроводниковых микросборок частного применения, я увидел целый ряд так называемых "чистых комнат". Из разговора с техническим руководителем цеха Леркой Макшановым, моим однокурсником, выяснилось, что высокие достижения в части создания технической базы цеха, увы, пока почти не используются. "Чтобы эту команду высококвалифицированных специалистов" - подумал я - "выстроить в единый строй для решения поставленных практических задач, надо во-первых, самому быть высококвалифицированным специалистом, а во-вторых, надо очень много и долго потрудиться "

Я отказался, но отказался не по этим причинам. Основная причина была в том, что у меня в СКБ были свои интересные задачи. И пусть они выполнялись во сто крат меньшими ресурсами, но это были мои работы, я был в них влюблен и другой работы, не дай Бог административной, мне было не надо. Так я стал главным инженером СКБ РИАП. Увы, мои мечты по поводку творческой работы потребовалось несколько отложить.

Наше небольшое СКБ было насыщено таким большим количеством тематики, что могло в этом плане конкурировать с более крупными разрабатывающими предприятиями, вроде института. Одним из таких направлений было направление разработок генераторов шумов. Начальником лаборатории, в которой проводились эти работы, был Лукин Сергей Иванович. Это был очень своеобразный человек. У него внутри, на мой взгляд, созрела очень большая, злая собака. Ему все не нравилось. Выполнять, например, распоряжения директора СКБ о направлении работников на сельхозработы и другие, несвойственные работы, он категорически отказывался, в связи с чем был единственным обладателем двадцати выговоров. Сергей Иванович был когда-то ведущим специалистом ГНИПИ, но, по каким-то причинам, застрял на уровне начальника лаборатории и превратился в человека "а я против", после чего его тихонечко сплавили из ведущего предприятия главка в только что организованную тихую обитель - СКБ РИАП. Его творческая жизнь не удалась, и это его бесило. Так уж устроен мир. Глядя на Сергея Ивановича, так и хотелось сформулировать "и воздастся вам по результатам трудов ваших, а не по надеждам и воздыханиям".

Технический проект по новой разработке Сергей Иванович успешно проскочил случайно. Когда я попытался разобраться в ходе разработки, я увидел такую путаницу, от которой у меня голова кругом пошла. В отчете по техпроекту - одно, на практике - другое, в техническом задании по образцам - третье. Образцы, изготовленные для приемки Госкомиссии, ни в какие рамки не лезли, метод, заложенный Сергеем Ивановичем в основу прибора, не обеспечивал технические характеристики, заданные техническим заданием. Выяснилось, что заместитель главного конструктора Станислав Иванович между делом изготовил макет, используя традиционный метод, и этот макет худо-бедно можно было довести до положительного финиша. До Госкомиссии оставался один месяц, а работа в таком расквашенном состоянии. Я позвонил своему давнишнему знакомому еще по работе в ЦНИИ-11 Спицину Виктору Георгиевичу, главному инженеру Каунасского института. Этот институт был головным в отрасли по разработке источников радиошумов. Я объяснил ему ситуацию, попросил его направить к нам своего специалиста, председателем комиссии с рекомендацией принять работу со сколь угодно большим количеством замечаний и рекомендаций и обещал до передачи документации заводу изготовителю провести доработку.

И вот Госкомиссия приступила к работе. Председатель - тот самый специалист из Каунаса. Лоялен. Но в процессе работы комиссии вдруг возникли непредвиденные обстоятельства. Сергей Иванович все делал для того, чтобы провалить работу. Он все время ввязывался в препирательства с председателем, тот приходил ко мне утрясать вопросы. Но Сергею Ивановичу не нравилось даже то, что вопросы снимались благодаря чьему-то вмешательству и помощи. Он создавал все новые и новые склочные ситуации с членами комиссии. Наконец, председатель пришел ко мне, заявил, что в такой ситуации он работать не может и готов сформулировать отрицательное решение комиссии. Мне пришлось снова позвонить Спицыну Виктору Георгиевичу.

- Так что у вас?

- Виктор Георгиевич, председатель на пределе. Сергей Иванович измотал его напрочь. Я очень прошу, вдохните в председателя еще чуточку оптимизма. Чуть, чуть осталось.

- А сам чего не вдохнешь?

- Так ведь я стараюсь, но мне помощь нужна. Вдохните, пожалуйста.

И он вдохнул. И работа продолжилась.

Когда по вине Сергея Ивановича ряд приборов, используемых для контроля параметров испытуемых приборов, оказались не аттестованными в Центре Стандартизации Госстандарта, я договорился с работниками Центра, срочно загрузил приборы в Запорожец Льва Елина, начальника бывшей моей лаборатории. Елин выполнил задачу, а потом доложил.

- Пашка, я сказал Лукину, какого черта я везу кучу приборов в своем хилом Запорожце, когда у тебя, мол, у проходной стоит своя Волга? И ты знаешь, что он мне ответил?

- Что?

- Я не дурак, драть свою машину для общественных целей.

- Спасибо Лева. Обещаю, что это было его последнее философское изречение в качестве руководителя.

Работа была принята с замечаниями. Я пригласил к себе Сергея Ивановича и спросил:

- Сергей Иванович, где бы вы хотели продолжить свою плодотворную деятельность?

- На вашем месте - ответил он.

- Это место уже занято. Если у вас нет других предложений, то я сделаю свое. Вы пойдете в лабораторию разработки бытовки ведущим инженером.

- А если я не пойду?

- Тогда вы пойдете искать работу.

- Это почему?

- Потому, что у вас двадцать выговоров, а этого вполне достаточно для увольнения.

Все, что было сделано Сергеем Ивановичем по генератору шумов, было выброшено. Главным конструктором был назначен Станислав Иванович, его бывший заместитель. В течение трех кварталов он в бешеном темпе разрабатывал нужную модификацию прибора. Это было начало моей трудовой деятельности в качестве главного инженера. Мечты о творческой работе пришлось на время отложить. Дальше, больше. Меня все дальше уносило от работы, которую я любил и в которой что-то понимал. Ишь ты! Приятную работу ему подавай, знакомую и интересную. А ты попробуй повозиться там, где ни черта не понимаешь. Есть одно волшебное слово в современном лексиконе "Надо, Паня, надо".


Педагогика


После защиты кандидатской диссертации в 1972 году я поступил на работу по совместительству сначала на четверть ставки, потом на полставки доцента кафедры Конструирования и технологии радиоаппаратуры. Проработал я так до 1987 года и ушел, когда времени для этого у меня, в то время уже у директора СКБ РИАП, стало не хватать. Основная работа была настолько напряженная, что я читая лекции по радиоматериалам по четыре часа подряд вечерникам и заочникам, отдыхал на этих лекциях и очень удивлялся, когда тот или иной доцент жаловался:

- Устал сегодня, две лекции подряд прочитал.

На экзаменах я разрешал пользоваться технической литературой и, более того, даже сам приносил несколько книжек для студентов. На выбор. Студенты уже знали мою привычку, выслушав ответы на билетные вопросы, продолжать беседу по всему курсу.

Запомнились и шутливые моменты. Однажды девушка, отвечая на мой вопрос, назвала явление в ферромагнетиках магнитоскрипцией. Я посмотрел на нее и сказал:

- Магнитоскрипция - это у вас в стуле, а явление называется магнитострикцией.


Однажды я должен был принять экзамены у группы из двенадцати человек. Староста группы, как самый смелый и ответственный человек, вошел в аудиторию и поставил на экзаменационный стол бутылку коньяку и бутылку шампанского. Я не смутился, попросил старосту поставить бутылки на подоконник и не уходить до тех пор, пока сдадут экзамены все до одного его товарищи. С двумя девчонками пришлось довольно долго разговаривать. Я задавал им серию вопросов, они напряженно изучали литературу, отвечали и получали следующую серию вопросов. Часа за четыре они таким образом проштудировали 50-70 процентов курса и я, наконец, поставил им по трояку. Потом я позвал старосту, вручил ему бутылки и сказал:

- Бутылки здесь стояли для того, чтобы вы были спокойны в успехе. Теперь же они пригодятся вам для снятия стресса. Погода хорошая, идите на откос.

- Пойдемте с нами Павел Павлович.

- Не могу. Во-первых, не пью, во-вторых, низзя - я преподаватель, в-третьих, низзя - я главный инженер предприятия.

Довольные ребята гурьбой отправились обмывать удачную сдачу экзамена, расслабиться. Думаю, если бы я был с ними, расслабиться бы не получилось.


Однажды ко мне подошел секретарь парткома завода РИАП Буланкин.

- Поставь трояк одному моему протеже.

- Нет вопросов. Поставлю. Пусть подойдет.

Подошел. Я дал ему книгу и сказал:

- Прочитай всю и приходи. Получишь трояк.

Пришел. Я взял книгу, открыл первую по тексту страницу. Спросил:

- О чем это тут?

Ответил. Я перевернул книгу, открыл одну из последних страниц.

- А тут?

Тут он не знал. Не знал он и тут, и тут, и тут. Я отослал его снова читать.

- Начинай теперь с конца - напутствовал я его.

После несколько таких подходов взъерошенный блатной студент отвечал почти на все вопросы. Создавалось впечатление, что он выучил учебник наизусть...местами. Я, как и обещал, поставил ему трояк... По блату.


Господин профессор


Через несколько лет работы по совместительству в ГПИ в качестве доцента кафедры Конструирования и Технологии Радиоаппаратуры я узнал основных корифеев радиотехнической науки в этом ВУЗе. Одним из них был профессор, назовем его Смоленский. Скрыть истинную фамилию профессора побуждает меня пикантность ситуации, происшедшей с ним. Это был невысокого роста человек, плотного телосложения, вышесреднего возраста, с лицом Черчилля. Когда он проходил мимо, его лицо заставляло окружающих прекратить броуновское движение, выстроиться в ряд и почтительно пронаблюдать прохождение господина профессора. Настоящий Черчилль когда-то говорил, что когда входил Иосиф Виссарионович Сталин, непроизвольно появлялось желание встать. Так вот, когда проходил профессор Смоленский, хотелось вскочить, построиться и скорчить почтенную рожу.

Однажды, в теплый воскресный майский день на Верхневолжскую набережную высыпало множество празднично одетого народа. Утомленные прошедшими зимними морозами, люди вдыхали свежий весенний воздух, и весеннее настроение побуждало их улыбаться и подставлять под солнечные лучи счастливые лица.

Я вдруг увидел, как, по тротуару, сгорбившись, степенно вышагивает маленький Черчилль с таким сверхсерьезным выражением на лице, что люди останавливались и пропускали его как небольшого размера корабль, раздвигающий направо и налево все, что встречалось на пути. Шел он, слегка сгорбившись, наклонив туловище вперед, скрестив руки за спиной, почти так же, как это делают конькобежцы. Прогулочный шаг его чем-то напоминал гусиную поступь. Голова его была выдвинута вперед, нижняя челюсть - тоже, взгляд устремлен прямо, мимо оторопевших прохожих. Он шел, как солидный гусь, выбрасывая вперед то одну, то другую ногу.

Особенностью внешнего вида этого величественного корабля было то, что у него напрочь были расстегнуты все пуговицы на брюках, а поскольку, как я уже сказал, шел он, нагнувшись корпусом вперед, место на брюках, которое должно быть застегнутым, расхлебянилось настежь. Он шел, и народ расступался перед ним, не решаясь подойти к нему и сказать о непорядке в его туалете. Так он профланировал от памятника Чкалову до поворота на Сенную площадь, сохраняя чувство достоинства, не догадываясь, что его достоинство тоже вот-вот готово было прогуляться на свежем воздухе.


Вечный студент


Уже, будучи главным инженером СКБ РИАП, я по старинке с интересом контролировал работу отдела микроэлектроники, где был когда-то начальником. Народ там был, как и везде разный, но некоторые товарищи особенно выделялись своими индивидуальностями. Володя Рождественский - инженер по фотолитографии - отличался безудержным энтузиазмом. Он всегда что-то программировал и никогда ничего не доводил до конца. На работе у него всегда было много прожектов, и требовалась определенная настойчивость, чтобы заставить его делать то, что надо. И он делал. И хорошо делал. Там же, где он решал самостоятельные задачи, все, как правило, погибало под громадьем прожектов. Например, как студент физфака ГГУ, он добрался таки до защиты диплома, но, увы - получил двойку. Ко мне пришла делегация из отдела.

- Павел Павлович, помогите. Затюкали человека.

Председателем комиссии по приемке дипломов был мой знакомый, начальник отделения НИИИС Лев Николаевич Тюльников. Когда-то он был начальником отделения в ГНИПИ, а я - секретарем партийной организации этого отделения. Приходилось разбираться в той жесткой обстановке подсиживания и засиживания, которая была создана не без его участия, и которая отличалась тем, что там больше занимались взаимоотношениями, чем работой. Я, как человек в жестких ситуациях спокойный, когда успешно, а когда и безуспешно выполнял, роль кота Леопольда. Причем, обе противоборствующие стороны всегда были мной недовольны, поскольку я почему-то, разобравшись в ситуации, не принимал именно их сторону. Моей же целью всегда было снять накипь пустого противоборства, обнажить объем чисто рабочих задач, сунуть туда правых и виноватых и поздравить всех с окончанием успешных поисков путей решения этих задач.

И вот я в ГГУ. Продолжается работа комиссии по приемке дипломных работ. Ко мне выходит Тюльников.

- Привет, Паша. Чего ты пришел?

- Вы завалили одного моего инженера. Чего можно придумать?

- Рождественский что ли? Так он сам себя завалил. Я еще ни разу не встречал человека, который не понимает вопросов. Ему вопрос, а он опять про шилишпера.

- Понятно, понятно. Я знаю Рождественского, как свои пять пальцев. Вопрос в другом - что можно сделать? Повторить защиту можно?

- Теперь этот вопрос может решить только декан.

- А где найти декана?

- Декан не пришел. Пришел его заместитель.

- Здравствуйте - обратился я к нему - Владимир Рождествеский уже давно учится на вашем факультете. Если оставить его еще на год, боюсь он бросит все и мы потеряем специалиста.

- А он специалист?

- Да, своеобразный, но специалист. Дело свое знает неплохо.

- Вы, Павел Павлович, правильно отметили, что он давно у нас учится. Насколько я себя помню, он все время здесь учится.

- Ну и что? Вам это нравится?

- Вы знаете, в определенной степени, да. Это как неотъемлемая часть факультета, амулет что ли. Факультет существует пятнадцать лет, и, мне кажется, все эти годы на нем учится Рождественский. Сначала - на очном отделении, потом - на вечернем. А теперь, на заочном.

- Так и что?

- Что, что! Привыкли мы к нему, вот что. Уйдет Рождественский, что будет с факультетом?

Шутка мне понравилась, но все-таки мы договорились повторить защиту.

- Только не сейчас. Немного погодя. Надо подготовить профессорско-преподавательский состав к утрате - продолжал шутить зам. декана.

Через некоторое время Рождественский защитился, получил диплом инженера-физика и покинул факультет. Факультет был в трауре.


На мытном рынке


Где-то в середине семидесятых я, молодой главный инженер, с пятеркой в кармане, зашел на мытный рынок и вспомнил, что дома нет моркови и что именно морковь заказывала мне моя жена Галочка. Вот они - бойкие торговые ряды. Чего только нет! ( Во, фраза! Чисто русская. Правильней было бы сказать "чего только есть"). Все есть. И морковь, конечно, тоже есть. Я вытащил свою пятерку, попросил взвесить мне моркови на целую трешницу. Взвесили. Я повернулся, и уже пошел было домой, да вспомнил: "А два рубля?!"

- Эй, хозяйка, сдачу давай.

- Какую еще сдачу?

- Я тебе пятерку дал, а ты мне моркови на трешницу. Два рубля давай.

- Ты че, забыл что ли? Я ж тебе дала.

- Послушай-ка, тетя, может ты кому, чего-нибудь и дала, только не мне. Кончай шутить, давай два рубля.

И тут женщину разнесло такой бранью, что я даже подумал "а не уйти ли мне от этого шума. Черт с ними, с двумя рублями". Но перспектива добираться до Канавина, где я жил, без копейки в кармане удержала меня от этого необдуманного поступка.

- Послушай, женщина, я серьезный человек, видишь - в шляпе и в очках - неужели ты думаешь, что я стал бы тебя обманывать?

Но женщина еще больше распалялась.

- Вот что, тетя, будешь матом лаяться, на штраф налетишь, понятно?

- Люди добрые - взвыла продавщица - поглядите на него. Ишь ты, шляпу надел! Очки напялил! Вон каки зенки налил! Да держи ты, подавись этими двумя рублями!

Я взял два рубля и ушел, сопровождаемый многоэтажнозначительными восклицаниями рассерженной продавщицы. Сел на Черном пруду на трамвай N 1 и поехал к себе домой на улицу Совнаркомовская. Не проехав и одной остановки, я сунул руку в карман, вынул рубль из тех двух, что лежали в кармане, собрался, было заплатить три копейки за трамвай. "Стоп! Это ж не тот карман!" Сунул руку в другой карман, там тоже два рубля! "В этом кармане два рубля и в этом два рубля?! Откуда? Мать честная! Выспорил!" На остановке Лыковая дамба вышел и побежал по Свердловке к рынку. Подхожу к прилавку. Продавщица аж глаза вытаращила.

- Что?! Опять?!

В руке рассвирепевшая женщина держала здоровенную свеклину, приготовленную для взвешивания. Я понял, что если я сейчас поведу себя неправильно, то этой не взвешенной еще свеклиной женщина взвесит мне чуть пониже полей моей черной шляпы, после чего эту шляпу некоторое время будет трудно одевать на голову.

- Опять, опять, тетя. Не волнуйтесь, пожалуйста. У меня к вам вопрос: вы в дальнейшем будете верить серьезным мужикам в шляпах и в очках?

- Ни...ког... да!

- И напрасно. Вот вам ваши два рубля с моими глубочайшими извинениями. И прошу вас: верьте, пожалуйста, мужикам в шляпах и в очках, если, конечно, они серьезные.

И я пошел домой. Уже подъезжая на трамвае к моей остановке, я обнаружил, что в порыве глубокого раскаяния, я оставил сетку с морковью на прилавке у обиженной женщины.


Антисемит


Я вообще то человек простой и к эфиопам отношусь беспристрастно. Хорошо работает эфиоп, значит хороший эфиоп, плохо работает - плохой эфиоп. Но вот с Гуревичем Евгением у меня произошли некоторые разногласия. Взяли мы его на работу для организации новой лаборатории САПР, заниматься автоматизацией процессов разработки радиоизмерительной техники. Гуревич сразу же окунулся в работу и через пару дней принес мне проект автоматизации механического цеха завода.

- Стоп, стоп, стоп. Евгений, не туда потопал. Нам в первую очередь надо автоматизировать процесс разработки печатных плат. Производством пусть другие занимаются. Поспорили, поругались, но я настояла на своем.

- Грамм полезного дела дороже тонны фантазий - сказал я ему.

Начался подбор кадров. Смотрю подготовленный список для приема на работу и вижу: программист Шамсонов, программист Фрухт, математик Альтшулер и так далее.

- Слушай Евгений. Почему у тебя в списке одни фрукты: математики да программисты. А кто оборудованием будет заниматься?

Снова начали спорить. Спор кончился тем, что я сам нашел ему заместителя по оборудованию татарина Исакова Равиля Абдулбяровича. Взрыв возмущения.

- Что нос воротишь? Отчество Абдулбярович не нравится? Зови его Абдулбяковичем или Надулбяковичем. Ему все равно. Он работу любит, а на твое отношение к его отчеству ему наплевать.

И я утвердил ему в качестве оператора ЭВМ чеченку. Он снова возмутился. Возмущался он до тех пор, пока его лаборатория не превратилась в многонациональное образование. Однажды он явился ко мне в кабинет и заявил:

- Вы, Шаров, антисемит.

- Это что это? - говорю - тебе что, Советский Союз не нравится, как воплощение дружбы народов разных национальностей, культур и вероисповедания.

- Вы, товарищ Шаров, против моей национальности, поэтому и антисемит.

- Послушай, Евгений, извини, но я не знаю точной формулировки, что такое антисемит, но сдается мне, что не я, назначивший тебя начальником лаборатории, а ты, собирающий команду по национальному признаку, и есть этот самый антисемит. Что же касается меня, то для меня - и я повторил ему слова о моем отношении к эфиопам - хороший эфиоп тот, кто хорошо работает, а плохой тот, кто плохо работает.


Приз для завода РИАП


Первый блин всегда комом. Блины бывают разные. Некоторые стоят несколько сотен тысяч рублей штука теми до...р...революционными деньгами, когда средняя зарплата в Стране была порядка 200 рублей. Такой блин для завода РИАП выпекался под шифром "ПРИЗ" нашим СКБ РИАП, теперь уже самостоятельным предприятием. Главным конструктором этого деликатеса был Владимир Павлович Хилов, а, поскольку на Хилове висело еще и административное бремя, главным исполнителем работы был Владимир Алексеевич Прунин. Под шифром "ПРИЗ" разрабатывался первый в стране серийный измеритель напряженности сильных электрических и магнитных полей. Одной из особенностей этого прибора была, так называемая, изотропность входного детекторного устройства, то есть он должен был в любом положении одинаково реагировать на уровень излучений с разных сторон. То есть его не надо было направлять на источник излучения, чтобы измерить уровень этого излучения. Кроме того, прибор должен был работать при любых температурах от -30 до +50 градусов по Цельсию. Первый нежданчик преподнес нам Прунин, когда при лабораторных испытаниях образцов в преддверии Госкомиссии обнаружилось, что сферическая изотропность антенного зонда, зафиксированная при нормальной температуре, при минусовой температуре превращается в какую-то абракадабру.

- Володя, ты обеспечивал подбор диодов при монтаже антенны? - обратился я к Пронину.

- Конечно, Павел Павлович, я что - безграмотный что ли?

- А как ты подбирал эти диоды?

- Как, как? Чтобы изотропность получить.

- А ты не пробовал отобрать диоды, крайне отличные по характеристикам?

- А зачем? Тогда изотропность не получится.

- Ну и как ты думаешь, будет действовать монтажник в цехе? Тоже выбирать диоды будет?

- Наверно.

- Да нет, Володя, никто нам этого не позволит. Надо произвести отбор диодов с крайне разными характеристиками, но отвечающими требованиям технических условий на них. И с этими, разными диодами прибор должен работать.

- Должен, но не будет.

- А если не будет, тогда все это надо, Володя, выбросить в хлам и начинать разработку сначала.

Пришлось подключить к исполнению работы более квалифицированного инженера Володю Островского, прежде, чем получилось то, что было нужно. Но на горизонте у нашего нового направления разработок появился новый опытный противник в лице директора завода РИАП Кусакина Александра Мамедовича, моего бывшего одноклассника, а потом иногда и одноквасника. Кусакин, ознакомившись с новым нашим направлением работ, понял, чем это ему грозит. Во-первых, надо сооружать метрологические камеры с обеспечением безопасной работы в них. Во-вторых, ему предстоит осваивать тонкопленочную технологию совершенно новых СВЧ узлов, и в- третьих, серийность этих приборов предполагалась не столь высокой, как ему бы хотелось. Все это лишние затраты в ущерб экономики завода, которому нужен был вал, а не пляска технического состава вокруг уникальных новинок.

Так или иначе, на предварительных испытаниях на испытательной базе завода, наши приборы в камере тепла превратились в блин, с которого я начал этот небольшой рассказ. Кто-то забыл во время выключить камеру. Она и врезала по нашим творческим достижениям. Пришлось подготовить еще три образца, не зря меня считали перестраховщиком - запасные образцы были заранее подготовлены. И снова цикл испытаний. Теперь в камере влаги произошло какое-то чудо. Все узлы нашей конструкции покрылись белым налетом. Приборы были забракованы. Мы направили пораженные узлы в институт химии. Анализ показал воздействие химически активных веществ. Кто-то плеснул на наши приборы шайку реактивов. Приборы и скукужились. Это ведь не та шайка, которая используется в банальной парной. Пришлось нам в третий раз готовить образцы. На этот раз я выделил двенадцать ведущих инженеров для того, чтобы они по очереди в течение месяца торчали у испытательных камер, не отходя от них ни на минуту. На этот раз пронесло. Но комиссия, активно подогреваемая представителями завода, накатала в акте кучу замечаний. С этими замечаниями мы предстали с Хиловым перед новым главным инженером главка Спицыным Виктором Гергиевичем, тем, когда-то главным инженером Каунасского института, котрый спасал меня в начале моей руководящей деятельности от моего же взбесившегося разработчика Лукина Сергея Ивановича.

Мы с Хиловым приехали в главк и, ожидая своей очереди на экзекуцию, прикидывали ситуацию. А ситуация была не веселая. Дело в том, что отбиться от обвинений можно было легко, но впоследствии мы все равно не смогли бы внедрить в производство этот прибор, так как ни на заводе, ни в Метрологических Центрах Госстандарта не было метрологических средств для проверки параметров антенн прибора. Эти средства в виде камер, в которых создавались сильные электрические и магнитные поля, разогревающие до высоких температур то ли отвертку из стального ферромагнетика, то ли диэлектрик, были только у нас. И уж никакие уговоры не заставили бы завод приступить к выпуску малой партии этих метрологических средств, для обеспечения всех, кому они потребуются для поверки наших измерителей.

Я предложил Хилову так построить разговор, чтобы Спицын рассвирепел, врезал нам по выговору и, на волне этого возбуждения, записал заводу выпуск партии этих метрологических камер. Начался разговор.

Мы обреченно признавали свои ошибки и, когда разговор грозил нам за все про все устное порицание вышестоящего товарища, я как бы невзначай уронил.

- Сделаем, Виктор Георгиевич, все сделаем, и даже метрологическое обеспечение приборов подготовим.

- Причем тут метрологическое обеспечение?

- Дело в том, Виктор Георгиевич, что ни на заводе, ни в Госстандарте нет средств поверки этих приборов.

- Как нет? Как же вы параметры обеспечили?

- А у нас есть макеты и согласованная методика.

- У вас есть, а ни у кого нет! Значит, вы телегу впереди лошади пустили? Ну, ладно, Хилов, а ты то, Шаров, уже опытный человек. Как можно заканчивать работу без метрологических средств?

- Исправим, Виктор Георгиевич.

- Нет уж! Теперь я вас исправлять буду! Подготовьте в три месяца рабочую документацию на эти камеры, присвойте им шифр по группе П1- и заявите на Госкомиссию, Будем внедрять параллельно с прибором на заводе РИАП. Ясно?

- Ясно, Виктор Георгиевич.

- Объявляю вам обоим по выговору. Подготовьте решение совещания, покажите мне и в канцелярию. Свободны.

- Спасибо, Виктор Георгиевич.

И, мы, улыбаясь, выскочили из кабинета. В коридоре мы плясали. Что касается меня, то выговор этот был у меня первым в жизни, и, как показала дальнейшая производственная деятельность, единственным, но я до сих пор горжусь им больше, чем теми наградами, поощрениями, которые сопровождали эту деятельность. И на фоне поощрений, и даже государственных наград он, этот выговор, выделяется яркостью и своеобразием способа в достижении цели.


Встречи с Тимофеем Михайловичем


Когда самый грамотный руководитель в Министерстве, начальник нашего шестого главка Андрущенко Владимир Григорьевич ушел работать заместителем министра, на его место заступил Виктор Георгиевич Спицын, мой хороший знакомый еще по работе в ГНИПИ. А вот главным инженером главка пришел Лоторев Тимофей Михайлович, бывший до того главным инженером одного из лучших наших заводов, Курского завода "Маяк". К нам пришел главный инженер, прошедший школу организации производства и умеющий разбираться в людях. Когда он начал разбираться с работой НИИ и КБ, он начал с самого маленького СКБ - СКБ РИАП. Я ехал к нему на встречу со своими планами и достижениями, и слегка переживал по поводу его возможного отрицательного отношения к разработчикам. Дело в том, что между инженерно-техническими работниками заводов и институтов была большая разница в скорости вращения. На заводе задач было много, много, и решать их надо было быстро, быстро, чтобы не завалить план. План - деньги. Деньги - благосостояние. А вот разработчики толпой тыркались вокруг одного разрабатываемого прибора или системы по два-три года и выдавали его в производство с нежданчиками, вроде новых конструктивных решений и технологических процессов, которые надо было в поте лица осваивать, и которые тормозили при освоении ритм работы производства, и доставляли руководству завода массу неприятностей.

Я прекрасно понимал настрой нового главного инженера главка, как производственника, понимал я и то, что принимаю первый удар на себя. Ничего не поделаешь - я к этому привык. Я также понимал, что пройдет энное количество времени и мнение Тимофея Михайловича о разработчиках изменится, но сейчас, сейчас он мне вмажет. Я довольно бодро начал рассказывать Тимофею Михайловичу о тематике СКБ, о законченных и начатых работах, показывать графики, таблицы.

- Хватит, хватит, не все сразу - прервал меня Тимофей Михайлович - я еще с вашими работами буду знакомиться. Вы вот что скажите, а какова у вас выработка в рублях на человека?

Для меня вопрос был неожиданным. Я прикинул и назвал сумму.

- Да вы же ничего не делаете, Шаров! У нас на заводе в пять-десять раз выше.

И тут я сделал непростительную ошибку.

- Тимофей Михайлович, разве можно путать кислое с пресным?

- Что?!

- Так ведь на заводе регулировщик до двух десятков приборов в месяц выдает. Сколько комплектации уходит? А у нас за год три образца и вокруг куча народа.

- А я об этом и говорю. Кислое с пресным?! Да вы знаете, что вы бездельники. Кандидатские да докторские диссертации защищаете. Живете за счет рабочего класса и ходите в сторублевых ботинках.

Я поднял на уровень стола ногу в ботинке на резиновой подошве.

- Тимофей Михайлович, дороже пятнадцатирублевых не ношу.

Это была вторая ошибка. Тимофей Михайлович обожал дисциплину.

- Вы где находитесь? В цирке?!

Я вытянулся в струнку и вытаращил глаза, но встать не успел. Это его еще больше разозлило.

- Шуты гороховые, а еще кандидаты наук!

Прошло время. Тимофей Михайлович зауважал разработчиков, стал активно заниматься с ними планированием, развитием тематики, но меня он запомнил, как отрицательного персонажа. Я умышленно не докладывал ему о том, что в объединении "Кварц" нашему СКБ не достается ресурсов для технического перевооружения. Не достается, потому что СКБ РИАП в объединении было самое небольшое предприятие. А не докладывал я об этом главному инженеру главка, потому что, узнав об этом, он вместо того, чтобы вмешаться и навести порядок, чего доброго, просто ликвидирует с таким трудом достигнутую нами самостоятельность, да и забросит нас на какой-нибудь завод в качестве отдела. Это означало бы конец разрабатывающей деятельности, так как руководство любого завода не преминуло бы раскидать научно-технические кадры СКБ по горячим точкам производства. Что же касается разработок для пополнения тематики завода, то эти разработки заводы получали от разрабатывающих НИИ и КБ бесплатно и с большим неудовольствием. Не рассказывал я Тимофею Михайловичу и о том, что и без этих выделений на капитальное строительство, мы развивали нашу техническую базу, пользуясь особенностями хозяйствования. Руководители крупных подразделений объединения "Кварц" (ГНИПИ, Завод РИАП, Завод им Фрунзе, КБ "Квазар") к концу отчетного периода ломали распухшие головы по поводу невыполнения плана капитального строительства, включая и перевооружение. Я улавливал момент и помогал этим бедолагам растратить отпущенные деньги на перевооружение по заранее подготовленным заявкам и счетам поставщиков. Проходило время, и на совещаниях директоров НИИ и КБ Тимофей Михайлович к своему удивлению обнаруживал, что техническая вооруженность СКБ РИАП начинает опережать передовые предприятия главка. На очередном рассмотрении плановых показателей на следующий год Тимофей Михайлович увеличивал мне план перевооружения. Он советовал мне, какие средства автоматизации внедрить, где что взять, каких показателей следует добиться, и, если бы я признался ему, что утвержденный им напряженный план не подкреплен ни одним рублем, он бы, наверное, внутренне перевернулся, вывернулся и поперхнулся, настолько это было бы для него неестественно.

Еще смешнее сложилась ситуация, когда в результате новых решений правительства по хозрасчету, мы вдруг выскочили на первое место по средней оплате труда, обогнав и КБ "Квазар" и, даже, ГНИПИ. Я разработал систему хозрасчета, по которой главный конструктор разработки распоряжался всеми финансами по разработке, кроме накладных расходов. Он выдавал технические задания исполнителям, смежным отделам, включая механиков, конструкторов и технологов, с указанием объемов работ, сроков и стоимости в рублях в соответствии с согласованной ранее калькуляцией. Исполнители и руководители подразделений были захвачены личным интересом. Количество договорных работ росло в течение отчетного года, росла соответственно и зарплата. Я лично, с учетом квартальных премий, тринадцатой зарплаты и выслуги стал получать тысячу рублей в месяц (по договору с трудовым коллективом я получал в три раза больше средней зарплаты), а программист Письменный наступал мне на пятки. Тимофей Михайлович, а он к этому времени был уже начальником главка, воспринимал нашу высокую среднюю зарплату, как феномен, и подозревал меня в непонятно пока каких махинациях. А махинация была одна - хозрасчет, доведенный до конкретного исполнителя.

Однажды, на совещании директоров, Тимофей Михайлович предложил переводить лучших конструкторов заводов в НИИ и КБ для проведения разработок с одним условием, чтобы они по окончании разработок возвращались на завод и внедряли свои достижения в производство. Директора, зная жесткий характер Тимофея Михайловича, помалкивали, полагая, что все это все равно погибнет, когда дело дойдет до дела. А меня черт дернул, я встал и сказал:

- Тимофей Михайлович, уж больно это круто. Давайте пока сделаем так: лучшие конструктора заводов пусть приходят к нам один раз в квартал, посмотрят, что мы наделали, поправят нас с учетом технологических трудностей, а потом вернутся. По окончании главный конструктор разработки пусть идет на завод и доведет прибор до принятия Госкомиссией опытной партии и снова вернется на свое рабочее место разработчика.

Тимофей Михайлович послушал, послушал, посмотрел на меня, а потом, чтобы не погубить в словопрениях поставленный им вопрос выдал следующую формулировку:

- А вы бы, Шаров, помолчали. У вас ведь рыло не в пуху. Оно уже в щетине.

Все, громко хохоча, дружно согласились с Тимофеем Михайловичем.


Братик


У меня есть братик Юрий Павлович Шаров, на четыре года моложе меня. В этом году, буквально на днях ему исполнилось еще только семьдесят лет. Как старший брат я, естественно, всегда вникал в его текущие дела. Надо сказать, что братик мой, в отличии от меня, спокойный, размеренный, как будто тяжелый на подъем, но в какую бы мы игру с ним ни играли, то ли это шашки, то ли карты, где требуется сообразительность, то ли настольный хоккей, где требуется быстрота реакции, он всегда меня обыгрывал. Но там, где я проходил через лабиринты жизненных ситуаций и оказывался у цели, он по непонятным причинам застревал на полдороге. Я, не имея никаких природных данных, ушел в конькобежный спорт, не бросал это занятие, пока не были исчерпаны до конца те, невысокие возможности моего организма. Братик, будучи в юные годы не крупным пацаном, пошел в классическую борьбу, и, когда вскоре бросил это занятие, к нашим отцу и мамаше чуть ли не с мольбами приходил тренер братика, рисуя родителям прекрасные перспективы Юрия в спорте. По словам тренера, такие самородки встречаются редко, и надо во что бы то ни стало вернуть его в спорт. Но, по каким-то внутренним, противоречивым соображениям, братик бросил заниматься борьбой в самом начале своего спортивного пути. Я поверил словам тренера только тогда, когда сто килограммовый братик пришел после службы в армии, поднял меня своими ручищами и сказал:

- Ну, здорово, брательник.

Но это было потом, а раньше была его попытка поступить на радиофак Горьковского Госуниверситета. Так сказать, по стопам старшего брата. К сожалению, неудачная. Не пройдя по конкурсу, он очень расстроился и, как мне показалось, сломя голову подал заявление на прием в ракетное военное училище, размещенное в Тобольских казармах. Экзамены сдал на пятерки. Преподаватели училища были довольны своим молодым курсантом. А я переживал за него. С армией не шутят. Из офицеров просто так не уйдешь. Я пытался внушить Юрию, что лучше потерять три года в армии по призыву солдатом, чем попасть в опасную историю, если вдруг прозришь, что офицерская служба не твое призвание. Думай! Сейчас я виню себя за то, что пытался как-то воздействовать на брата. Может быть из него получился бы хороший военный. Человек должен сам решать свою судьбу. И он решил. На первом же курсе, на первых экзаменах он просто не отвечал ни на один вопрос. Преподаватели поначалу были в замешательстве. Последовали собеседования, но брат молчал. И тогда все стало ясно. Наказание последовало немедленно: двадцать суток гауптвахты и направление в какой-то штрафной полк, служить. Приходилось тяжело. Полк охранял какие-то секретные объекты. Спал братик по три часа в сутки. Но интеллект взял свое. Сначала братик стал писать стихи в местную газету и газету "Звезда". Потом стал редактором местной газеты и, наконец, секретарем комсомольской организации дивизии. Пришел домой крепким бугаем, поступил техником в ЦНИИ-11, где я уже работал инженером, поступил на вечернее отделение радиофака ГГУ и женился. По окончании ВУЗа стал инженером и активно включился в создание стандартов частоты. Наш институт в этом вопросе выходил на передовые рубежи в мире. Задачей братика была разработка сложных систем многоступенчатых термостатов для этих стандартов.

Когда я прошел все перипитии защиты диссертации, я поинтересовался отчетами братика и сказал:

- Братик, материал хороший. Систематизируй и пиши "кирпич".

- А как же аспирантура?

- Аспирантура нужна, если тебе нужна помощь научного руководителя. Если не надо, то и не надо.

- А как же защищаться без руководителя?

- А формального руководителя найдем там, где будешь защищаться. А сейчас пока не теряй время, готовься.

И братик начал готовиться. Вступил в группу соискателей для сдачи кандидатского минимума по иностранному языку и философии. Кандидатские экзамены по этим предметам - обязательные ступеньки в преддверии защиты диссертации. Началась работа, о которой никто из начальства не знал.

И вот, старший инженер Шаров Юрий Павлович стоит в нерешительности у входа в кабинет главного инженера института. А рядом я. Соображаем. Главный инженер Фатеев Борис Петрович - очень энергичный, жесткий организатор, выходец из того отделения, где работал мой брат. Когда Фатеев был начальником отделения, у него хватало время на все, он решал все вопросы разработок, накачивал начальников отделов, секторов, доходя со своими рекомендациями до техников. Само собой, когда появлялось новое техническое решение, в качестве авторов выстраивалась вереница начальников рангами по убывающей, и часто бывало, что тот инженер, кто предложил это решение, оказывался где-то там, в районе телячьего хвоста. В этом, собственно, не было ничего удивительного - в разработки вкладывались большие государственные деньги, и труд по созданию новой техники по существу был общественным. Став главным инженером, Борис Петрович не оставил своего патронажа над отделением, где он раньше был начальником. Не удивительно, что благодаря высокому техническому тонусу в этом отделении, отделение это стремительно разрасталось и к описываемому моменту составляло, чуть ли не половину института. В этой ситуации было довольно опасно появиться со своим фолиантом, как черт из пробирки и просить его величество главного инженера института Бориса Петровича, чтобы он пристроил тебя на защиту на каком-нибудь научном Совете. Чего доброго, возмутится и тормознет защиту на неопределенный срок.

- Знаешь, братик, давай не будем пороть горячку, отложим. А я попытаюсь что-нибудь придумать.

- Хорошо, отложим.

И я придумал. В это время в институт приехал некий профессор Баржин из Харьковского военного училища. Я, через моего хорошего знакомого Воинова Бориса Сергеевича, вышел на Баржина и договорился о его встрече с братиком. Братик всучил ему проект диссертации и председатель Ученого Совета Харьковского военного училища, полковник, доктор технических наук Баржин, просмотрев диссертацию, согласился быть научным руководителем, сделал необходимые замечания и назначил срок предварительной защиты. Братик, окрыленный свалившейся на него удачей, заработал, как отлаженный механизм. Предварительная защита прошла на ура. Началась подготовка к основной защите. Надо было собрать штук двадцать отзывов Ученых Советов различных НИИ, КБ и ВУЗов. Тут я, недавно прошедший эти медные трубы, был весьма полезен. Один из отзывов должен был подписать главный инженер опытного завода нашего института Чернов Владимир Николаевич. На его производственной базе изготавливались термостаты различных стандартов частоты. Я принес ему отзыв. Надо сказать, что в основном на опытном заводе изготавливались небольшие по размеру термостаты для рубидиевых стандартов частоты, Сложных систем термостатирования водородных стандартов частоты, в разработке которых принимал участие братик, было изготовлено всего несколько штук. Поэтому, прочитав отзыв, Волков спросил:

- А что, разве и на термостатах можно защитить диссертацию?

- Ты на чем сидишь? - спросил я.

- На том же, на чем и ты, на заднице - ответил он.

- А она на чем?

- На стуле.

- Так вот, на стуле тоже можно защитить диссертацию.

- Почему?

- Потому, что стул может быть разным, жидким, например.

- А может быть запор - перебил меня Владимир Николаевич.

- Нет, запор может быть у тебя. А стул может быть жидким, плетеным, деревянным, металлическим, крутящимся, мягким, электрическим и министерским. Представляешь, министерский стул - какая это прелесть, а?

- Ну, хватит, хватит, убедил.

Зато главный инженер Киевского завода, имеющий представление о простейших термостатах для рубидиевых стандартов частоты, и не имеющий этого представления о термостатах для водородных, сверхточных стандартов частоты, набросился на меня чуть ли не с кулаками. Я ушел от него, благодаря Всевышнего за то, что на моем месте был я, а не мой рательник. Брат бы расстроился и отказался от защиты. Я же - ничего, вышел от него, отряхнулся, подписал отзыв у третьего зама главного инженера, поскулив у него по поводу того, как не любит ваш начальник нас - Горьковчан, и спокойно уехал.

Когда подготовка к защите была закончена, и братик получил число и месяц того момента, когда его будет заслушивать Ученый Совет Харьковского училища, когда "кирпич", то есть диссертация был размножен в трех экземплярах, плакаты подготовлены, текст двадцатиминутного доклада был выучен наизусть, братик собрался ехать в Харьков. Но, увы, не зря же я говорил в самом начале, что братику фортуна всегда показывала для начала совсем не то место. Так получилось и в этот раз, за день до торжественного момента защиты братиком его диссертации пришло известие, что Ученый Совет Харьковского Военного училища (ХВКУ) закрыт Высшей Аттестационной Комиссией, как и многие другие Ученые Советы. Братик сник.

- Ничтяк - подбадривал я его - прорвемся.

Я созвонился с главным оппонентом на моей прошлой защите Львом Петровичем Кучиным, полковником, доктором наук, профессором, зав. кафедрой, председателем Ученого Совета Харьковского Авиационного института. И мы с братиком поехали в Харьков.

В кабинете Льва Петровича Кучина мы вручили ему один из предварительных экземпляров диссертации. Он полистал труд и на следующий день дал согласие быть руководителем этой работы и предложил готовиться к предварительной защите в Харьковском Авиационном институте(ХАИ). Прошло время. Подходил срок предварительной защиты. И вдруг! Известие! По рассказам знакомых из Харькова, холостяк Кучин Лев Петрович что-то там позволил непозволительное с какой-то из секретарш. Та на него телегу в партком, не балуй, чем попало, парткомики всполошились, и вот вам результат: нет в ХАИ полковника, доктора технических наук, профессора, заведующего кафедрой, нет председателя Ученого Совета Кучина Льва Петровича. Слинял... вместе с нашим экземпляром диссертации. Братик снова сник.

- Ничтяк - сказал я ему - упорство и труд все перетрут.

Сказано, сделано, и я начал зондировать ситуацию в Харьковском Политехническом институте (ХПИ). А там!!! Там, известный уже нам, Баржин, собственной персоной! Ушел из военного училища в ХАИ. Вопрос снова на мази. Баржин - руководитель, и пора готовиться к предварительной защите. И снова по-накатанному, предварительная защита принята на ура. Назначено время основной защиты.

И вот она, основная защита. Все, кажется, в порядке. Ученый Совет ХАИ - совет высокого ранга, которому разрешена защита не только кандидатских, но и докторских диссертаций. Вот только, одна заковыка. Совет проводится последний раз, после чего закрывается решением ВАКа. А кворума нет и нет. А время идет и идет. Члены Совета явно игнорируют последнее заседание. Защищаться, как и принято, будут двое. Один - мой братик, второй - местный. Договариваемся с местным, который обеспечивает две легковых машины. И начинается работа. Ловим членов Ученого Совета по домам, по различным местам отдыха. Наконец, до кворума не хватает одного. Уже прошло полчаса ожидания. Высоконаучная публика начинает недовольно ерзать. Братик ходит по коридору взволнованный. "Неужели снова в тар-тарары?"

- Ничтяк, братик, - успокаиваю я его - у нас в запасе есть еще один, последний вариант.

- Какой?

- А вот какой. Кто у нас руководитель в Высшей Аттестационной Комиссии СССР? Угрюмов! Так вот у нас есть еще одна возможность, возможность написать этому Угрюмову веселое письмо о том, что де мол мы послали диссертацию в один Совет - его по вашей Угрюмовской воле разогнали, направили в другой - тоже разогнали, и в какой бы Совет не попала наша диссертация, совет лопается, как мыльный пузырь. Потеряв надежду на реализацию нашего законного права на защиту диссертации, мы, уважаемый товарищ Угрюмов, высылаем эту диссертацию вам, в ВАК, и пусть вас разнесет в мелкие научно-интеллектуальные брызги. И не пугайте, пожалуйста, своей фамилией нас, рвущихся к высотам знаний, законопослушных граждан страны. Ну, как? Успокоил?

- Успокоил - ответил братик.

Вдруг нам сообщили радостную весть: один из отсутствующих членов Совета, подполковник такой-то, был замечен с сумкой, наполненной продуктами, на такой-то улице, переходящим в неположенном месте трамвайную линию, был задержан милиционером для разъяснений, но неожиданно отбит и захвачен одним из наших экипажей. У подполковника отобрали сумку с селедкой, запихнули в машину и наставили на него авторучку "господин профессор, нужно исполнять долг". Кворум был обеспечен и Совет начал работу. Братик развернул свои плакаты и, в том числе, большого размера фотографию сложных систем термостабилизации, каких ученые ВУЗа видом не видели, слыхом не слышали. В выступлениях оппонентов и рецензентов прозвучали ласкающие слух предложения: а не присудить ли братику степень доктора технических наук? Это было опасно, так как, приняв такое решение, Совет мог спровоцировать отрицательное решение ВАК. Здравый смысл восторжествовал - братику присудили ученую степень кандидата технических наук.

То ли руководство нашего института было оскорблено такой самостоятельностью братика, то ли оно просто не заметило события защиты, только братик как был, так и оставался ведущим инженером, и перевод его в старшие научные сотрудники с повышением оклада не предвиделся. И он ушел на эту, соответствующую его остепененности, должность на другое предприятие. Но это уже другая история.


Свидетель Шаров, улица Республиканская


"Не догоню, так хоть согреюсь" - думал петух, преследуя курицу. Уже в достаточно солидном возрасте, когда я уже понимал тщетность попыток догнать, а для того, чтобы разогреться, достаточно было попытаться догнать мысленно, я ехал в автобусе мимо улицы Сусловой и любовался двумя весело беседующими красивыми женщинами. "мысленно догонял". Каждый вечер, оставляя машину в гараже кооператива в Верхних Печорах, я проделывал этот путь в автобусе до своей остановки на перекрестке улицы Ванеева и Республиканской.

В тамбуре автобуса мучился вдрызг пьяный мужик среднего роста, довольно крепкого телосложения. Около остановки "улица Корнилова" к нему пристали двое парней и стали требовать билет. Тот начал шевыряться в карманах, но в это время автобус остановился, двери открылись, и парни силой вытащили пьяного мужика на тротуар. Когда автобус отъезжал от остановки, я увидел, что на подмогу парням бегут еще двое, а пьяный мужик отмахивается от нападавших на него парней.

У меня в голове вдруг прояснился весь смысл происходящего. Зачем двум трезвым парням вытаскивать пьяницу из автобуса на остановке, не имеющей ни какого отношения к пунктам нахождения милицейских органов? Что это за помощники? А может быть, помощники бежали к остановке от близлежащего дома? Совершенно ясно, что это самые настоящие мародеры-стервятники, промышляющие легкой и мелкой наживой.

Я вышел на следующей остановке и из близлежащей телефонной будки позвонил по телефону 02. Мне ответили.

- Дежурный слушает.

- Алло. Говорит Шаров Павел Павлович, проживающий по адресу Республиканская 27-17. Сейчас на остановке "улица Корнилова " два парня вытащили из автобуса незнакомого им гражданина и потащили к домам по улице Сусловой.

Дежурный уточнил некоторые детали происшествия. Я сообщил, что буду ждать милицию на той остановке, где оно произошло. Вернувшись на эту остановку, я подождал минут пять и... вот она - моя милиция, которая меня стережет и, простите, бережет. Я сел в милицейскую машину, и мы въехали во двор между двумя домами. То, что представилось моим глазам, не укладывалось ни в какие рамки моих предположений. Пьяный крепыш, очнувшись от угара винных паров, укладывал в штабеля одного за другим противников. Двое уже лежали без движения, третий уползал с поля боя на карачках, а четвертый еще пытался увернуться.

Помните анекдот? Один другого спрашивает: "Что это у тебя за фингал под глазом?". А второй отвечает: "Да вот, мне хотели пинка дать, а я увернулся". Так вот этот четвертый судя по расквашенной физиономии уже раза три-четыре уворачивался, а счет только начинался. Милиционеры быстро прекратили это безобразие, покидали всю компанию в две машины и повезли. Не забыли прихватить и меня.

В милиции к своему удивлению я понял, что крепыш как был до чертиков пьян, так таким и остался, поскольку, как самый главный подозреваемый в организации драки, с удивительной настойчивостью доказывал теперь уже милиционерам, что мол вот он - билет автобусный - в кармане лежит. Что касается мордобоя, то он проделывал его по-видимому на каком-то автопилоте, интуитивно устраняя вставшие вдруг помехи на его поступательно-спотыкательном движении домой.

Побитые трезвые мужики представали во мнении милиционеров пострадавшей стороной. Один из этих пострадавших толкнул меня локтем и показал мне жестами, чтобы я не писал объяснения. Я все понял, подошел к майору милиции, попросил лист бумаги, написал на ней свою фамилию, имя, отчество, адрес проживания и изложил все, что я видел в начале боевых действий. Я не удержался и написал в конце свое предположение о том, что мальчики с разбитыми рожами есть не кто иной, как мелкие грабители, котрые на этот раз нашли неплохое приключение на свои сидячие места.

Моя бумага, судя по всему, несколько озадачила милиционеров. Не верить-то мне было глупо - я сам их вызывал. Милиционеры что-то пообсуждали в закрытой комнате, потом один из них - сержант - вышел к нам и заявил:

- Кто тут Шаров Павел Павлович, Республиканская, 27-17. Пройдемте?

Глупость этого представителя органов милиции была безгранична. Я на некоторое время остолбенел. Потом я встал, зашел в комнату, где меня ждал майор и спросил его:

- Товарищ майор, скажите пожалуйста какие органы, по вашему, представляет собой вот этот сержант?

- Как какие? Правоохранительные.

- Тогда зачем он этим бандитам сообщил мой адрес, адрес единственного свидетеля?

Повторив и разъяснив милиционерам все, что написал на бумаге, я пошел домой и все время думал: "Бывают же в природе органы так похожие по одежде на милиционеров!"


Приглашение


Если земля, по мнению древних, стоит на трех слонах, то это, в конце концов, оказалось фантазией древних. Но вот совсем не фантазией было то, что завод РИАП в свое время держался на двух столпах, на директоре Василии Павловиче Морозове, высоком, грузном, малоподвижном человечище чувашской национальности и не столько высоком, толстом главном инженере Копылове Викторе Селиверстовиче. Основным достоинством обоих было умение управлять людьми. Оба они стоили друг друга. Иногда Виктор Селиветстович заходил в кабинет директора, предупреждал секретаршу, чтобы никого близко не допускала к двери в этот кабинет, и начинался бой титанов. Секретарша выгоняла всех из приемной, потому что из кабинета директора раздавался такой грохот, ругань и брань, что слышать это посторонним было нельзя. Виктор Селиверстович отстаивал право на самостоятельные решения. Затем шум утихал, слышалось бульканье, покрякивание, почавкивание и из кабинета выходил довольный, улыбающийся Виктор Селиверстович. Он не был пристрастен к выпивке. Зато у Василия Павловича была привычка, чтобы на любом застолье рядом с ним на столе стояли во фрунт две бутылки водки или коньяку. Пил гранеными стаканами.

Наше СКБ было в те далекие времена в составе завода РИАП и наша самостоятельность держалась на честном слове, данном директором завода РИАП директору СКБ Матвеичеву Борису Григорьевичу, бывшему до того секретарем райкома партии. Когда я, молодой главный инженер СКБ, в порядке учений по Гражданской обороне с группой сотрудников был направлен выездным директором в Княгининский район, где должен был подкорректировать размещение по деревням подразделений завода в случае особого периода (это значит, когда атомная бомба жахнет), я во-первых, зафиксировал опустевшие деревни с брошенными домами, а во-вторых, позвонил на завод, попросил Брылина Володю зайти к директору, пригласить его на контрольную проверку выполненной работы, а заодно и выпросить рублей пятьдесят материальной помощи для подготовки к этой контрольной проверке.

Когда Василий Павлович приехал, мы очень быстро закончили формальности по работе и приступили к главному мероприятию. Рядом с Василием Павловичем выстроились две бутылки водки, и мы начали "употреблять" за особый период, то есть, простите, за то, чтобы его как можно дольше не было. За трапезой я стал поскуливать по поводу основного вопроса, который мучил меня последнее время.

- Василий Павлович, не секрет что работа инженерного состава на заводе более напряженная и требующая быстрых решений, чем, например, у разработчиков.

Василий Павлович понимающе кивнул. А я продолжал:

- Если создать разработчикам такую же нервозную обстановку, то они своими быстрыми решениями создадут черт те что, но только не то, что надо. Разработчик должен иметь время подумать.

- Ну, и что ты хочешь этим сказать? Пусть думают.

- Я хочу сказать вам спасибо за то, что мы являемся единственным СКБ, если не считать группу в пятьдесят человек в Брянске, которое не пропало в круговерти срочных заводских задач.

- А что? Есть пропащие?

- Конечно. Я был на заводе в Махач Кале. Разговаривал с начальником СКБ. Так они уже забыли, когда занимались разработками. Они уже давно - подразделение сопровождения новой техники в отделе главного конструктора завода. Да и далеко ходить не надо. У нас в ГЗАСе тоже когда-то было сильное СКБ, и тоже пропало в задачах завода.

- И как ты думаешь, почему?

Конечно, Василий Павлович знал почему. Ему хотелось добраться до того, что мне собственно надо.

- А потому, что предприятия разработчики, в отличии от зарубежных фирм, это отдельная группа предприятий с отдельным государственным финансированием. А заводы это отдельная группа, которой руководство главка преподносит новые разработки бесплатно, да еще платит деньги за подготовку производства при внедрении этой новой техники. Да при этом у заводского руководства появляется дополнительная головная боль, так как объемные и экономические показатели падают. Вот и нет у руководителей заводов интереса, содержать разработчиков на своих штатах. Своих задач полно. А вот вы содержите.

- И что вам не нравится?

- Да то, что содержите то вы нас с путами на ногах. Не разбежишься. Человека взять на работу - к вам, затраты какие - к вам. Без вас ни отдел кадров, ни бухгалтерия для нас пальцем не шевельнет.

- И что ты предлагаешь?

- А посадить нас на отдельного коня, вооружить мечом, чтобы мы, как Алеша Попович рядом с вами, Ильей Муромцем, общее дело делали, не испытывая затруднений. В план СКБ можно включить текущую модернизацию выпускаемой заводом продукции, разработку нестандартных автоматизированных средств. Мы получим возможность саморазвиваться. От нас вам пользы гораздо больше будет.

Разговор прервался, когда две бутылки были выпиты, больше Василий Павлович не пил, он сел в Волгу и уехал. Но мина была заложена, и пришел момент, когда он согласился с нашим предложением и отпустил СКБ на свободу. Мы стали СКБ РИАП - самостоятельное предприятие в соответствии с приказом Министра. Конечно, моих заслуг тут было мало. Все сделал Борис Григорьевич Матвеичев.

Но вот фундамент завода РИАП закачался. Василий Павлович лег однажды спать да с улыбочкой на устах и приказал долго жить, а Виктор Селиверстович был назначен директором одного из крупных заводов в городе Горьком, завода имени Ленина. Появились новые люди. Директором стал бывший второй секретарь горкома партии в городе Арзамас, Ермаков. Было тогда такое общепризнанное правило, направлять на ответственные хозяйственные посты бывших партийных функционеров. Арзамасский регион славился большими урожаями лука. С легкой руки какого-то шутника Ермакова прозвали луководом. Он не обижался, он знал себе цену. Ермаков был далек от радиоизмерительной техники, как Плутон от Созвездия Малой Медведицы. Поэтому, чтобы не плутать в дебрях новой техники, он поставил задачу подобрать себе главного инженера, который бы самостоятельно решал все технические вопросы. Главным инженером на заводе стал Михаил Яковлевич Широков, бывший начальник ОТК, отличающийся высокой рвением в борьбе за качество, гигантским трудолюбием и явным неумением организовать работу большого коллектива. Почти каждое утро начиналось оперативкой, на которой присутствовали все руководители цехов и отделов, Широков доставал пачку толстых тетрадей и начинал доскональный допрос, где какая деталь застряла. Поскольку этих застрявших деталей были тысячи, оперативка длилась иногда до обеда и, в связи с тем, что на ней застревал весь управленческий аппарат, в призводстве застревало все, что способно было застрять. Если его предшественник Копылов Виктор Селиверстович, механик по образованию, верил в людей, и дело шло, то Михаил Яковлевич, радист по образованию, никому не верил и все хотел сделать сам. Новый директор понимал, что надо что-то делать.

Однажды, кому-то пришла не плохая мысль создать на заводе цех новой техники, с тем, чтобы наиболее квалифицированные рабочие готовили опытные партии новой техники, не мешая ритму выпуска вала. "Желание-то у меня есть" - сказал один из персонажей итальянского кино, с вожделением поглядывая на Софи Лорен. Дело в том, что возможности у этого персонажа иссякли. Так и у руководства завода РИАП появилось желание, но где его воплотить в жизнь? Места нет. Когда есть что, есть как, но негде, это ведь тоже трагедия. Кроме того, эпоха развитого Социализма породила еще один феномен, который можно было бы назвать "спихнизмом". На заводе все поняли, что такой цех - это очень большая головная боль, и надо было эту идею на кого-то спихнуть. И как всегда в таких случаях, взоры всех сразу же обратились на нас, на СКБ. А, надо сказать, что вплоть до 1991 года, до того момента, когда почти вся оборонная промышленность полетела к чертовой матери, так вот, до 1991 года было принято держать науку на коротком поводке у производства. Выражалось это, в частности, в том, что все, в том числе и самостоятельные, Специальные Конструкторские Бюро (СКБ) не имели на своих балансах производственных площадей. Площади принадлежали заводам. Исключением были только научные предприятия в статусе Научно Исследовательских Институтов (НИИ). СКБ обладало своим оборудованием, бухгалтерией, отчетностью за газ, свет, воду и так далее, но все это парило как бы в воздухе, располагалось на чужих площадях. Вот и решил товарищ Ермаков создать цех на площадях самостоятельного тогда уже, СКБ. Я быстро прикинул, и получилось, что цех этот должен быть приблизительно в два раза больше по площадям, чем наше СКБ. Главный технолог завода Станислав Иванович Сорокин добросовестно просчитал, получил, по-видимому, похожий результат, доложил этот результат Ермакову, чего-то они там пошушукались, и Ермаков назначил совещание на эту тему. На совещании он изложил суть задачи, обратился к директору СКБ Матвеичеву Борису Григорьевичу:

- Как вы, Борис Григорьевич, смотрите на эту идею? Вы согласны с ней?

Борис Григорьевич кивнул головой сверху вниз, обозначающее "да". Он еще ни разу в своей жизни не делал у начальства движения головой, обозначающее "нет". Он прекрасно понимал, что его мотание головой, обозначающее то ли "да", то ли "нет" сегодня значения не имеет и на решение совета не повлияет. Его пригласили только для того, чтобы констатировать ему факт принятия решения. Сам же Борис Григорьевич прекрасно понимал, что все то, что здесь происходит, есть не что иное, как балаган. Как можно решением директора завода ликвидировать СКБ, созданное приказом Министра и имеющее в своем плане особо важные разработки? Я же проскочил на совещание вообще без приглашения.

- Станислав Иванович - обратился Ермаков к главному технологу - вы подготовили планировку цеха?

- Так точно. Подготовил.

- Ну, так покажите нам ее. Расскажите о размещении подразделений.

- Не могу...

- Почему не можете?

Ермаков явно был удивлен.

- Так ведь тут Шаров сидит.

Ермаков перевел взгляд на меня. Да, действительно, сидит. Послышался легкий смешок, потом совещание грохнуло со смеха. Когда смех утих, Ермаков, понимая в чем дело, все таки спросил с усмешкой:

- А чего вы его так боитесь?

- Так ведь он мою планировку вдрызг раскритикует.

- А мы ему слова не дадим - пошутил Ермаков.

Тем не менее, решение состоялось и, естественно, превратилось в пшик, а директор Ермаков кое-что намотал себе на ус.

Вскоре, по-видимому, не без инициативы Ермакова, на заводе появилась партийная комиссия объединения с участием представителей главка. Рассматривали работу завода с акцентом на деятельность главного инженера Широкова. Всех руководителей расспрашивали о нем. Мне позвонил по телефону знакомый мне заместитель директора по кадрам объединения и попросил:

- Павел Павлович, как бы вы очень кратко охарактеризовали главного инженера завода Широкова?

- Кратко?

- Да, буквально в двух, трех словах.

И из меня неожиданно вылетело:

- Очень ответственный, трудолюбивый дурак.

Это было грубо с моей стороны, но по существу точно. Через некоторое время меня вызвал к себе Ермаков и предложил следовать за ним. Приехали в головное предприятие объединения, в ГНИПИ, явились к Генеральному директору объединения Гашину Владимиру Михайловичу. Тот сразу к делу.

- Павел Павлович, как вы смотрите на то, чтобы вас назначили главным инженером завода РИАП? Вот, товарищ Ермаков очень хотел бы в вашем лице иметь напарника по работе.

Предложение было неожиданным.

- Дайте переварить, Владимир Михайлович.

- Варите, варите.

Я быстро сориентировался.

- Владимир Михайлович, я в принципе не против, но с одним условием: если я останусь по совместительству главным инженером СКБ.

- А это вам зачем?

- Во-первых, я бы максимально совместил деятельность СКБ с планом внедрения новой техники завода, а во-вторых, после ухода Матвеичева на пенсию, я бы хотел стать директором СКБ.

- Видите ли, Павел Павлович, условия ставить здесь не принято. Что касается существа вопроса, то мне кажется, вы не совсем четко понимаете, что работа главного инженера завода, это значительно более сложная и напряженная работа, чем в СКБ. Кроме того, ваше перспективное желание стать директором СКБ показывает вашу привязанность к разработкам, а с таким настроем вступать в должность главного инженера завода нельзя. Дело можете провалить.

Наступила небольшая пауза. Каждый думал о своем. Ермаков с сожалением и надеждой смотрел на Гашина. Я думал о том, что один раз такая ситуация уже была, когда Борис Григорьевич Матвеичев неожиданно направил меня начальником лаборатории микроэлектроники вопреки моему желанию стать начальником лаборатории основных радиотехнических разработок. Гашин провалился в себя. Ему надо было решать кадровый вопрос. Наконец, он очнулся и спросил:

- А как вы считаете, Павел Павлович, кто мог бы стать на заводе главным инженером?

- Скобенников, Владимир Михайлович.

Скобенников был заместителем главного инженера опытного завода ГНИПИ. Это был коммуникабельный руководитель, умеющий доверять людям.

- Скобенников? Так ведь он механик по образованию.

- Владимир Михайлович, на заводе сформировалась грамотная группа радистов и технологов, в основном выходцев из нашего СКБ. Это бывшие разработчики: начальник метрологической службы Косов Николай Александрович, главный технолог Сорокин Станислав Иванович, появился в отделе главного конструктора Воронков Александр Константинович. Это все заместители, помощники, они свое дело сделают. Скобенников человек коммуникабельный, он их организует. А главная задача - создание на месте механического цеха N 7 цеха с числовым программным управлением. Это уж работа самого Скобенникова, который кое-что в этом направлении уже сделал на опытном заводе ГНИПИ.

По глазам высоких руководителей я понял, что попал в точку. Скобенников, не подозревая с чьей подачи он стал главным инженером, приступил к работе. Он действительно построил цех с числовым программным управлением. Что касается меня, то строить цех микроэлектроники было тяжело, но интересно, а строить автоматизированный механический цех - простите, это не мое.

Я был рад, что увернулся от этого назначения, увернулся от гигантского кабинета, от персональной машины, от большой благоустроенной квартиры, от ближайшей перспективы стать директором оборонного завода, от всего того, что отделило бы меня от окружающих людей, отделило бы меня от любимой работы, которую я сам спрограммировал. Важную, полезную работу в ущерб любимой и интересной, конечно, надо делать, но только, если, кроме тебя, ее никто больше не сделает. А в данном случае - вон их сколько, претендентов на свято место, которое, как известно, пусто не бывает.


Крутые повороты


Одним из ведущих специалистов в нашей области я, да и многие другие, считают Андрущенко Владимира Григорьевича. Этот человек, появившийся на горизонте радиопромышленности в матросской тельняшке, обладал, да и сейчас наверное обладает, феноменальной памятью и организационными способностями и, не смотря на то, что никогда не защищал кандидатских и докторских диссертаций, он на равных, а чаще всего, как наиболее опытный радист, обсуждал проблемы с остепененными специалистами. Начал Владимир Григорьевич свою деятельность в должности начальника главка с наведения порядка. Порядок в чем? Естественно, в концентрации усилий разработчиков для решения главных задач. А это значит: кончай многономенклатурность, вперед к специализации. В результате наведения этого порядка генераторы шумов ушли от нас в Каунас, источники питания в ГНИПИ, измерители мощности в Мытищи. Я пришел в отдел к своему вчерашнему дипломнику, моему сегодняшнему аспиранту, начальнику отдела по разработке приборов группы П3-, то есть измерителей напряженности сильных электромагнитных полей (ЭМП) Хилову Владимиру Павловичу и сказал:

- А как вы смотрите на то, что СКБ через некоторое время будет СКБ по специализации группы П-3?

- Ты сто, с ума сосол? - пошутили ребята.

- Не, не сошел. Можем. Только в этой свистопляске можно не только уровень завоевать, но и вообще СКБ потерять. Вон директор завода Кусакин на всех совещаниях бубнит "отдайте, да отдайте мне СКБ".

- Он что, хочет, чтобы мы по заводу забегали? А умище куда? Да мы же сразу по институтам разбежимся.

- Да, конечно, это все равно, что поймать разработчика взрывчатых веществ и посадить его спички обсеривать, сколько наобсеривает, столько и получит. Они считают, что этот самый бывший разработчик будет сидеть и зарабатывать деньги. Инженер разработчик, на мой взгляд, человек самого, что ни на есть Коммунистического воспитания. Оклад постоянный, а он генерирует и генерирует по четырнадцать часов в сутки.

- А в чем дело, Павел Павлович, чем эта перетасовка нам грозит?

- Дело в том, что до сих пор бытует мнение, что группа П3- это не совсем радиоизмерительная тематика, она, так сказать, с медицинским уклоном. Надо доказать важность нашей тематики. Думать надо.

И мы придумали. Хилов собрал материал по многочисленным моделям зарубежных фирм, договорился со своим знакомым подполовником в В/Ч по обеспечению армии радиосредствами, расписал удручающее положение с вопросом по группе П3- в нашей Стране и выслал в В/Ч. Бумага пошла и начала работать.

К этому времени созрел внутренний вопрос. Борису Григорьевичу, моему директору, исполнилось шестьдесят лет, и он почувствовал себя неуютно. Юрий Иванович Николаев, начальник одного из отделов, начал по договорам с Новосибирским Центром Стандартизации и Метрологии работу, которая должна была стать его диссертацией. Я помогал ему сформулировать основные функции этого автоматизированного устройства. Только почему-то руководителем цикла этих работ стал начальник СКБ и вскоре половина ресурсов СКБ пошла в эту гигантскую дыру. Я понял, что, как только дойдет до руководства главка эта растрата, меня тут же, как главного инженера, уволят, а Борису Григорьевичу сойдет по старости. Я к нему "давайте прекращать это безумие". Ля, ля, ля, тополя и никаких решений. Я съездил в главк, встретился там с Андрущенко и попросил рассмотреть нашу тематику в связи с общей реорганизацией. Стал ждать.

А меня вдруг вызвали к Генеральному директору объединения "Кварц" Гашину Владимиру Михайловичу на аттестацию. Вызвали меня, единственного из руководителей объединения. "Как мальчишку" - подумал я и пошел.

Сам Владимир Михайлович, придя с партийной работы на высокий пост в институт Всесоюзного значения, встретил довольно неблагожелательный прием главного инженера ГНИПИ, Фатеева Бориса Петровича. Борис Петрович считал Гашина не на своем месте и частенько выдавал шутки вроде:

- Эх, голова болит, ничего не соображает, как у Гашина.

"Почему все-таки выбрали для экзекуции меня одного?" - думал я, идя на аттестацию - "неужели Борис Григорьевич решил таким способом от меня избавиться? Как бы не проявилась у Владимира Михайловича партийная солидарность с Борисом Григорьевичем, и не врезал бы он мне по полной программе ".

И вот я в кабинете Генерального директора. Рядом с ним руководители объединения. Вопросы задает Генеральный директор:

- Товарищ Шаров, скажите какие у вас недостатки?

- Есть такие. Вспыльчивый очень. Человека могу обидеть, но по справедливости. Потом приходилось извиняться.

- Что ж, хорошо, что вы это понимаете. Вот тут у нас, среди большого перечня недостатков и этот фигурирует.

"Ничего себе! Там даже перечень есть!"

- Ну, а к достоинствам своим, что можете отнести?

Я понял, что перечня достоинств у них нет.

- По поводу достоинств, не мне судить. Судите по делам.

- Вот тут у нас по главным вопросам кругом тройки стоят.

При проведении аттестации ведущих инженеров было принято давать на заполнение подчиненным, равным по должности специалистам и начальникам специальные анкеты с рядом вопросов.

- Тройки? - спросил я - что, и подчиненные так оценили?

- Да, вот ваш аспирант, начальник отдела Хилов Владимир Павлович, например.

Я был шокирован. Это, какое же давление надо было испытать, чтобы так поступить.

- Ну что ж - ответил я - троешник, значит троешник.

Председатель комиссии, Генеральный директор объединения, Гашин Владимир Михайлович, бывший секретарь райкома, человек, умудренный в чиновничьих хитросплетениях, перед тем, как принять решение, вызвал к себе своего заместителя Шишкова Глеба.

- Как ваше мнение, Глеб Иванович.

- Наплели, Владимир Михайлович. Там Шаров единственный грамотный и полезный человек среди руководителей. А то, что он все время на нервах, так это по делу.

Я получил в письменной форме замечания по моей работе, среди которых было и такое "серьезнее надо быть", и вспомнил, как меня в свое время отчитывал Гашин Владимир Михайлович, когда в райкоме партии меня принимали в ряды КПСС. Фраза эта "серьезнее надо быть" прозвучала уже тогда. По-видимому, она намертво врезалась в его память, он награждал ей всех недозрелышей в порядке назидания. Так или иначе, а я отделался небольшой встряской.

Вскоре подошел вызов в главк. Вызывали меня и Бориса Григорьевича Матвеичева. Но он затоптался и возложил все на меня. Я взял с собой Хилова для отчета по направлению работ группы П3- и Николаева для отчета по направлениям работ по группе Р3-, которые формально возглавлял начальник СКБ. Андрущенко распорядился:

- Пять минут Шарову по общим вопросам. Десять минут Хилову по состоянию разработок измерителей напряженности электоромагнитных полей и десять минут Николаеву по состоянию разработок измерителей полных сопротивлений.

Я выступил. Дал общую картину разработок. Предложил расширить объем работ по группе П3-, возможно за счет сокращения объемов по группе Р3-. Направление автоматизированных измерителей полных сопротивлений в коаксиальных СВЧ трактах вообще прекратить, как неэффективное, поскольку автоматизация этих конструкций не дает практического выигрыша, а в производстве будет стоить на порядок дороже. Внедрение в производство таких конструкций значительно снизит объемы выпускаемой продукции и не даст практического эффекта у потребителя.

Хилов доложил результаты нашей деятельности по измерителям плотности потока энергии СВЧ и напряженности сильных полей. К этому времени мы уже провели несколько разработок на уровне лучших зарубежных образцов, поэтому его доклад прозвучал убедительно.

Когда стал выступать Николаев, Андрущенко стал наливаться отрицательной энергией. Дело в том, что Николаев выступал в своей обычной манере. Он сыпал цифрами, явно преувеличивая достоинства разрабатываемых им приборов. Нам, на наших НТС, уже надоело спорить с ним по техническим вопросам, потому что он напрочь игнорировал чужие мнения и нахально утверждал явную чушь. Там, у нас на НТС, это был растрепавшийся заяц, за спиной у которого был лев, начальник СКБ, формальный руководитель этого направления работ. Здесь лев отсутствовал, зато среди слушателей не было дураков, его слушали грамотные и умудренные опытом руководители. Что касается председателя заседания, Андрущенко, то о его техническом уровне было уже сказано выше. Когда Николаев попытался представить свои конструкции как достижения в данной области, его с места спросили, знает ли он такие-то типы зарубежных аналогов, где цель достигнута совсем другими средствами с результатом не сравнимо более высоким. Николаев, конечно, знал про эти аналоги, но по привычке начал снова пытаться запудрить мозги присутствующим. Не дожидаясь конца доклада, Андрущенко встал и, свирепо глядя на меня, сказал:

- А вы, товарищ Шаров, куда глядели? Если вы направите мне на утверждение хоть один отчет по данным работам, я заверну вам этот отчет со всеми вытекающими последствиями.

Затем он посмотрел на присутствующих главковских технарей и спросил:

- У меня один вопрос, что будем делать с группой П3-?

Встал Заместитель главного инженера нашего объединения "Кварц" Смирнов Алексей Данатович.

- Тематика вроде не наша, но уровень у них довольно высокий.

- А вы, Борис Ефимович, что скажете? - обратился он к начальнику научно-технического отдела главка.

- Я соглашусь со Смирновым. Действительно уровень разработок высокий и кроме нас в стране сейчас создавать эти приборы по обеспечению техники безопасности персонала, обслуживающего СВЧ установки, не кому. Хотя, по существу тематика не совсем наша.

Тогда Андрущенко достал из стола какую-то бумагу и начал ее читать. Бумага эта была из Министерства Обороны в Министерство Промышленности Средств Связи. Мы с Хиловым затаили дыхание. Было от чего. Вот это подполковник! С первых слов мы узнали наше творчество, направленное знакомому подполковнику в В/Ч. И удостоенное теперь генеральских подписей.

- Так вот - подытожил Андрущенко - теперь это одно из важных наших направлений. Уровень излучений радиотехнических средств за последние годы значительно вырос, и продукцию нашу ждут во всех Министерствах. А по сему, в силу важности решения этих задач, считаю необходимым передать это направление Мытищинскому институту, как головному в части измерений мощности СВЧ.

Вот это да! Я понял, что мы на грани фиаско. Мы встретились взглядам с Хиловым и поняли: переборщили! Если бы на моем месте сейчас сидел Матвеичев, он, воспитанный дисциплинированным коммунистом, мотнул бы головой сверху вниз, что и означало бы полную солидарность с высоким начальством. Что же касается меня, то меня только что критиковали на совещании в объединении "Кварц" за невыдержанность. Я и не выдержал. Я вскочил и начал объяснять Владимиру Григорьевичу Андрущенко, что аппаратура группы П3- действительно вылупилась из измерителей мощности, но сейчас это уже совсем другая техника. В основе ее - измерение уровня излучений датчиками, распределенными в пространстве, и общего с измерителями СВЧ мощности в трактах у них только, отсчетное устройство в виде усилителя постоянного тока. Мое эмоциональное выступление сбило ритм обычной размеренной работы совещания. Все загалдели и большинство поддержало меня. Основным аргументом было то, что Мытищинскому институту с его мощной производственной базой потребуется не один и не два года, чтобы достичь нашего уровня разработок по этой тематике. А, если учесть необходимость освоения технологии тонкопленочных термопарных комплексов на гибких диэлектрических подложках, то срок может удлиниться еще.

"Уф!". Мы были на коне по всем вопросам. Когда возвращались домой, я спросил Хилова:

- Так что скажете? Сосол я с ума или не сосол? Теперь основной и почти единственно тематикой СКБ будет группа П3-.

Прошло время, и у Матвеичева Бориса Григорьевича созрела персональная пенсия республиканского значения. Но эта повышенная персональная пенсия требовала от него обязательного ухода с руководящей должности. Он стал ведущим инженером в системе снабжения. Я стал директором, а Хилов - исполняющим обязанности главного инженера. А время двигалось вперед и мы вместе с ним, кто опережая, кто отставая, а кто в ногу со временем.


Повышение квалификации


В 1977 году родное наше Министерство Промышленности Средств Связи решило заняться подготовкой в плановом порядке главного звена управления промышленностью - директоров предприятий, в том числе директоров НИИ и КБ. Почему главного? Да потому, что в системе повышения научно-технического потенциала Страны пятилетние и годовые планы развития уже не могли рождаться в кабинетах министерских работников. Вал научно-технических задач так быстро разрастался, что если бы министерские руководители, несмотря на свой достаточно высокий технический уровень, попытались управлять этим процессом, не обращая внимания на нарождающиеся высококвалифицированные кадры на предприятиях разработчиках, то Страна эта только и занималась бы внедрением кукурузы в районах мертвой мерзлоты.

Сама жизнь подсказала принцип планирования, заключающийся в том, что руководители направлений разработок на местах, как правило, доктора и кандидаты наук, на основе знания уровня зарубежной техники, формировали план задач на ближайшее будущее и на долгосрочную перспективу, предлагали эти задачи на утверждение в научно-тематические подразделения министерств. Далее эти прожекты превращались в жесткий план, принятый специалистами министерств и утвержденный чиновниками, а, в большинстве случаев, Военно-промышленной комиссией (ВПК), не выполнить который уже было нельзя. Система отчетности давила всякую возможность отлынить от выполнения того, что сам придумал.

Вот почему в Стране заработал принцип отбора и воспитания руководителей научно-технических предприятий не только обладающих чувством ответственности за порученное дело, как это было на заре Советской власти, но и достаточно грамотных, чтобы, как минимум, со знанием дела барахтаться на гребне бурного потока развития мировой науки и техники. В такую группу я - главный инженер Специального КБ радиоизмерительной аппаратуры - и попал в феврале 1977 года.

Группу человек тридцать собрали со всего Советского Союза в Москве, посадили в автобус, отвезли в село Покровское и разместили на пятом этаже в двухместных номерах действующей гостиницы. Первые четыре этажа были пустые. В первый же вечер нас ждал приятный сюрприз. Оказывается, рядом расположился шикарный дом отдыха, из здания которого звучала призывная музыка танца. Гостиница наша использовалась в летнее время для отдыхающих, а в зимнее время пустовала.

Несмотря на то, что наши занятия проводились в Москве и, следовательно, большую часть времени мы в гостинице отсутствовали, тем не менее, ежедневное торчание в номерах по вечерам в течение четырех месяцев вряд ли выдержал бы мужик любого аскетического воспитания. А тут мы, и совсем уж от аскетизма далекие. Поэтому нас постепенно понесло осваивать близлежащие пространства, в которые попадали такие замечательные во всех смыслах места, как дом отдыха ВТО (дом отдыха творческих работников), магазин виноводочных изделий в селе и другие достопримечательности. Двухместные номера по вечерам превращались в многоместные с приглашением гостей из среды аборигенов и отдыхающих.

Потребовались кое-какие организационные мероприятия. Старостой группы был избран Леша Молчанов, главный инженер Киевского института. Его заместителем выбрали меня. Поскольку Леша обладал явно выраженным характером лидера, то он сразу же полез на трибуну, чтобы произнести глубокую речь с огромным количеством предложений. Естественно, что выполнять эти решения должен был я, его заместитель.

Не зря говорят: большому кораблю большое плавание. В соответствии с этой поговоркой Леша впоследствии стал директором Мытищинского института, а потом и главным инженером шестого Главного Управления МПСС - моим начальником. Среди нас был будущий член-корреспондент Академии Наук Ульянов Адольф (интересное сочетание, правда? Адольф и Ульянов), Генеральный директор ГНПО Кварц, куда входило и СКБ, которым я руководил. Среди нас был Виталий Хохлов - главный инженер Саратовского НИИ, а в будущем - начальник Главного Технического Управления министерства и много, много других неординарных личностей. Я же, как бывший член профкома ГНИПИ по культурно-массовой работе, пытался направить по вечерам бурный поток волеизъявлений очень энергичных (не зря же все они стали главными инженерами) людей с различными интересами в какое-то более-менее организационное русло. Чтобы вся эта энергичная компания после коллективного застолья, не ходила на ушах, а перемещалась в цивилизованном направлении.

Должен прямо сказать, что заставить эту кампанию играть в ладушки или хотя бы подчиниться какой-то единой концепции времяпровождения было невозможно. Ничего не поделаешь - личности. Поэтому я в конце концов и оставил свои попытки как-то влиять на творческий процесс этого самого времяпровождения, превратившись сначала в наблюдателя, а потом и сам поплыл по течению того бурного потока воскресных и вечерних событий, который к тому же был во всех отношениях приятен и интересен.

Два дома отдыха, село с достаточным количеством интересных молодых людей, магазин с вином и закуской. Всего этого было достаточно, чтобы наша гостиница превращалась по вечерам в гудящий улей из высококвалифицированных персонажей различной степени поддатости.

Надо сказать, что еще на первом собрании в Москве, в аудитории института повышения квалификации МПСС я по привычке спрятался за задним столом и вдруг на первом ряду обнаружил вроде бы знакомую лысину. Когда лысина повернулась ко мне лицом, я узнал в ней моего сокурсника Матвея Кокина. С момента окончания Горьковского университета прошел двадцать один год и, тем не менее, я его узнал по лысине, тем удивительнее, что двадцать один год тому назад лысины у Матвея не было. Матвей (Мотя) оказался секретарем Парткома Каменск-Уральского радиотехнического предприятия. Обоим встреча была приятна.

Однажды, в воскресенье после принятия на грудь мы пошли с Матвеем через лес в село. Я по своей еще спортивной привычке старался много не выпивать, а Мотя не был обременен подобным самоограничением. По возвращении домой Мотя куда-то пропал. Я стал искать его и нашел. Ему, видите ли, стало жарко, и он зашел по колено в воду на середину какой-то маленькой речушки и умывался блаженно улыбаясь. Если учесть, что было начало апреля, мы ходили в пальто, кое-где еще был снег, то выглядел Мотя весьма экзотично. Пришлось срочно тащить его домой под горячий душ.

Еще более экзотичный случай произошел с главным инженером одного Дальневосточного института. Было заведено запирать входную дверь гостиницы где-то в двенадцатом часу ночи. Так вот, во втором часу ночи кто-то начал грохотать в дверь. Дежурная тетя Дуся подошла, чтобы открыть и сквозь стеклянную дверь увидела нечто, от чего попыталась потерять сознание, но передумала, взвизгнула и побежала к нам на пятый этаж. Был конец марта, и время снежного человека прошло. Это был глиняный.

- А что он сказал? - спросили мы тетю Дусю.

- У!.. У! - ответила она, то ли подражая испугавшему ее страшилищу, то ли, затрудняясь что либо выговорить.

Не добившись от нее ничего, кроме известного уже "У..! У..!", мы спустились посмотреть на того, кто так напугал тетю Дусю. Когда его впустили, он представлял собой сплошной ком глины с вытаращенными окулярами.

- Ты кто, мужик?

Мужик сделал по-женски книксер и представился. Окуляры вытаращились у всех. Ни фига себе! Наш! Оказалось, что он в определенной степени кондиции переходил по доске какую-то глубоко вырытую траншею метров шесть шириной, наполовину наполненной водой. Как и следовало ожидать, он туда плюхнулся. Попытался выползти по скользкому глиняному обрыву. Не получилось. Сполз обратно. Попробовал снова. Уже подползая к краю, снова съехал. Началась борьба за выживание, которая после многочисленных попыток увенчалась успехом. Подойдя к гостинице, начал стучать в дверь, оставляя на ней грязные отпечатки. Когда подошла тетя Дуся, начал орать, что он живет...вот тут. Когда тетя Дуся его увидела, у нее отказали все органы чувств, в том числе и слуха. Единственно, что заработало с утроенной силой, так это ноги. На пятый этаж она влетела порхающей бабочкой.

На следующий день страдалец рассказывал, что, войдя в свой номер, он в первую очередь открыл горячую воду в душе и зашел туда, как был - в верхней одежде, решив по мере отмывания грязи снимать с себя одежду. Отмыл пальто, снял. Отмыл ботинки, снял. Отмыл штаны и пиджак, снял. Наконец, снял рубашку, трусы и завалился спать. Каково же было его удивление утром, когда он, проснувшись, обнаружил, что завалился спать в мокрой майке, под которой обнаружился огромный ком глины.

Когда в июне месяце мы, наконец, возвращались домой, в записных книжках у нас было очень много реквизитов новых знакомых, поскольку пока мы жили в селе Покровском, там сменилось семь-восемь заездов в домах отдыха.


Сачхере


Я приехал из подмосковья домой, когда моя жена Галочка и дочка Леночка были уже в Грузии, в поселке Сачхере, в пансионате отдыха. Сначала были телеграммы радужного содержания: "Все в порядке, живем хорошо, купили тебе в подарок рог". Вдруг, телеграмма: "Срочно приезжай! Леночка заболела!". Ничего себе "приезжай!" В Грузию! В разгар сезона! Стал искать пути. Один мой знакомый, студент заочного отделения радиофака ГПИ, у которого я принимал экзамены, будучи доцентом по совместительству - начальник радиотехнического узла аэропорта - устроил меня в самолет до Тбилиси в качестве какого-то груза.

В Тбилиси 40 градусов жары. Изнываю. Уговорил кассиршу продать мне билет до Зестафоне, а там рядом и Сачхере, где отдыхают моя жена и чадо. Вагон пустой, окна без стекол, проводника нет. Естественно, нет и постельных принадлежностей. Страшно устал. Лег как есть и заснул. Проснулся от страшного холода. Оказывается, едем через перевал. Из плюс сорока да в нулевую температуру. Левая нога не разгибается. Больно. Покраснело. Растет какой-то фурункул. Кое-как доскакал до такси и... в Сачхере. Пока добирался, с Леночкой все прошло.

Оказывается, она, такая любознательная взяла да и понюхала там какой-то цветочек. А нюхать его было никак низзя. Вот у ней и пошли волдыри по телу. Так объяснила заведующая по хозяйству пансионата - черная грузинка средних лет - по совместительству выполнявшая функцию врача. Моя Галочка не поверила корифею медицинской науки, решив, что Леночка что-то там съела, и потребовала для своего ребенка клизму и укол от температуры. Клизму искали всем персоналом пансионата. Нашли. Шприц не нашли.

Когда я приехал, Галочка вычистила клизмой внутренности Леночки. С одной стороны, правда, но этого оказалось достаточно. Леночка выздоровела. Пришлось преодолеть удивление и неудовольствие кухонного персонала и потребовать исключить острый перец из ингредиентов пищевого рациона детей. Доморощенный врач долго еще после этого долдонила, что острый перец - это грузинский шоколад, но русские отдыхающие этого никак не понимали и все после обеда хватались за животы. Так или иначе, проблема под нажимом отдыхающих, была решена, и в рационе вместо харчо и чахохбили появились щи, борщи и котлеты. Что касается меня, то я с удовольствием уплетал местную экзотическую для нас пищу, съедая в день по две головки чеснока.

А нога болела. За игрой в бильярд я познакомился с молодым парнем, отдыхающим в пансионате с женой и ребенком.

- Астахов - представился он мне.

Потом оказалось, что это довольно известная личность, поскольку он оказался призером Европейского первенства боксеров в одной из средних весовых категорий. Кроме того, он оказался еще и врачом-хирургом по профессии. Показывая ему свою левую полусогнутую ногу с большой шишкой на внешней стороне бедра, я попросил его:

- Слушай, давай взрежем этот фурункул, надоел проклятый. Вон на гору бы залезть или хотя бы станцевать с женой вечером. Хожу как инвалид.

Хирург отнекивался, отшучивался, на зарядку бегал без меня, а я вынужден был довольствоваться сражениями в бильярд под коротким названием "Ударим по шарам!" Было, правда, еще одно удовольствие: употребить хорошего грузинского вина под сдобренный специями шашлычок.

Однажды какой-то любитель спорта пригласил моего звездатого товарища выпить своего вина. Тот, конечно, потащил с собой и меня. Пришли. Хозяин извлек бурдюк вина, поставил на стол три пивные кружки и стал разливать в них это самое вино. Выпили по кружке. Хозяин налил еще. В это время, узнав о нашем застолье, в комнату ввалился огромного роста участковый милиционер. Меня поразило не то, что он был выше двух метров ростом, а то, что в ширину он был почти такой же, а лица у него было столько, что в обыкновенное ведро его голова наверняка бы не влезла. Налитая ему кружка вина была опрокинута внутрь как будто без единого глотка. Естественно - день то был жаркий. Сколько раз хозяин наливал наши кружки, я уже не помнил. Единственно, что зафиксировала память, это то, что огромный многолитровый бурдюк был выпит нами как "Бермудский треугольник" из песни Высоцкого. Еще я обратил внимание, что, несмотря на сгустившуюся темноту - а была уже ночь - можно было вполне выключить лампочку, так как лицо нашего блюстителя порядка величиной с абажур излучало столько инфракрасного света, что могло вполне конкурировать с люстрой, освещающей нашу скромную трапезу.

В это время два наших семейства (а мы все проживали в четырехэтажном здании в отдельном для каждой семьи номере) в сопровождении сочувствующих охали и ахали под звездным небом, высыпав на свежий воздух. Ахали и охали по поводу пропажи самого дорогого из вещей, что было у них, а теперь вот пропало, то есть нас с Астаховым. Поиски участкового милиционера не дали результатов. Тоже пропал.

Разволнованная группа переживающих женщин вдруг увидела где-то в тумане фигуру милиционера с двумя мужчинами по бокам.

- Ведут, ведут! - зашумела толпа - ваших ведут.

По мере приближения картина несколько прояснялась. Стало видно, что здоровый милиционер держит за шиворот как щенков двух мужиков.

- За что это их? - заволновалась толпа.

Группа во главе с милиционером тем временем приблизилась совсем близко, и стало видно, что мужики, которых он привел, не вяжут лыка не только языком, но и ногами.

- Ваши? - спросил милиционер, глядя на женщин.

- Да, да - закивали наши жены.

- Палучите - сказал милиционер и повесил каждого из нас на принадлежащую каждому жену. Повернулся и пошел восвояси, освещая дорогу своим излучающим свет ликом.

Операцию по вырезанию фурункула Астахов так и не провел. И правильно сделал. Когда мы с женой и дочкой закончили отдых в Сачхере, мы спустились на побережье Черного моря. Купались. Меня чего-то зазнобило. Я пошел попариться в баню. Из бани я приполз почти на четвереньках с температурой в 40 градус. Нога покраснела, как лицо того милиционера после восьми кружек вина. Меня увезли в больницу. Там выяснилось, что у меня во первых не фурункул, а тромб, связанный с простудой в поезде и усугубленный острой пищей и во вторых, в связи с загрязнением кровеносных сосудов во время купанья, меня поразила неизвестная тогда мне болезнь - рожа.

Возвращались мы в Горький самолетом. Стюардесса с некоторым недоверием посматривала на мой костыль, сделанный мной из ствола небольшого дерева, раздвоенного на одном конце для упора в предплечье. Веселые, отдохнувшие, порхающие как бабочки, члены моей семьи вернулись домой. Я порхал на одной ноге.


Нюансы развитого Социализма


Когда в СССР приехал президент США Никсон, он привез с собой чемоданчик. Нет, не такой чемоданчик, какой, по мнению большинства нашего населения, был привязан к левой руке, а может и к правой ноге Генерального Секретаря КПСС. Речь идет о чемоданчике, с помощью которого Никсон, находясь в любом помещении в Москве, даже, если он в Сундуновских банях, мог связаться по телефону с абонентом в любой точке земного шара. Вот это да...а! Иностранная штучка понравилась Леониду Ильичу, по-видимому, значительно больше, чем золотое ситечко Остапа Бендера людоедке Эллочке.

- Давай махнемся, не глядя - сказал Никсон.

- Готов любое кресло отдать - ответил Брежнев - у меня их значительно больше двенадцати.

- А чемоданчик не отдашь? - облизнувшись, спросил Никсон.

- Не... чемоданчик не отдам.

- Это почему?

- Так ведь без моего чемоданчика ты у меня свой обратно в два счета отнимешь.

Шутка, шуткой, а вряд ли согласился бы Никсон отдать свой чемоданчик за какое-нибудь из многочисленных чиновничьих кресел, включая кресло Генерального Секретаря.

Юмористические события после отъезда Никсона происходили так, что Ильф и Петров отдыхают. А происходило следующее. Леонид Ильич вызвал к себе двух радиооруженосцев, министра Радиопромышленности Калмыкова и министра Электронной промышленности Шохина. И поставил задачу: сделать чемоданчик, как у Никсона и точка. Оказалось, что Калмыков, в ведении которого находились разработки и выпуск средств связи, не может выполнить эту трудную задачу из-за отсутствия соответствующих исходных комплектующих изделий, а вот Шохин, который по роду своей деятельности должен был эти комплектующие изделия поставить Калмыкову, может. Он просто по каким-то, одному ему известным, причинам забыл показать эти изделия тем, кому они предназначены. Вот и упал у товарища Калмыкова престиж. Ну, упал и упал, это же не трагедия. От этого жена от мужа не уходит. Просто товарищ Калмыков уступил свое кресло двум другим, новому министру Радиопромышленности и министру вновь организованного Министерства Промышленности Средств Связи. Даже кресла иногда раздваяюца. Престиж Шохина, напротив, поднялся и тут уж не только жена, сама фортуна раскрыла перед ним широкие объятья. Нет нужды рассказывать, как после этого развивалась наша отечественная промышленность средств связи. Гораздо интереснее, что после этих исторических событий возник, а точнее, стал бурно развиваться феномен развитого Социализма, а именно соревнование смежных отраслей между собой за главный приз - благосклонное отношение вышестоящего. Обладание этим призом стало заветной мечтой многих руководителей всех уровней, став путеводной звездой их деятельности в ущерб общему делу.

Промышленность Страны бурно развивалась, планов "громадье" реализовывалось в реальных объемах производства, и управлять всем этим, выстроить руководителей в единый ряд для решения главных задач стало все трудней и трудней. К тому же таких организаторов, как Орджоникидзе, Куйбышев становилось все меньше и меньше. У руководителей высшего звена управления появились технические секреты друг от друга. Единая команда стала расползаться, иногда мешая, друг другу, за что такой сякой Иосиф Виссарионович в свое время отправлял без разговоров прямо на вешалку, как минимум для того, чтобы взять там свою верхнюю одежду и больше тут не появляться.

Нас, разработчиков новой техники этот феномен тоже касался иногда, и совершенно неожиданно. Мы ведь хотели что? Как можно больше и лучше. И вот, получив задание разработать вольтметр для измерения напряжения видеоимпульсов в динамическом диапазоне до ста вольт, наша творческая мысль породила специальный делитель, чтобы получить возможность измерять еще и импульсы до тридцати киловольт. Руководство главка удивилось нашей прыти. "Вот те на! Это ж прямо для Министерства Электронной Промышленности". Мне объяснили, что наша задача - приборы общего назначения, а вот эта приставочка, не что иное как, спецтехника, лишняя нагрузка для нашего производства. Чем больше таких приставочек, тем быстрее наше министерство превратится в приставочку к Министерству Электронной Промышленности.

То же самое произошло с разработками нашего очень грамотного разработчика Володи Островского, который, следуя в ногу с линией на автоматизацию измерений, разработал электронно-управляемые источники питания на верхние пределы до трех, пяти и десяти киловольт. Ну, прямо для различных СВЧ средств, разрабатываемых в Министерстве Электронной Промышленности. Приказано было прекратить. Помните, как милиционер увидел нарушителя на угол и приказал "прекратить!" Тот повернулся к милиционеру, но не прекратил. Так вот, мы сказали "есть", но не прекратили. А когда случилась Чернобыльская трагедия, к нам пришло требование срочно передать документацию на эти самые источники. А если бы прекратили?

А когда, в 1977 году я, движимый идеей подготовить хороший диплом после четырехмесячной подготовки на курсах директоров, облазил все НИИ, КБ и заводы главка и соорудил пятисотстраничный фолиант о настоящем и будущем нашей микроэлектроники, показал его заместителю главного инженера ГНИПИ Насонову Владимиру Сергеевичу, так тот посмотрел этот фолиант, взглянул на меня осуждающе и сказал:

- Сколько экземпляров сделал?

- Три.

- Спрячь и никому не показывай. Если Главный инженер главка Андрущенко увидит, он этим фолиантом с грифом ДСП тебе башку размозжит.

Пришлось укоротить в четыре раза. Оценка оценкой, а секреты развития надо беречь. И не только от проклятых капиталистов, но и от глубоко уважаемых соратников по построению материально-технической базы Коммунизма.

До сих пор я вспоминаю подвижника отечественной радиотехники, директора ГНИПИ Горшкова Александра Порфирьевича, который вынашивал идею унифицированных узлов (УФУ) для измерительной техники, которыми комплектуются приборы и их запасное имущество. Были разработаны конструкции, изготовлены образцы. Вынашивал, вынашивал идею, но...роды так и не состоялись. Помешала политика, которая заключалась в том, что УФУ нужны всем, их надо много и мы, под давлением обстоятельств, превратимся в поставщиков-подсобщиков, потеряв значительность выполняемых задач. Представляете ситуацию, когда вы, обладатель лимузина, вдрызг испортили одно колесо, а отдельно колеса не продаются, извольте купить новый лимузин? Так вот, до сих пор ситуация такова, что если при эксплуатации прибора потерян какой-нибудь входной узел, прибор надо выбрасывать, а УФУ так никто в производство и не освоил. Феномен!


Медицинские эксперименты


Еще будучи аспирантом очной аспирантуры ГНИПИ (бывший ЦНИИ-11), я поступил на полставки ведущего инженера вновь образованного СКБ в составе завода РИАП. Там я стал главным конструктором нескольких разработок, в том числе разработки прибора для измерения плотности потока энергии СВЧ (ППЭ) взамен выпускаемого серийно ПО-1. Затем я стал начальником лаборатории микроэлектроники в этом СКБ, защитил кандидатскую диссертацию, преобразовал эту лабораторию в отдел, направив все усилия отдела на создание различных датчиков ППЭ. Была среди этих датчиков и экзотика, не удостоевшаяся внедрение в производство. Это шаристоры. От слова шар или Шаров, толком не разберешь. Представляли они собой стеклянные шары с распределенными на поверхности микротермопарами. Шар поглощал СВЧ энергию с любого направления , перекрывал широкий диапазон частот и предназначен был для определения уровня облучения объекта на данном рабочем месте. Например, на военном корабле, оснащенном массой радиолокационной техники, размещенной по территории корабля.

В 1974 году я стал главным инженером СКБ и получил право формировать план этого предприятия, а в конце семидесятых Медицинский зуд привел меня к главному онкологу города, директору онкологического центра Яхонтову Николаю Евгеньевичу.

- Здравствуйте, Николай Евгеньевич. Я Шаров Павел Павлович, главный инженер небольшого СКБ в составе завода РИАП. Занимаюсь измерением сильных электромагнитных полей.

- Здравствуйте. С чем пришли?

- С идеей, Николай Евгеньевич. С идеей собрать физиков, математиков, радистов, медиков, химиков и поставить задачу. Пусть медики найдут препарат, который поглощается преимущественно тканью с онкологическим заболеванием. Пусть химики создадут соединение этого препарата с другим, обладающим дипольным строением молекул с большим тангенсом угла потерь и большой диэлектрической проницаемостью. Мы, радисты, создадим камеру с сильными электромагнитными полями внутри нее. Математики и физики рассчитают уровень необходимых полей, чтобы разогреть препарат до нужных температур. Тогда можно будет ввести в организм этот сложный препарат, пропустить человека через нашу электромагнитную камеру, разрушить тепловым воздействием новообразования, включая метастазы, и затем хирургическим путем извлечь разрушенную ткань, чтобы не отравить организм. Температуру при этом в различных частях тела можно измерять радиотермометром. В области термометрии у нас в Горьком есть величайший специалист, член корреспондент Академии Наук Троицкий Всеволод Сергеевич, который своими радиотермометрами изучал глубинную температуру на Луне.

- Да...а, идея богатая. И рассказываете вы увлекательно. Только в ней белых пятен полно. И самое главное из них, это то, что мы пока не знаем такого препарата, который бы поглощался новообразованием. Что преимущественно поглощают разные органы: почки, желудок, печень, сердце, это мы знаем, а вот раковая опухоль в этом смысле себя не проявляет. Что же касается вообще гипертермии и использовании ее в попытках лечения раковых заболеваний, то вот вам книжечка, почитайте ее и приходите, буду рад еще раз побеседовать.

Почитал. Удивился. Оказалось, что идеи гипертермии бродят по свету уже десятки лет, с тех пор, как появилось понятие СВЧ. Идеи идеями, а начинать надо с малого. "Лучше грамм полезного дела, чем тонны постановлений" - в очередной раз вспомнил я любимую комсомольскую поговорку, взял Володю Хилова, который занимался в СКБ разработкой измерителей сильных электромагнитных полей, и мы поехали под Москву, в НИИ "Исток" на конференцию по медицинской технике, которую проводил Академик Академии Наук СССР Девятков Николай Дмитриевич. Посидели. Послушали. Хилов там сделал даже небольшое сообщение о новом изобретении по измерению проходящей в организм плотности потока энергии. И вот мы в кабинете у самого Девяткова. Семидесятипятилетний, сухощавый старик с ясным, все понимающим взглядом, принял нас в своем кабинете зама по науке этого огромнейшего института.

- Николай Дмитриевич, у нас есть задумка продвинуть в Горьковский городской онкологический центр методику СВЧ гипертермии для лечения онкозаболеваний.

- Это хорошо. Что вы хотите от нас?

- Мы работаем в одном из небольших разрабатывающих СКБ шестого главка Министерства Промышленности Средств Связи. Мы можем обеспечить измериловку в этой методике. А вот мощных источников излучений у нас нет. Они есть у вас.

Договорились о том, что Николай Дмитриевич нам поможет. Всеволод Сергеевич Троицкий, начальник одного из отделов НИРФИ в г. Горьком тоже изъявил желание участвовать в этом проекте. Более того, оказалось, что он уже давно занимается разработкой модификаций радиотермометров, представляющих собой измерители радиоизлучений от нагретых биологических тел. Поскольку новообразования (раковая опухоль) имеет несколько большую температуру, нежели окружающая ткань, то с помощью радиотермометра определяется локализация опухоли.

И вот в кабинете Николая Евгеньевича Яхонтова сидят трое аксакалов: он, Троицкий Всеволод Сергеевич и Академик Девятков Николай Дмитриевич. Сидят и распивают бутылку коньяка. А рядом я, и тоже с рюмкой тянусь, чтобы звоном сдвинутых рюмок запечатлеть исторический момент. Решено работать.

Николай Евгеньевич вызвал к себе молодого врача, представил его мне.

- Вот, знакомьтесь, Пугачев Владимир Филиппович. А это Шаров Павел Павлович - главный инженер Специального Конструкторского Бюро (СКБ). Задача - создать в этом помещении лабораторию гипертермии СВЧ. И работа началась. Я включил в проект плана научно-исследовательскую работу по медицинской тематике. Тема была весьма актуальная, включала в себя разработку макетов технических средств диагностики (радиотермометрия) и активного теплового воздействия на новообразования (генераторы СВЧ мощности и контрольная аппаратура уровня их излучений). Начальником научно-тематического отдела в главке был Борис Ефимович Белоусов, лауреат Государственной премии по медицинской технике. Он, естественно, меня поддержал, и в нашу сторону пошли деньги. Часть этих денег ушла на то, чтобы закупить в НИИ "Исток" генераторы с зондами направленного действия, часть - на разработку измерителей ППЭ для контроля уровня излучений, часть - на изготовление радиотермометров под руководством Троицкого Всеволода Сергеевича, а часть - онкологическому центру, как контрагенту. За деньги, которые мы платили онкологическому центру, он выкупал у нас после окончания НИР всю, разработанную аппаратуру. Работы были направлены на лечение раковых опухолей на глубине до трех-четырех сантиметров, включая рак груди у женщин. Вскоре у Пугачева появились положительные результаты при лечении рака совокупностью химиотерапии, воздействия радиоактивным излучением и СВЧ гипертермией. Но все-таки это было частичное решение проблемы. Надо было проникать со своими излучателями вглубь организма для лечения рака печени, желудка и других важных органов человека. Володя Хилов начал экспериментировать в части создания зондов направленного излучения, которые можно было бы внедрять в организм.

И в это время я познакомился в Москве с профессором Гудовым, который показал мне распухших от раковых опухолей крыс. Он лечил их впрыскиванием в места локализации опухоли ферромагнитной жидкости и разогревом этой жидкости ВЧ излучением частотой тринадцать мегагерц. Я попытался убедить его, что ферромагнитную пыль в жидкой среде лучше разогревать на более низкой частоте, но все было бесполезно, Гудов дилетантов не слушал. Это был экспериментатор. Вскоре Гудов нашел себе компаньона в лице Долотова Бориса Константиновича, работавшего в нашем Горьковском институте ГНИИРС. Вместе они успешно продвинули эту методику в областную больницу.

Идея использования ферромагнитной жидкости для разогрева внутренних органов организма разогревом на частотах ферромагнитного резонанса мне очень понравилась, но включиться в эту программу в качестве помощника я не успел. Не успел я также развить и наше зондовое направление для лечения раковых заболеваний глубокого залегания. Дело в том, что в своем постоянном поиске людей, интересующихся этой проблемой, я набрел на специальную Государственную программу повышения устойчивости организма человека в условиях "особого периода". Профилактика и лечение раковых заболеваний предполагалась в этой программе на случай атомного взрыва и воздействия сильным радиоактивным излучением. Руководил этой программой Член-корреспондент Академии Наук Перузян. Свой очередной НИР под шифром "Проблема МА" я протащил в состав программы Перузяна. Чем больше регалий на титульном листе, тем больше денег и начальственных похлопываний по плечу.

И вот, как гром с ясного неба! Моя, уже начавшаяся, работа снята с плана особо важных и вообще каких-либо работ. В голове все перепуталось. Я почувствовал себя школьником, перепутавшем на экзамене слова известных строчек, и бормочащем что-то несуразное.

Люблю весну в конце июля,

Когда весенний первый снег,

Когда лошадка, ног не чуя,

Идет и... громко ржет на всех.

Бррр. Ерунда какая-то. Меня вызвали в главк. Там меня встречает Борис Ефимович Белоусов и приказывает спрятаться и не высовываться. Пока не утихнет. Оказывается, наиглавнейший медицинский академик Блохин, ярый противник всех этих новшеств, вроде гипертермии при лечении рака, устроил на очень высоких уровнях напряжение нервных окончаний. Что уж там произошло, одному Всевышнему известно. Не иначе, как сидели трое. Он - оптимисиськи настроенный Генеральный Секретарь, а по бокам два противника Блохин и Перузян. В носу у Генерального запершило. Он приготовился чихнуть. Стал поворачивать голову направо, а там широкий лик Блохина, не прочихнешь с одного раза, а чих ведь ждать не любит. Генеральный разворачивается на сто восемьдесят градусов и чихает. Раздается грохот - Перузяна сдуло. Сняли. По согласованным с Перузяном техническим заданиям начали искать сподвижников. Врезали Министру Промышленности Средств Связи Первышину Эрлену Кириковичу. Тот, в свою очередь, врезал начальнику главка, тот главному инженеру Тимофею Михайловичу Лотореву. А Тимофей Михайлович - человек новый в главке и озабоченный в начале своей деятельности спокойствием и тишиной - приступил к поискам того, кто его подставил. Если бы ему в тот момент попался тот, кто это сделал, а именно живопырка Шаров, он из меня блин бы сделал. Но молния сверкнула, гром прогремел и затих, и все стало на свои места. Кроме одного - финансирование СКБ РИАП в части медицинской техники прекратилось. А без денег я мог только философствовать.

Когда из жизни ушли Яхонтов Николай Евгеньевич и молодой, беззаветно преданный медицине Пугачев Валерий Филиппович, и на их место заступили неизвестные мне люди, я был уже директор СКБ, и интересы мои, увы, все больше и больше уходили от научно-технических в хозяйственные. Так в двух, интересующих меня проблемах: парапсихология, до которой я в своих практических делах так и не добрался, и СВЧ гипертермия, я не создал ничего существенного. А ведь в свое время фантазии завладевали мной и даже приводили к мыслям о том, что рак это защитная реакция организма от воздействия внешних факторов. Только вот эта реакция иногда выходит из-под контроля. Фантазер!

Блесна


Когда мы выезжали на реку Керженец, на турбазу "Лесная сказка СКБ" я всегда брал с собой маску, трубку и ласты, чтобы вдоволь понырять под водой среди сваленных в реку деревьев. Метрах в двухстах вверх по течению в реке торчала, да и сейчас, наверное, торчит, верхушка одного большого дерева. Рядом - песчаный пляж, где греются на солнышке отдыхающие.

Я решил обследовать это большое древо, как говорится, с ног до головы. Нырнул и стал пробираться к самому дну, чтобы посмотреть срублено дерево или зацепилось корням за дно реки. Когда захотелось вдохнуть, я развернулся и пошел вверх. Не тут-то было. Что-то крепко схватило меня за ногу. Поскольку нырял я много и часто, я не испугался. Попытался посмотреть через стекло маски, ничего не увидел. Рукой нащупал обвитую вокруг ноги леску. "Ага" - подумал - "значит, кто-то ловил щуку на спиннинг, леска с блесной за что-то зацепилась, и горе-рыболов потерял эту леску с блесной. Вот она - блесна болтается, острая зараза". Леска обвилась вокруг ноги, и если бы я сильно дернулся, блесна впилась бы в ногу. Тогда возникла бы проблема. Я осторожно размотал леску, высвободил ногу и тихонечко начал подниматься наружу. Нижняя челюсть начинала от недостатка кислорода подрагивать. Запас прочности еще есть. Я проверял себя раньше - я мог находиться под водой полторы минуты спокойно. В данном случае я продержался, по-видимому, не меньше. Вынырнув и отдышавшись, я пообещал рыболовам вытащить большую блесну. Я нырнул снова, нашел блесну, перерезал ножом леску и вытащил блесну в подарок рыболовам, исключив в дальнейшем возможность несчастного случая с каким-нибудь беспокойным водоплавающим. Ведь в такой ситуации напугался, дернулся и готов.


Памятник


Там, где расположены турбазы "Лесная сказка " завода РИАП и "Лесная сказка СКБ " коллектива СКБ РИАП, река Керженец поворачивает на девяносто градусов, образуя самую широкую часть реки. От берега до середины реки в этом месте построен деревянный помост, за который крепятся шлюпки лодочной станции. Это место наиболее часто используется для купания теми, кому лень топать влево по набережной на близлежащий пляж. Однажды заместитель Главного инженера завода Александр Иванович Плющаев разбежался по помосту и прыгнул вниз головой в реку. Вынырнув, он заявил, что к его удивлению, он ткнулся головой в верхушку дерева.

- Пить надо меньше - сказал я ему.

- Честно говорю, попробуй сам.

- Ладно, посмотрю.

Я взял ласты, маску, ручную пилу по дереву, посадил на берегу Лидию Московкину и сказал:

- Сиди и гляди. Если меня две минуты не будет - ори, зови на помощь. Ясно?

И я полез. Я нырнул с помоста, уходя в глубину. "Ага, точно, вот оно дерево. Двигаем дальше" Достигнув дна реки, я обхватил ногами дерево и попытался его пилить, чтобы оставить пенек. После первого же заплыва понял, что это мартышкин труд. Решил распиливать корни диаметром пять-десять сантиметров. Дело пошло. Я нырял раз десять, пока, наконец, все корни были перепилены. Я привязал к комлю дерева веревку, другой конец которой на берегу вручил Лидии, собрал человек десять отдыхающих парней и дал им команду тянуть. Тянем, потянем - вытянуть не можем. Занырнул еще раз, подпилил пару вертикальных корней и выплыл. На этот раз бурлаки вытащили из водных глубин стоящее на дне реки дерево. Около директорского домика турбазы СКБ это дерево было воткнуто вверх тормашками, вверх корнями, то есть. Впечатление фантастическое. Наш художник нарисовал и приклеил к памятнику картинку с изображением подводного царства и гомо сапиеса, распиливающего под водой дерево, а рядом за зарослями выглядывает насмерть перепуганный морской царь Нептун с вытаращенными глазами. И надпись:

"Одно высокопоставленное лицо нырнуло в глубины реки и ткнулось башкой в верхушку оного дерева. Высокопоставленное лицо изобразило высокопоставленное удивление на своем высокопоставленном лице по поводу указанной ткнутости ейный башкой в оное дерево. Другое высокопоставленное лицо, дабы поберечь башки других высокопоставленных, не совсем высоко поставленных и совсем невысокопоставленных лиц выпилило оное дерево и нарекло его достопримечательностью турбазы Лесная сказка, обозвав его рукотворным памятником".


Подарок Недвецкого


Весть о том, что СКБ РИАП измудрилось выскочить из под завода РИАП, облетела все предприятия нашего шестого главка. Аналогичную проблему решало руководство сравнительно большого СКБ в составе Краснодарского завода ЗИП. Собственно руководством СКБ, то есть его директором, был директор завода Арябянц, а фактически руководил коллективом главный инженер СКБ Недвецкий. Сам по себе Недвецкий, несмотря на то, что не был остепененным, был очень грамотным и разговаривал с подчиненными кандидатами наук на равных. Знания его в каждом конкретном направлении были пусть не настолько глубокими, но, в силу служебного положения, ему приходилось охватывать более широкий спектр технических вопросов. Направлений-то было много. После каждого нашего с ним разговора в главке, я все больше и больше проникался уважением к нему.

Я же, без пяти минут директор СКБ, прошедший четырехмесячные курсы директоров в Москве, очень понравился начальнику кадровой службы главка Сергею Ермолаевичу. Наше знакомство с ним несколько раз подкреплялось крепкими напитками за столиками в ресторанах, где мы втроем, включая начальника научно-технического отдела главка Белоусова Бориса Ефимовича, отмечали успехи СКБ в области разработок. Сергей Ермолаевич, решая многочисленные кадровые вопросы, неоднократно предлагал мне различные, соблазнительные места.

- Поезжай в Измаил, главным инженером завода.

- Не...а

- Ну, тогда, главным инженером завода в Махач Калу. На вырост. Там директор на пенсию собирается. Будешь директором, членом Обкома партии Дагестана.

- Не...а.

- Но почему?

- Да мне до лампочки все эти высокие должности. Я работу люблю. Понимаете, Сергей Ермолаевич? Я ее придумал, эту тематику много лет тому назад, я ее в СКБ РИАП принес еще, будучи старшим инженером, и я буду двигать ее до конца дней моих.

И вот я снова в главке, и со мной хотят разговаривать незнакомые мне люди. Один кадровик из Краснодара, другой кадровик из Министерства, третий, судя по всему, "оттуда", поскольку все время молчит, слушает. Появился Сергей Ермолаевич, представил меня и начался разговор.

- Павел Павлович, вы, как никто другой, понимаете значение самостоятельности научного учреждения в выборе путей и материального обеспечения при решении возложенных задач.

- Да, понимаю, прошел через это.

- То, что мы вам сейчас скажем, это пока предположение. Когда об этом заговорят руководители Министерства, это будет уже деловое мероприятие. Дело в том, что предполагается отделение Краснодарского СКБ от завода и превращение его еще в один институт.

- Прекрасно. Сочувствую Арабянцу.

- Вы - один из претендентов на пост директора этого института. Что вы на это скажете?

"Вот это заявочки пошли!" - подумал я.

- А когда отвечать?

- Желательно сейчас, пока мы вместе.

Я вспомнил Краснодарскую жарищу, представил себя, разбирающимся в тематической сложнятине, которая мне не знакома. Одна фазометрия чего стоит. И я решил - нет.

- Нет - сказал я - спасибо за доверие.

- А почему? - спросил кадровик из Краснодара.

- Вы ведь хорошо знаете Недвецкого?

- Ну конечно.

- Так вот, я не могу быть у него начальником. Он выше меня по интеллекту.

На том и разошлись. А вскоре на мое пятидесятилетие, кроме многочисленных папок с адресами, представитель Краснодарского Конструкторского Бюро Радиоизмерительной Аппаратуры вручил мне большущие наручные часы с гравировкой "Шарову П.П. В день 50-летия. С уважением от коллектива ККБРА". Я понял, кто инициировал этот подарок.


Кадры решают все


Как только я стал директором СКБ, я решил не испытывать судьбу в вышестоящих кабинетах по поводу своего первого помощника, главного инженера. Чтобы не возбуждать аппетиты верноподданных и вернопреданных моим непосредственным начальникам в объединении "Кварц" и в главке, я написал свой приказ и назначил временно исполняющим должность главного инженера Хилова Владимира Павловича. Ясно,мол, вам? У меня свой есть. Не приставайте!

Чтобы провести его официально, нужно было время. Во-первых, он должен был притереться в кабинетах высокопоставленных особ. Во-вторых, он не был членом партии. А куда же ты суешься, если ты не член? Надо было принимать, а для этого нужно было, чтобы он был хотя бы каким-нибудь общественником. А он не был. Он был технарем. Принять в партию просто инженерно-технического работника было само по себе трудно. Как минимум, нужно было в определенной пропорции принять трех рабочих, иначе и разговора быть не может. А тут И.О. главного инженера! Да такого прежде, чем принять в партию, по косточкам разложат. Не переводить же его в слесари-механики, чтобы в партию принять, а уж потом и возвысить до главного инженера. В общем, задача решалась сложная. И вот, когда почти все задачи были решены, мой дорогой однокурсничек Шишков Глеб Иванович, ставший после Гашина Генеральным директором объединения "Кварц", прислал мне "подарочек" с письмом о назначении в СКБ РИАП главного инженера. "Подарочком" оказался Семен Иванович Нугин, бывший заместитель секретаря парткома объединения. Я вздрогнул. Семен Иванович, мало того, что ни черта не понимал в нашей тематике, он еще был очень энергичным функционером, с головы до ног пропитанным партийным формализмом. Я понял, что он в мгновение ока разрушит все то, живое в организме коллектива, что позволяет этому организму комфортно существовать, не вылезая по двенадцать часов с рабочего места. На большом предприятии он был в какой-то степени полезен для озвучивания главных задач, поднятия духа, организации партийной и профсоюзной работы. А у нас? У нас специалистом надо быть. Этот же был ходячим лозунгом. Если бы он был из бумаги, его спокойно можно было бы приколоть к стенке и не обращать на него внимания. Но это был живой человек, от которого надо будет бегать, чтобы не терять драгоценного времени. Я позвонил Шишкову:

- Глеб, ты зачем мне мешаешь работать?

- А куда мне его девать? - признался Глеб - устроить его, это моя обязанность.

- А чего ты его у себя не устроил?

- Тебе чего, ключ дать от квартиры и рассказать, где деньги лежат? Ответ такой: у тебя есть свободная должность. А в остальном справишься.

И я в очередной раз начал чесать репу. Стоп! Вот оно! Его ведь надо еще у начальника главка утвердить, а начальник главка теперь Спицын Виктор Георгиевич, человек, во-первых, грамотный, во-вторых, мне хорошо знакомый. Звонить!

- Виктор Георгиевич, извините за беспокойство, у меня один неотложный вопрос.

- Ну.

- Тут к вам представление придет на Нугина Семена Ивановича. Его Шишков хочет моим главным инженером сделать.

- Так у тебя уже есть Хилов.

- Но он И.О., формально не утвержден.

- Так что ты хочешь?

- Хочу, чтобы вы отнеслись к этому назначению не формально.

- А я что, формалист что ли?

- Нет, конечно, Я просто хочу прислать Нугина к вам на разговор. Задайте ему пару вопросов и сразу все поймете.

Спицын начал кое-что понимать.

- А что, вы там с Шишковым сами, что ли договориться не можете?

- Нет, не можем. По-видимому, причина есть.

- Ну, хорошо, присылай.

Нугин еще не приехал из командировки, а Шишков уже звонит:

- Ты чего там, меня подставляешь? Меня по телефону так пропесочили, что я весь в брызгах.

- Причем тут я? Ты сам себя подставил и забрызгался, наверное, сам. А я твоего Нугина во всю двигаю.

- Ты его не двигаешь. Ты его уже задвинул. Вот что, бери его заместителем главного инженера. Оформляй своим приказом.

- Слушаюсь товарищ Генеральный директор. Баш на баш, мне нужно ваше согласие на назначение Хилова.

- Черт с тобой. Молись Богу, что ты мне друг.

Так Хилов стал главным инженером, а Нугин - его заместителем.


За трезвый образ жизни


Однажды мне, директору СКБ РИАП, позвонил заместитель директора по кадрам Завода РИАП Окенчиц.

- Павел Павлович, тут к нам кандидат наук пришел. На работу просится. На любую. Я решил вам позвонить.

- Спасибо, сейчас выйду.

Я зашел в кабинет к Окенчицу.

- Где этот кандидат?

- Тут, в коридоре. Полуяхтов фамилия. По моему алкаш.

Я вышел в коридор. Около камеры хранения стоял высокий, сухой, изможденный мужчина с серым лицом.

- Полуяхтов? - спросил я.

- Да, я Полуяхтов.

- Я Шаров Павел Павлович, директор СКБ РИАП. Что за обстоятельства привели вас сюда?

- Работать хочу. Измучился.

- А где раньше работали? Почему ушли?

- В НИРФИ работал. Уволили за пьянство.

- Ну, спасибо, что не выдумываешь. Встретимся завтра. Вот мой рабочий телефон.

Я узнал у Полуяхтова, в каком отделе он работал, его домашний адрес, просил его завтра позвонить мне в первой половине дня. Пришел в свой кабинет, набрал номер НИРФИ, пригласил к телефону начальника лаборатории, в которой работал Полуяхтов и попросил его рассказать мне, что же случилось с этим человеком. Начальник лаборатории, как мне показалось, сочувственно относился к своему бывшему работнику.

- Парень хороший. Защитил кандидатскую диссертацию по антенным системам. Жена, два ребенка.

- Так что же случилось?

- Да как в Париже. Ищите женщину. Влюбился в артистку. Оставил жене и детям квартиру, ушел к артистке. А та по гастролям, по гастролям и, в свою очередь, оставила его. А скорей всего не оставила, а изменила. Вот он и опустился. Сразу.

- В чем это выразилось?

- Да в том, что пить начал, беспробудно. Ночует по вытрезвителям, на работе перестал мышей ловить.

- И как долго вы его терпели?

- Да года полтора. Когда ясно стало, что толку не будет, уволили.

- Давно?

- Да уж месяцев пять-шесть.

Когда работа кончилась, у меня неожиданно возникла мысль: "а чего тянуть? Что, если к нему сейчас зайти? Адрес-то у меня есть". Пошел. Пятиэтажный дом, третий этаж. Вот квартира, хрущевка. "А это что?" Во входной двери, там, где должен быть внутренний замок, зияет большая круглая дыра. Дверь, естественно не заперта. Не чем. Постучал. Ответа нет. Вошел. Я уж не помню, что я произнес, то ли "Мать честная!", то ли "Эх ай, ай!", то ли "е, мое". То, что я увидел, меня поразило. В однокомнатной квартире по центру комнаты стоял деревянный стол с ободранными ножками, на столе, почти в рост человека, стоял Мефистофель из черного пластилина. Жуть! Справа металлическая кровать с матрацем, но без подушки и без простыни. Под кроватью множество пустых бутылок из под красного. Я заглянул на кухню, в ванную. Везде запустенье, никого нет. Посидел на матрасе и принял единственно правильное решение - лечь на матрас и поспать. Спал я часа два. На улице потемнело. Ждать больше бессмысленно - сегодня на радостях хозяин по-видимому будет ночевать в вытрезвителе. Я вышел на улицу. Вот он! Сидит с какой-то бабушкой и слушает ее таинственный рассказ. А рассказ был о том, что к тебе, дорогой мой, пришел кто-то, наверно из милиции и вот уже часа два, как сидит и не выходит.

- Вышел, вышел уже - сказал я.

Старуху как корова языком слизнула, а мы с Полуяхтовым вернулись в его "хоромы".

- Квартира-то чья? - спросил я.

- По наследству досталась. Жить то было не где. Я у матери и прописался. А теперь она в деревню уехала. Теперь я здесь хозяин.

- Да, силен хозяин!. Так что будем делать?

- Ради Бога, Павел Павлович, готов на любую работу. Жрать не на что.

- Хорошо. Беру тебя пока простым инженером на временную работу с окладом сто двадцать рублей. Старайся выползти из этой зависимости. Выползешь - будешь человеком.

- Спасибо, Павел Павлович, буду стараться.

И он начал стараться. По его просьбе мы выделили ему небольшой аванс, а через пару дней получили уведомление о том, что наш работник Полуяхтов побывал только что в медвытрезвителе. Пока мы переваривали это событие, пришла вторая бумага того же содержания. Оказалось, что он за два дня умудрился дважды побывать в медвытрезвителе. Такой резвости мы не ожидали. Это был первый случай в нашей практике. Чтобы подряд два извещения! Теперь по объединению "Кварц", куда входило СКБ РИАП, нас будут пару месяцев полоскать в высших инстанциях и ухохатываться по поводу Полуяхтовского дуплета в низших. Я пригласил Полуяхтова и показал ему две бумажки. Он выглядел пришибленным и несмотря на то, что был выше меня ростом, он тоскливо посвечивал взглядом, как будто снизу.

- Товарищ Полуяхтов, по моей вине вы опозорили СКБ. Я вас увольняю.

Через пару дней мой телефон гудел от звонков. Звонила бедная, расстроенная мать, звонила жена, которой нужны были алименты, и, наконец, звонила артисточка. И все просили за Полуяхтова. Я остановился на его второй, гражданской жене, артистке.

- Вот что - сказал я ей - я могу взять его снова на работу, но с одним условием, чтобы вы приняли в его судьбе непосредственное участие. Если у вас получится, то со временем он будет высокооплачиваемым специалистом.

- Павел Павлович, я виновата перед ним, я пыталась вернуть его, но он уже заболел алкоголизмом, и у нас ничего не получилось. Я попытаюсь.

- Хорошо, будем вместе бороться за него.

Договорились. Я снова принял его на временную работу и он, в порядке благодарности, снова подарил нам дуплет из двух извещений из вытрезвителя. Я снова вызвал его.

- Вот приказ о твоем увольнении. Через два дня ты будешь уволен. Я отдам тебе этот проект приказа после завтра в обмен на бумажку о том, что ты находишься на учете врача нарколога. Мы проконтролируем процесс лечения.

Полуяхтов продержался целый месяц. Участие артисточки оказалось бесполезным. Любовь уже сгорела в пьяном угаре. Через месяц он снова загремел в вытрезвитель. Тогда я ужесточил свои требования.

- Ты придешь сюда на работу только с "торпедой", вшитой в твой организм. "Торпеда" - это серьезное решение и опасное. Можешь, нарушив трезвый образ жизни, потерять саму жизнь. Выбирай. И он выбрал - пришел к нам с вшитой "торпедой".

Не знаю, как бы он справился со своим недугом, только помогла ему одна наша молодая женщина инженер, мать одиночка. Она пригрела Полуяхтова, а потом взнуздала его по полной программе. Какое-то время они проработали у нас, а потом оба ушли в другую фирму. Ушел Полуяхтов от нас уже в должности ведущего инженера. Но я не очень сожалел о потере этого кадра. Алкогольный угар иссушил его мозги, и он уже не представлял собой того перспективного ученого, каким был когда-то в НИРФИ.

Недавно, после грандиозных событий по разрушению производственной базы могучей когда-то страны, когда завод РИАП - завод оборонного значения - превратился в торговый дом мебелью и прочими бытовыми товарами, я увидел кандидата ткехнических наук Полуяхтова на рынке Советского района. Ему пригодились в жизни способности художника. Он торговал раскрашенными глиняными свистками и другими незамысловатыми игрушками.

- О! Привет. Как жизнь?

- Здравствуйте, Павел Павлович. Как видите, живем.

- Как семья?

- Прекрасно.

- С кем? С первой, второй или третьей?

- С третьей, Павел Павлович. Первая мне не простила, вторую не простил я, а третья - она молодец, подняла меня.

- А как с зеленым змием?

- Спасибо, Павел Павлович, с тех пор я трезвенник.

Мы попрощались, пожелав друг другу успехов в этом видоизмененном мире.


Второй случай почти аналогичного содержания произошел с еще одним кандидатом наук, только химических, с Алексеем Кузнецовым. Этот толстенький человек, небольшого роста, в очках, встретил меня в проходной завода и дрожащим голосом стал умолять меня хотя бы временно взять его на работу. Руки у него дрожали, сам он постоянно вздрагивал, был потным и несобранным. Я попросил рассказать мне историю его падения.

- Да не было никакого падения. Меня просто подставили. А сейчас я прямо из больницы. Вот у меня руки и дрожат.

- А почему попал в больницу?

- Да мне по голове бутылкой треснули, вот и попал. Вышел из больницы, а меня уже уволили.

- Ну-ка, поподробней. Пойдем в кабинет, там и расскажете.

И я услышал детективную историю прогрессирующего научного работника, без пяти минут доктора химических наук. Оказывается, он, уже достаточно взрослый человек, тридцати пяти лет от роду, до сих пор еще не женатый по причине полного погружения в науку, кандидат химических наук, старший научный сотрудник Института Химии Академии Наук, автор более трехсот научных статей и изобретений, в последнее время начал увлекаться женщинами, а вернее женщиной. Женщина эта была директором кинотеатра "Современник" на улице Бекетова, и звали ее Галей. Если у Алексея предысторий в делах интимных не было, то у Гали они были. И одна из этих предысторий явилась однажды домой к Гале в лице офицера КГБ средней степени звездности. Явился он и увидел, что за столом у Гали сидит какой-то кругленький чмырь, интеллигентного покроя, пьет такой сякой наглец с ней водку и деликатесом закусывает. В процессе выяснения отношений звездатый КГБшник понял, что его место здесь занято интеллигентом и, в порыве выражения отрицательных эмоций, переходящих в бурное возмущение, он, как человек непосредственный, не нашел иных средств выражения своих расстроенных чувств, как треснуть по башке наглому интеллигенту недопитой бутылкой. Бутылка треснула и раскололась. Голова только треснула. Опасаясь, что интеллигент, очнувшись в больнице, чего доброго, начнет искать правду, звездатый решил предупредить эти поиски, показав тем самым, что там где эту правду ищет интеллигент, ее быть не может. В Институт Химии из закрытых инстанций поступило жесткое письмо о том, что такой сякой старший научный сотрудник Кузнецов А.А. есть пьяница и дебошир, позорящий честь и достоинства Советского ученого и что с него необходимо немедленно снять вторую форму допуска к секретным работам.

Кузнецов Алексей долго пролежал в больнице, а когда вышел, то оказалось, что он лишен допуска к секретным работам. В том числе и к своим. В довершение всего, ему показали приказ, из которого следовало, что пока он лежал в больнице, его уволили из института. Детектив! Я попросил подойти ко мне с Галей. Пришли. Галя подтвердила все сказанное.

- А почему вы простили этого мерзавца? Есть комитет народного контроля, есть Политбюро ЦК КПСС. Я готов принять вас на работу пока в должности старшего инженера с окладом в сто сорок рублей, а вы начинайте искать правду.

- Нет, Павел Павлович. Наша перспективная задача уехать отсюда подальше. Начнем жизнь сначала.

- Хорошо. Дело ваше.

Алексей Кузнецов оказался никакой не алкаш. Работал энергично, и вскоре стал у нас ведущим инженером, руководителем группы по разработке медицинской техники. Прошло время, и вот Алексей у меня в кабинете.

- Простите, Павел Павлович, я договорился с руководством ВУЗа, института рыбной промышленности в Астрахани. Они предлагают мне должность профессора.

Провожали Алексея Кузнецова и Галю у нее на квартире. Из гостей были я, да его друг, детский врач с Автозавода с запоминающейся фамилией Душкин. Из знакомых персонажей не было только КГБшника. Через некоторое время счастливая семья Кузнецовых написала мне письмо с благодарностями. Оказывается, Алексей защитил докторскую диссертацию, стал заведующим кафедрой, и приглашал мою дочку учиться в институт рыбной промышленности. Дочка моя отказалась от заманчивого предложения Алексея. А я, прочитав это письмо, задумался. "Конечно, может и не было ни какого КГБшника, и история, которая произошла на самом деле, была совсем другая, не на столько детективная, как преподнесла мне ее ныне счастливая пара. С другой стороны, а может и был такой КГБшник, поскольку в любой семье не без урода, и тогда возникает естественное желание показать бы этому КГБшнику средней звезданутости письмо счастливого семейства, а еще лучше звездануть бы ему по башке недопитой бутылкой, да и посмотреть, что расколется, а что только треснет".


Показал


На реке Керженец в двенадцати километрах от Семенова, около деревни "Взвоз" расположена турбаза "Лесная сказка" завода РИАП. Порядка сорока одноэтажных и двух- этажных домиков, большая столовая, клуб с кинотеатром, бильярдом, лодочная станция, русская баня, сауна. Базу можно было бы назвать хорошим домом отдыха, поскольку в отличии от турбазы, отдыхающий там ничего сам не делал. Ему готовили трехразовое питание, обеспечивали всем необходимым, в том числе и экстренной медицинской помощью. Когда я еще был главным инженером СКБ РИАП, я часто отдыхал на этой базе. Мне понравилось это место и рядом с турбазой завода мы, то есть СКБ РИАП, построили свою базу. Возражений со стороны завода не было, поскольку работали мы в паре по единому плану разработок, освоения и серийного выпуска новой радиоизмерительной техники.

Вскоре я стал директором СКБ РИАП и благодаря этой базе смог добиться ста- процентного обеспечения всех желающих отдохнуть в санаториях, домах отдыха и на нашей турбазе. А те, кто хотел отдохнуть во время отпуска у себя на даче, получали дополнительную отпускную премию. Все были довольны.

Однажды жарким летним днем весь состав отдыхающих на базе работников СКБ собрался на большой песчаной косе в районе изгиба реки Керженец. Загорали. В десяти-пятнадцати метрах от берега я нырял и ползал по песчаному дну реки. Я вообще любил и до сих пор люблю понырять. Получилось так, что я встал на дне реки на руки, так что ноги по колено торчали из воды. Мне показалось это смешным. Я решил встать в воде на руки, так чтобы ноги торчали из воды и почесать одну ногу другой. Чтобы привлечь внимание к трюку своего первого помощника - главного инженера СКБ - Хилова Владимира Павловича - я встал на дно ногами и крикнул:

- Хилов! Хилов!

Хилов смотрел в другую сторону.

- Хилов! - повторил я.

Вся публика, человек сорок загорающих работников СКБ, в том числе и Хилов Володя, повернулась к своему директору и с интересом стала слушать, что он хочет сказать или вернее крикнуть. И я крикнул:

- Смотри! - и подпрыгнул, переворачиваясь вниз головой.

Таким образом, я показал своему коллективу то место, на котором обычно сижу. Но весь конфуз был в том, что когда я выпрыгивал из воды, чтобы нырнуть, с меня слетели плавки. Господи! Что я им показал?!... Аплодисментов не было. Публика озадаченно молчала. Я нырнул в воду и понял, что выныривать мне никак нельзя, во всяком случае - живым. Посрамленный я лихорадочно заработал руками и ногами, отплывая под водой подальше от того места, где продемонстрировал глубокое уважение к своему трудовому коллективу. Вынырнул я за поворотом, тихонько спрятался за кустами и стал наблюдать. Коллектив, включая моего первого заместителя Хилова, а также мою дорогую жену Галочку, внимательно смотрели туда, где я им всем только что показал нечто, что их очень озадачило.

- Что он нам хотел этим показать? - недоуменно спросил один из инженеров.

- Что хотел, то и показал, - ответил ему умудренный опытом сантехник - начальству видней, кому чего показывать.

Они ждали продолжения шоу. Я подошел к Гале сзади. Она обернулась.

- Ты что, сдвинулся?

- Нет, а что?

- Че ты там изобразил?

- Ничего я не изображал. Я вон там был - на дальнем пляже.

Отдыхающая публика повернулась ко мне. Те, кто поверили моим словам, о том, что я только что подошел к этому пляжу, так и остались в загадочном неведении, а те, кто все понял, сделали вид, что так ничего и не поняли.


Культурное место


После какого-то важного совещания в главке, мы, то есть я - директор СКБ РИАП, Вопилкин - директор опытного завода ГНИПИ и Владимир Михайлович Осокин - главный инженер этого завода, движимые глубокими впечатлениями этого совещания, прогуливались по улицам Москвы. Чувство выполненного долга переполняло нас. Чего-то хотелось. До поезда в Горький еще очень много времени. Нас трое, а это число волшебное. Оно наводит на определенные мысли. И мысли эти созрели. По дороге мы зашли в магазин. А там, как говорится, было. Мы взяли... одну, подумали и взяли еще одну, взяли закуски и пошли. Куда пошли, не решили. Просто пошли. Вопилкин, как самый старший из нас, сказал:

- Надо бы найти какое-нибудь культурное место.

- Надо бы - согласился я.

- Надо, надо бы - повторил Осокин.

Гуляем, посматриваем по сторонам. И вдруг я увидел то, что нам было нужно.

- Культурное? - переспросил я.

- Культурное - подтвердил Вопилкин.

- Так вот оно - показал я на красивое здание. - Консерватория! Есть ли на свете более культурное место?

- Нет на свете более культурного места - ответил Вопилкин.

- Нет, и не может быть более культурного места - повторил Осокин.

- Арендуем? - спросил я.

- Арендуем - весело согласился Осокин.

- Только с кормы - назидательно произнес Вопилкин - иначе нас милиционеры загребут в какую-нибудь оркестровую яму.

Мы вошли во двор консерватории. Там было много деревянных тарных ящиков. Часть из них быстро превратилась в большой праздничный стол, часть - в стулья. И мы начали произносить тосты. Первый тост был за консерваторию.


Карусель на Жигулях


Мои товарищи говорили мне, что уже осень, и вот-вот грянут заморозки. Надо шипованную резину на жигуленок ставить. А мне все было некогда. Дождался. Прихватили заморозки. Я выезжаю из гаража, мой путь под горку от Верхних печер до первого микрорайона и далее. Еду. Впереди метров за пятьдесят автобус. Его бы надо обойти. Автобус тормозит на остановке, а перед ним светофор показывает красный свет. Пешеходы переходят шоссе. Торможу. Никакой реакции - жигуленок продолжает двигаться как по маслу. Альтернативы две: или врезать в автобус, или уйти под красный свет на обгон и, чего доброго, сбить какого нибудь пешехода. Во, ситуация! Справа металлический забор с небольшим снежным сугробом. Решение принято: таранить забор. А автобус уже рядом. Из него выходят последние люди. Резко поворачиваю руль вправо, в забор. И вот чудо! Я ничего не понимаю. Передо мной как на карусели вертится земля, дома, улица. Наконец, удар задним капотом в забор и тачка встала. Лицом туда же, в сторону автобуса. Встала рядом с задней дверью, прокрутив плоскостное сальто на шоссе. В заднюю дверь входят пассажиры. Последняя пассажирка, плюнув в мою сторону, произносит:

- Хулиганье! Носятся как оглашенные, того гляди раздавят, дьяволы.

Зажигается зеленый свет светофора, автобус трогается, а я медленно прихожу в себя, и думаю: "дуракам везет".


Считай, считай! Умножай, умножай!


Всякий раз, когда к нам в Нижний Новгород приезжал президент Ельцин, я попадал на своих Жигулях шестьдесят первой модели, в какую нибудь переделку. Уж лучше бы он сюда не ездил. "Ездиют тут всякие!" Но ведь ему об этом не скажешь. Чего доброго обидится и действительно больше не приедет, пропадем ведь без него. А то, чего доброго, даст команду ноги переломать, чтобы я больше вообще к машине не подходил и к нему с глупыми претензиями не приставал. Шутка! Но высказать ему кое что конечно мечталось. Что поделаешь? Мечтать не запретишь.

Так вот о переделках. Когда он, этот президент, приехал к нам впервые, все светофоры в городе были отключены, а на перекрестки высыпало несметное количество регулировщиков - милиционеров с полосатыми палками. А мне как раз вздумалось выехать на жигуленке в нижнюю часть города, в Канавино. На левом повороте, с улицы Краснофлотской к съезду, столпотворение. Светофора нет, а регулировщик куда-то убежал по надобностям.

Я сходу въехал в поворот, да тормознул, поскольку поперек выстроилась вереница машин. Сзади трамвай приближается. Я задним ходом обратно. Бух! Мой новенький жигуленок чего-то поцеловал задом. Выхожу. Рядом стоит старенький Москвич с покоробленным капотом и разбитой фарой. Номер с одного болта сорвался и болтается как маятник. Из Москвича вышло несколько человек, в том числе - водитель.

- Откуда ты взялся? Тебя же не было - удивился я.

- Откуда, откуда. Глядеть надо.

Я посмотрел на свою машину. Ни одной царапины. Только фонарь заднего освещения треснул.

- Ну что - говорю - давай убытки считать. Чего стоишь? Считай, считай!

Тот начал перебирать детали, требующие замены.

- Соcчитал?

- Да.

- А теперь умножай, умножай!

- Чего умножать?

- Сколько получилось, столько и умножай.

- А во сколько?

- Ну, хотя бы, в два раза умножай. Умножил? Сколько получилось?

Я отсчитал полученную сумму.

- Прости, друг. На вот, держи. И - разъехались, ладно? Иначе появится инспектор и снова начнет считать. Тогда может меньше получиться.

- Почему?

- Потому, что он умножать не умеет, он только складывает и вычитает. Ну, согласен?

- Согласен - сказал водитель, взял деньги, прицепил на место болтающийся номер, и мы разъехались.


Ох, уж эта Галочка!


В другой раз, когда к нам в Нижний Новгород приезжал президент Ельцин, моей жене Галочке как раз захотелось на Средной рынок. Поехали. Все дороги перекрыты. Кое- как наш жигуленок добрался до рынка, а рынок, естественно, не работает. Кто же позволит ему работать, если в городе работает президент? Пришлось возвращаться. А как, не понятно. Нелегкая занесла меня на машине в парк Кулибина с целью добраться по пешеходным дорожкам поближе к дому. Я весь в напряжении. А Галочка капризничает. Мало того, что она, из-за какого-то президента, что-то там не купила, так еще и домой не может попасть. Очередной всплеск ее эмоций я как-то непроизвольно прервал грубым толчком, поскольку отвлекаться мне было ну никак нельзя. Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения моей страдалицы. Ладно - президент ограничивает ее свободу передвижения. Это как-то понятно. У него работа такая - ограничивать, если ты простой человек. Так еще и собственный муж локтями толкается. Галочка открыла дверцу и ушла, как мне показалось, в слезах. Я конечно в затруднении - толи за Галочкой бежать, то ли обойдется. "Машину то не оставишь на дороге. Она сама домой не дойдет и, того гляди, будет арестована многочисленными блюстителями порядка. А Галочка дойдет".

Вот так я и решил пробираться домой, обходя кордоны на своей машине. Приехал. Жду. Час жду, два жду, три жду. "Все! Пошла, подавать на развод. Сейчас бы разогнаться на жигуленке и врезать в какую-нибудь кирпичную стенку!" Сел в машину и поехал по улице Ванеева вниз к мосту. Нервы на взводе. На перекрестке с улицей Панина взбрело повернуть направо, чтобы забежать в молочный магазин. Крутнул руль вправо и... удар в правую подвеску. Мою голову так тряхнуло, что она загудела. От травм спас ремень. Мою машину отбросило в сторону. ГАЗ-33 с визгом тормознул около автобусной остановки. Толстый бампер ГАЗ-33 был погнут как жестянка. У моего жигуленка передний капот и передняя правая дверка всмятку. Остальная часть правой стороны машины деформирована. Переднее, правое колесо развернуло на девяносто градусов. Оказалось, что я крутанул вправо со второго ряда, а по первому мчался со скоростью километров восемьдесят в час ГАЗ-33. Я был уверен при повороте, что справа никого близко не было. Значит, скорость у него была приличная.

Тут же появился инспектор ГАИ , уже знакомый мне армянин по предыдущим мелким дорожным событиям.

- Что случилось?

В это время у меня появилось много защитников. Не понимая в правилах дорожного движения, бабушки-старушки начали галдеть, как этот вот грузовик врезался ни в чем не виновного жигуленка. Я немного очухался и признался инспектору.

- Слушай, я ехал по второму ряду. Дорогу перебегала старушку. Пришлось сосредоточить на ней внимание и уйти на первый ряд. Таким образом, я поднырнул под грузовик.

Я, конечно, понимал, что начни я этот поворот секундой раньше, грузовик врезал бы мне не в переднюю подвеску, а в правый борт по полной программе, и от меня и от моего жигуленка остались бы одни ошметки.

Инспектор принял мои объяснения и предложил нам разбираться самим. Водитель грузовика был непротив. Подсчитали затраты на замену бампера, на работу по замене, я добавил еще - за моральный ущерб. Я сбегал за деньгами домой, мы рассчитались, дотащили мой жигуль до моего подъезда, и я стал подробно изучать проблему восстановления машины.

Смотрю, вдалеке замаячил силуэт моей Галочки. Подходя к подъезду, она демон-стративно отворачивалась от меня, не замечая при этом состояния машины.

- Галочка, подожди,... на меня можешь не смотреть. Ты на машину посмотри. Галочка хотела фыркнуть, повернулась ко мне и... проглотила фырк. Я увидел, что глаза у женщины могут увеличиваться в два раза без всякой косметики. Все ее переживания последних часов вылетели у нее, как из лопнувшего пузыря. Зато все ее существо наполнилось ахами и охами по поводу растерзанной машины.

- Кто это тебя так?

- Как кто? Президент, понимаешь.

- Как это?

- Да вот так. Хотел покончить жизнь самоубийством - не получилось. Управлять транспортом, Галочка, дело серьезное, требует спокойствия и сосредоточенности, а для того нужно, чтобы ты на меня, моя хорошая, не обижалась


Перебор


Я, если честно признаться, никогда не считал большим удовольствием выпивку. Причина тому - печень. Мои товарищи на следующий день после возлияний норовили похмелиться, а я, извините за выражение, изображал графа де Блюи, но компания есть компания и мне очень часто приходилось набраться до высшей кондиции.

Георгий Дмитриевич Лощаков был один из ведущих специалистов НТО шестого главка МПСС. Это был человек, четко представляющий конъюнктуру в вопросах не только развития техники в нашем и других министерствах, но и в вопросах меняющихся взаимоотношений между службами и министерствами. Он четко угадывал в наших годовых планах главное звено, на которое следовало обратить внимание. Он же определял объемы финансирования той или иной работы в зависимости от побочных потребностей предприятий, например, потребностей перспективного развития со скрытым финансированием. Я помню, как одну из работ отдел хотел поручить нашему СКБ за двести пятьдесят тысяч рублей. Затем передумали и поручили ее за пятьсот тысяч более крупному СКБ Дмитрия Ивановича Филатова. В конце концов, работа досталась одному из отделений Центрального института по радиоизмерительной технике ГНИПИ за два миллиона пятьсот тысяч рублей. Такой была экономика. Если бы мне давали эти деньги за эту работу, я бы не взял, так как при наличии лимитов на зарплату, численности и утвержденной средней зарплаты мне бы просто некуда было девать деньги. А создавать на предприятии условия безделья было бы не в интересах, в том числе и директора предприятия. Оно, это предприятие, должно энергично работать. Что касается ГНИПИ, то у него было огромное количество вновь созревающих направлений, которые надо было подпитывать по внутреннему плану.

Итак, Георгий Дмитриевич был ценным кадр, и мы его уважали. Ходить по ресторанам он не любил, поэтому я и решил однажды зайти к нему домой с соответствующей выпивкой и закуской.

Я поставил на стол бутылку сухого вина для его жены, бутылку коньяка для нас и сказал:

- Шнапс.

После третьей рюмки Георгий Дмитриевич вытащил из бара керамическую бутылку.

- Это разве шнапс? Вот это шнапс, так шнапс.

Попробовали. Оказалось - спирт. Меня очень быстро понесло на подъем настроения. А в этом случае я становлюсь очень веселым и непосредственным. После очередной рюмки я вскочил, открыл бар и вытащил оттуда коньяк выдержанный "КВ".

- Вот это - говорю - у тебя шнапс! Ну-ка давай попробуем.

И мы стали пробовать. Выпробовали всю бутылку. Я почувствовал легкое головокружение. "Значит, хватит" - подумал я. Но было уже поздно - уже "хватило".

Мы долго прощались с Георгием Дмитриевичем, он меня благодарил за то, что я самый непосредственный мужик. Я его - за то, что он самый умный и гостеприимный мужик. В конце концов, я уехал. Вот он, Курский вокзал. Вот он, билет на поезд у меня в кармане. Но поздно - поезд ушел. Следующий - утром. Стал звонить в справочное аэрофлота. Самолет летит через сорок минут. Поздно. Следующий - утром. Все! Остается только ждать. А ждать невозможно - выпил лишнего. Пока метро работало, доехал до метро "Комсомольская". Стучу в гостиницу "Ленинградская". Не пущают. Показываю свою красную книжку - пропуск в Министерство - все равно не пущают. Туда пускают только по блату или по направлениям высоких инстанций. Вернулся. Сел в зале ожидания в надежде заснуть. Не получается - трещит голова. Выхожу на свежий воздух, сажусь на скамейку. Полегчало, вот-вот засну, но надо быть начеку: а вон и замаячил синий маячок. Милиция! Сейчас заберут. Убираюсь снова в зал. Итак, замкнутый круг: в зале можно заснуть, но трещит голова, на улице легче, но "моя милиция меня стережет". Вот мученье! Но должен же быть выход. Так вот он!!! В углу зала ожидания стоит огромный самовар размером с небольшую цистерну. Из нее днем чаем торгуют. Не может быть, чтобы все выпили. Открыл кран. Точно - льется, горячая. Пошел искать какой-нибудь сосуд. Причем тут какой-нибудь? Вот он - самый обычный, граненый стакан. Лежит себе брошенный после выпивки и ждет меня... тоже после выпивки. Вымыл я в горячей воде этот стакан и стал пить горячую воду. Сразу стало легче. Сколько я выпил стаканов, я не помню, только у самовара, по-моему, не убавилось.

"Вся жизнь борьба" - вспомнил я поговорку и добавил - "а самая тяжелая борьба с зеленым змием".


Аналогичный случай произошел со мной, после того, как мы с начальником научно-технического отдела главка Борисом Ефимовичем отметили очередное событие в деятельности СКБ РИАП. Я тогда был главным инженером СКБ и мы с Борисом Ефимовичем договорились что, поскольку у меня поезд уходит в двадцать три пятьдесят, то можно пропустить по паре рюмок в каком-нибудь ресторанчике. Решили провести это мероприятие в ресторане железнодорожного вокзала. Взяли бутылку коньяку, выпили, закусили, и тут я решил, что правильней будет, если я провожу Бориса Ефимовича до дома. За одно и поговорим по дороге. Тем более, что время у меня оставалось до отхода поезда часов пять. Борис Ефимович жил около гостиницы "Советская", рядом с метро "Динамо". По дороге попалась рюмочная. Дают по сто грамм и бутерброд. Выпили, закусили. А мне вдруг есть страшно захотелось.

- Дайте - говорю - еще пару бутербродов.

- Не даем - отвечают - только в комплекте с водкой.

Пришлось брать с водкой. Съел бутерброды. Но водку-то не выливать. Опять выпили, но уже без закуски. Борис Ефимович начал покачиваться и рассказывать мне, что вот сейчас он придет домой и ему надо будет изобразить из себя голодного волка, чтобы жена не заподозрила, что он где-то выпил и закусил. А сам вот-вот танец Лумба-Мумба затанцует.

Проводил я Бориса Ефимовича до подъезда и пошел к метро "Динамо". Время до отхода поезда три с половиной часа. Иду и вижу, что пешеходная дорожка все круче и круче норовит повернуть то вправо, то влево. "Ого!" - думаю - "в метро-то меня и прихватят, а в кармане красная книжка, где написано, что главный инженер...был". Вспомнил, что, уходя от дома Бориса Ефимовича, я видел ряд металлических гаражей. "Вот там и надо пересидеть часа два-три, пока не приду в нормальное состояние". Нашел гаражи. Опустился рядом с деревом и... отключился. Проснулся с явным желанием встать. Но встать не удавалось. "Желание-то у меня есть" - вспомнил я известную фразу из итальянского кинофильма. Уцепился за дерево, поднялся, отцепился. Дерево пришло в движение и треснуло мне по лбу, потом отлетело в сторону. Вселенная кружилась, но мысль работала четко. Я взял горсть снега и стал тереть им лоб, виски, шею. Постепенно вращение Вселенной прекращалось и вот, наконец, она остановилась. Я увидел дерево, склонившее надо мной свои сухие ветки, как бы извиняясь за нечаянный удар по моему распухшему лбу. Я привел себя в порядок, еще раз умылся снегом, утерся шарфом, и посмотрел на часы. Оставалось пятьдесят минут до отхода поезда.

- Пардон мадам, - сказал я бродячей собаке, с любопытством рассматривающей меня, и походкой культурного интеллигента двинулся в сторону метро, не замечая мокрого пятна на полах моего пальто, оставленного по-видимому лохматым ухажером этой самой собаки в порядке показательного выпендривания перед ней и пренебрежения к валяющимся на их территории гомосапиенсам.


Непредвиденная остановка


Процесс согласования и утверждения плана разрабатывающего предприятия в Шестом Главном Управлении нашего родного Министерства Промышленности Средств Связи часто заканчивался застольем в каком-нибудь ресторане с участием прекрасно знающих друг друга будущих его исполнителей и технических работников научно технического отдела главка.

На этот раз мы втроем, я, начальник этого отдела Борис Ефимович и ведущий специалист отдела Георгий Дмитриевич, ехали в такси в ресторан гостиницы "Советская" рядом с метро "Динамо", предвкушая прелести вкуснятины и хороших грузинских вин и армянского коньяка. И вдруг движение остановилось.

- В чем дело? - спросили мы таксиста.

- Вот в душу мать! Теперь минут пятнадцать простоим - ответил таксист.

- Что-нибудь случилось?

- Да, ничего не случилось. Просто в это время обычно новый секретарь горкома партии Ельцин проезжает здесь. Домой, значит. Вот все движение и перекрыли. Ждут.

- Ну, а если этот самый ваш новый секретарь горкома задержится где-нибудь? В туалете, например. Мы его так и будем ждать, пока его не прошибет?

- А черт его знает. Он, говорят, тот ли еще ходок. Может где и в другом месте задержаться.

И мы стали молиться, чтобы этого самого нового секретаря горкома побыстрей прошибло, и нигде не задерживало. По крайней мере, сегодня.

Вспомнил я этот фрагмент из жизни, когда в борьбе за "демократические преобразования", вкупе с борьбой за президентский пост, господин Ельцин Борис Николаевич начал вдруг ездить вместе с остальными, такими же тружениками, как он, в трамваях и троллейбусах. Не мешая при этом таким же, как он, труженикам ездить по центральным улицам Москвы на такси по ресторанам.

Когда я рассказывал этим труженикам про историю с перекрытием движения на центральных улицах Москвы, мне никто не верил. И только потом, когда трудящиеся выбрали такого же, как они, господина Ельцина в президенты, он перестал ездить вместе с ними на трамваях и троллейбусах. А вместо центральных улиц в Москве он перекрыл кислород этим самым труженикам, превратив интеллектуальную часть населения в бомжей, а вороватых бездельников, промышлявших ранее незаконными торговыми операциями, в олигархов. Вот тогда мне, наконец, поверили. Но было уже поздно. Сберкнижки опустели, и ездить на такси стало не на что. Тем более - болтаться по ресторанам.


Вдогонялки с возрастом


Не выпрыгивай из штанов


Однажды, когда мне было уже сорок пять лет и я был начальником лаборатории микроэлектроники в СКБ РИАП, я решил выставить от лаборатории несколько человек на соревнования по заводу РИАП. Кросс в лесу. Ребята заскучали и стали прятаться друг за друга. Тогда я сказал:

- Хорошо, побегу я, а вы за мной. Халтурить не разрешаю. Разрешаю меня обогнать.

Собрались в Щелковском хуторе человек двадцать, в том числе четыре человека наших. Бежать два круга по лесу метров по пятьсот. Чтобы не топтаться в толпе, я бросился вперед. Первый круг проскакал первый. Без тренировок стало тяжело. Сбавил. На финише меня обошел Саня Любимцев - наш, СКБ вский. По окончании забега я зашел за кусты, чтобы отдышаться. Стал откашливаться - кровь. Вот что значит предупреждение врача - не выпрыгивать из штанов. Камни в легких шевелить нельзя.


Второй случай со мной произошел, когда мне было уже лет под шестьдесят. Мы отдыхали на нашей турбазе "Лесная сказка", расположенной на реке Керженец. Стали проводить соревнования. Старший возраст - 60 метров. Старичье выстроилось. Старт. Я опять вырвался вперед. Метров через сорок схватило левую ногу. Ощутил боль под коленом. Последние двадцать метров проскакал на одной ноге. На финише - то же самое со второй ногой. Вся область обеих ног сзади колен стала на глазах синеть. Отвезли в больницу. Врач сказал, что я порвал кровеносные сосуды. Я сказал врачу, что меня предупреждали, чтобы я не выпрыгивал из штанов. Он ответил:

- Из штанов можно, из себя нельзя.


Прыжок с трамплина


Я сидел у окна (пятнадцати минутный перерыв) и наблюдал, с каким старанием маленький четырехлетний человечек пытается преодолеть на своих малюсеньких лыжах снежный Эверест высотой в полметра. Воспоминания уносят меня в прошлое, когда мы - десяти, двенадцатилетние пацаны осваивали основные премудрости спортивного слалома лыж на горках Щелковского хутора и на так называемой Лысой горе. Прыжками с самодельных трамплинов были увлечены все, кто не боялся хороших затрещин от родителей за сломанные лыжи. Я не боялся, потому что отец был на фронте, а мать работала на фабрике по двенадцать-четырнадцать часов, и у нее не было ни сил, ни времени заниматься такими мелочами, как лыжи. Лишь бы сыты были, да в школу ходили. А лыжи ломались почти каждый день. Мы отпиливали обломанную часть, заостряли укороченную Лыжину лодочкой и, распарив ее над кипящей водой, сгибали. Получалась укороченная лыжина. Вот на этих обрубках в метр длиной мы и бороздили склоны Щелковских холмов.

Самое интересное занятие - кто дальше прыгнет с самодельного трамплина. Всех дальше прыгал один парень с тридцать пятого поселка. Он взлетал в воздух и летел свободно, непринужденно подбоченясь, как будто воздух была его стихия. Были и другие забавы - преодоление естественных препятствий. От города куда-то вдаль через поля текла речка под названием, которое имело явно нецензурный смысл. По ней текли отходы человеческой деятельности. С одной стороны речки была гора и большой снежный сугроб метра в три высотой. С другой стороны, как и следует левобережью, была равнина. Мы разгонялись с горы и прыгали через эту ароматную речку, приземляясь иногда вверх тормашками. Колька Караванов, пацан хилый, но задиристый, по-видимому, струхнул, когда фортуна вынесла его над опасной речкой. Ему наверно очень захотелось вернуться назад, но если так можно выразится, стол отрыва был уже преодолен, и опереться было не на что. Он лихорадочно замахал руками и ногами и, как подстрелянная куропатка, рухнул в вышеозначенную речку. Спасали мы его втроем, выбирая при захвате наименее намокшие части одежды. Колька вылез, отряхнулся и, распространяя амбрэ, заковылял домой.

А потом, потом был еще один интересный случай. Я работал начальником отдела в специальном КБ. К нам в гости пришел мой товарищ - Деньгин Жора - со своей женой Никой. Решили покататься на лыжах. Мы, включая мою жену Галочку, одели лыжи и поехали по перелескам к спорткомплексу на Щелковском хуторе. Покататься с горки. Когда подъехали к горе, я увидел несколько трамплинов. Появилась игривая мысль - прыгнуть. Я понимал, что для того, чтобы прыгнуть, необходимо было, по крайней мере, три условия:

- Надо уметь прыгать.

- Надо иметь специальные лыжи с широким полозом.

- Надо иметь цель: Тренировка, соревнование или еще что нибудь.

Я отвечал только третьему условию. Мне захотелось пролететь над головами моих товарищей и может быть устоять на ногах. Ни специальных лыж, ни умения у меня не было. Справа был настоящий, спортивный трамплин, прыгнув с которого я приземлялся бы по частям. Слева было два маленьких трамплина для тренировки малолеток. Я выбрал тот, который был поменьше, и объявил себя смертником. Жора настроил кинокамеру и приготовился снимать, заняв позицию чуть ниже трамплина и...

И вот мы уже смотрим киносъемку. Здоровый, взрослый самоубийца выходит на исходную позицию ( дрожь в коленках скрадывается шароварами), весело взмахивает рукой (будто ему весело) и набирает скорость. Затем взлет. Вот он уже в воздухе. Выражение лица удивленнодурацкое. Летит, летит, постепенно приобретая положение пловца, прыгнувшего со стартовой тумбочки, затем исчезает из поля зрения камеры и, наконец, мы снова видим что-то шевелящееся внизу, окруженное обломками лыж. Слава богу - шевелящееся. Героический поступок не удался. Удалась неудачная попытка. Повторять дубль было не на чем.


Первые Всероссийские соревнования ветеранов


Зимой 1994 года на стадионе "Динамо" состоялись первые Всероссийские соревнования ветеранов конькобежного спорта. Нижегородская команда формировалась заранее, каждому выдавали спортивный костюм.

До этого в Нижнем Новгороде проводились под руководством мастера спорта Анатолия Фомичева городские соревнования имени Сани Семьина, погибшего в автокатастрофе. Я несколько раз участвовал в этих соревнованиях. С каждым годом вместе с возрастом увеличивались и секунды. После каждого из таких соревнований половина участников долго не могла разойтись. Почти всегда дело кончалось последней дистанцией в подвальчике с бочкой над входной дверью на улице Свердлова рядом с Мытным рынком. Там старые конькобежцы ловко откупоривали бутылки, и начиналась эта самая последняя дистанция. Как-то само собой повелось, что мы оказывались за одним столиком с мастером спорта Иваном Белокопытовым. Я хорошо помню его с тех времен, когда они с экс чемпионом СССР Геннадием Пискуновым накручивали бесконечное количество кругов по сорок секунд круг, поочередно меняясь в качестве ведущих. А теперь Белокопытов, которому на 15 лет больше, чем мне, поглощая стакан за стаканом красное вино (он пил только красное) рассказывал мне, как еще в1935 году он, в составе команды Советского Союза приехал в Финляндию и врезал там всем прославленным конькобежцам на одной из излюбленных ими дистанции 5000 метров. Финны носили его на руках и подарили ему на прощание Хагенские беговые коньки. После этого Белокопытова в СССР долго называли Гаген. В общем, встречи эти возвращали спортсменов в прошлое, и настоящее становилось в этих встречах веселым и счастливым.

В данном случае я засомневался, участвовать ли мне на этих первых Всероссийских соревнованиях ветеранов. Дело в том, что давление у меня было 180-190 на 110, и рисковать своим здоровьем было нельзя. Я взял коньки и вышел на лед покататься и посмотреть, как бегут мои товарищи. Вот бегут молодые, затем постарше и, наконец, мой возраст - выше шестидесяти. Первая пара, вторая...последняя пара. Вдруг я подошел к стартеру и говорю:

- А теперь дайте старт мне.

Стартер узнал меня и дал мне старт. Секундометристы на финише засекли мой старт, но кто бежит, не знали, так как я не был зарегистрирован. Я побежал спокойно, не выпрыгивая из штанов и из себя. Потом мы смотрели кинозапись, и я увидел себя. Все вроде как раньше, только посадка повыше и пленка будто крутится в полтора раза медленнее.

Я пробежал. По радио на стадионе сообщили, что бежал Шаров Павел и результат.

"Интересно, как они меня узнали из будки?" На льду ко мне подошел улыбающийся Заслуженный мастер спорта Кислов, неоднократный участник первенства Мира.

Когда-то мы были свидетелями всесоюзного радиорепортажа с первенства Мира по конькобежному спорту из Японии. В паре с будущим чемпионом мира Гончаренко дистанцию 1500 метров бежал Кислов. Со старта вперед вырывается наш Кислов. Первый круг - лидирует Кислов, второй - его достает Гончаренко. В результате выигрывает Гончаренко. Наши ребята спрашивали потом Кислова:

- Ты чего так рванул?

- А мне задача такая поставлена была - разогнать Гончаренко. Цель-то у нас одна - победа. Наша победа.

Так вот, ко мне подошел Кислов, с которым у меня были общие товарищи.

- Пашка, привет. Это я тебя из судейской будки узнал. Смотрю - в списке нет, а ты бежишь. Ты знаешь? Ты второе место в своей возрастной группе занял. За тобой на третьем месте Фомичев.

"Во как! - подумал я - наступило время, когда я мастеров стал обходить на поворотах ". Я оделся и ушел домой. Пить все равно нельзя. Давление 190 на 110.

Полежал, поворочался.

"А, черт с ним! Пойду". Пришел на "Динамо", а там уже гудят. В свете обыкновенной лампочки горят такие звезды, как неоднократная абсолютная экс чемпионка мира Мария Исакова, абсолютный экс чемпион мира Виктор Косичкин, экс чемпионка мира Наташа Донченко, экс чемпионка СССР среди девушек Наташа Аврова и много, много других. Мне тут же, под аплодисменты, вручили очередную грамоту и сувенир - набор хохломы за второе место по моей возрастной группе.

Я тогда занимался в качестве дестибьютера американской фирмы "Natural life" распространением американской косметики и парфюмерии. Хорошо, что взял с собой несколько флаконов духов. Раздарил.

Я помню, будучи в Москве в командировке, я попал на международные соревнования по конькам. Я видел там экс чемпиона мира голландца Ван Грифта, выдающихся конькобежцев Норвегии, Финляндии, Швеции. И вот, на моих глазах, победив на дистанции 10000 метров, чемпионом стал Виктор Косичкин. Сколько было радости, что я это видел своими собственными глазами. А теперь этот самый Косичкин заплетающимся языком объясняет мне, как надо бегать, чтобы победить, а я должен дотащить его до автобуса, чтобы в целости и сохранности доставить в гостиницу.

А вот, аксакал конькобежного спорта, экс чемпион СССР Петров. Еще в 1941 году он завоевал этот титул и написал книгу, в которой в частности рассказывал, как надо помогать головой, бросая ее в толчке вместе с корпусом, чтобы толчок был мощнее. Он даже рисовал в книге восьмерку, по которой должна перемещаться голова при движении. У него действительно была большая голова. Она казалась еще больше в связи с огромной бородой, как у Льва Толстого. Ему был уже девятый десяток. Он тоже выступал на соревнованиях. Я подошел, поздравил его с успешным выступлением, сказал, что читал его книгу и теперь, увидев его близко, понимаю, почему в книге такое внимание уделено голове. "Для того, чтобы так эффективно работать головой надо иметь такую голову." - сказал я.

Он понял шутку и засмеялся.

Теперь многих уже нет и я благодарен судьбе за то, что она позволила мне лицезреть выдающихся спортсменов и ощутить их дружеское рукопожатие.


Смена декораций


У старого, да малого одна забота. Например, присесть, а потом встать, это уже проблема. Малыша с горшка так и тянет на четвереньки. Так и старый конькобежец - сел в низкую посадку, а встать и, тем более оттолкнуться, уже трудно. Поэтому посадка у ветерана с возрастом все выше и выше. А конькобежец на прямых ногах это уже не конькобежец. Ему еще кажется, что он бежит, а на самом деле он уже не бежит, а движется и с каждым годом все медленнее и медленнее. Он уже не бегает, а ходит, ходит по парку, сначала один, потом с собачкой.

И приходит в голову мысль: а не заняться ли чем ни будь таким, чтобы перемещаться на площади, ограниченной меньшим периметром. Волейбол явно не годится, так как там надо не только мельтешить по площадке, но и подпрыгивать. А это уже перемещение не в плоскости, а в пространстве, что с возросшими габаритами животика очень и очень затруднительно.

А не попробовать ли бадминтон? Игра вообще-то напряженная, по нагрузке что-то между сто метровкой и средней дистанцией в легкой атлетике, но все же терпимо, если не увлекаться и вовремя останавливаться, чтобы отдышаться.

Пришел я в группу мастера спорта Николая Варенцова. Смотрю, а рядом машут ракетками доценты ВУЗов, бывшие производственники и прочий неугомонный народ. Встал на площадку, начал тоже махать. Меня сразу же обозвали лупильщиком. Это значит, что если волан случайно попадает под прямой удар, то я бью так, что лески у ракетки трещат. Но вот незадача - не попадает он, этот волан под удар. То упадет перед сеткой так, что его доставать снизу надо, то улетает в дальний угол и за ним надо бежать сломя голову. И это все - азы. Поизучал я эти азы и, через несколько месяцев, стал на равных играть с некоторыми бородатыми доцентами.

А через год Коля Варенцов, наш тренер выставил группу своих воспитанников на Республиканские соревнования ветеранов этой игры. Конечно, в нашей группе не все были такие новички, как я. Был, например, мой товарищ Леша Зорькин, который играл на уровне первого разряда. Он собственно и привел меня на эти занятия.

Жребий свел меня с каким-то иногородним парнем, значительно моложе меня и по-видимому классом выше. Когда мы разминались, я пару раз въехал ему со свистом воланом , но как потом оказалось, это с моей стороны было демонстрацией глупости. Когда стали играть, он в самом начале допустил ошибку, и я сильным ударом вбил волан, как гвоздь, в свободное место. Один - ноль. Дальше началось какое-то наваждение. Он подбрасывал волан в ближнюю зону и, когда я нагибался его принять ракеткой, волан вдруг сворачивал и уходил в сторону. Непостижимо! Я разгадывал эту загадку до тех пор, пока не наступил конец игры. Счет 21:1. Я так и не успел поиграть. Как потом выяснилось, он подавал мне крученые подачи, когда подброшенный волан летел в мою сторону и неожиданно менял направление полета. Я к этому, конечно, готов не был. Встречи продолжались с другими претендентами, и я активно сопротивлялся, но это было уже не так интересно. Парень, с которым мы открывали турнир, и который расправился со мной, как солдат с яичницей своими кручеными подачами оказался ветеран со спортивными регалиями и в результате занял первое место в этих соревнованиях.

Таким образом, технический уровень и физическая подготовка не позволяли мне быть хотя бы заметным в этом спорте. Да этого мне и не надо было. Зато я был первый парень на деревне, когда мы приезжали с женой, например, в пансионат "Буревестник". Там я выстраивал два-три человека на противоположную площадку и, не производя сильных ударов, выигрывал у них, используя технические азы этой игры.

У меня есть один хороший товарищ Дмитрий Иванович Филатов - директор КБ "Квазар". Так вот, особенностью Димы Филатова было и остается то, что природа наградила его таким отменным здоровьем, что кажется нет такого вида спорта, в котором бы он не преуспел. На велосипеде он был в свое время призером соревнований различного уровня. На лыжах ему не было равных в ЦНИИ-11, где мы вместе работали. Ну и, конечно, не только в ЦНИИ-11. Поднять и уронить бочку с пивом ему не составляло труда, особенно - уронить. Внешне Дима Филатов всегда выглядел спокойным независимо от сложившихся обстоятельств. Двигался неторопливо, но в его движении всегда чувствовалась сосредоточенная мощь и скрытая молниеносная реакция. Я в шутку сочинил двустишие:

Это вот Филатов Дима

Проскочи попробуй мимо.

Говорят, что люди и животные, живущие в одном помещении, становятся похожими друг на друга. Так вот, у Димы был здоровый старый кот, который не позволял никому из себе подобных появляться в непосредственной близости от себя. Однажды на свежем воздухе этот кот пригрелся на груди у Димы Филатова и дремал. Вдруг он заметил нарушителя, неграмотного котишку, случайно забредшего на чужую территорию. Димину любимчику очень не хотелось покидать теплое пригретое место, но принцип есть принцип. И он спрыгнул на землю и нехотя пустился преследовать нарушителя конвенции, самозваного внука капитана Шмидта. Котишка, обнаружив опасность, бросился наутек и молниеносно взобрался на ближайшее дерево. Бежавший за ним блюститель порядка не успел среагировать и врезал лбом в дерево, после чего, мотнув башкой, стал медленно с чувством уверенности в близком достижении цели взбираться на дерево. Когда Дима красноречиво нарисовал мне эту деревенскую картинку, я подумал: "Да, действительно домашние животные иногда очень похожи на своих хозяев ". Уж больно похож был Дима на своего кота.

Однажды, будучи на совещании руководителей предприятий промышленности средств связи, где-то на берегу Черного моря в Краснодарском крае, мы поспорили с ним, кто быстрее добежит во...о...он до того домика. Побежали. Я вырвался вперед. Но при всей его грузности, он разогнал свое тяжелое тело и гигантскими шажищами обошел меня на дистанции.

Он часто похохатывал над моим увлечением коньками:

- Давай, Паша, соревноваться. Ты по ледовой дорожке на коньках, а я по внешнему периметру стадиона на лыжах. И не сомневайся, я тебя сделаю.

- Давай посоревнуемся. Только я тебе дам фору - я на коньках задом поеду.

Так мы шутили, пока не оказались в пансионате "Буревестник". Мы опять заговорили о том кто кого. Я предложил ему сыграть в бадминтон. Он согласился. На разминке он как подготовленный лупильщик дубасил по маленькому воланчику так, что от него лохмотья летели. Перед началом партии я поставил условие - моя фора 13 : 0 в его пользу. Играем до пятнадцати. Начали. Он нырял под сетку и бегал по углам, подставляя мне волан под удары. Счет рос, рос, пока я не поскользнулся, и вот тут он врезал. Этот удар был единственным. Остальное время он ползал под сеткой и бегал из угла в угол. Мы закончили игру со счетом 15 : 14 в мою пользу, естественно с учетом форы в тринадцать очков, которые я ему дал вначале. На его юбилее я читал стихи:

Дай ему велосипед

И в России равных нет,

И, друзья, поверьте мне -

Равных нет и на лыжне.


А совсем недавно он

Львом сражался в бадминтон.

Ну а потом я и это занятие бросил, потом бегал по парку Кулибина, потом ходил, а потом и ходить перестал, даже с собачкой, потому, что собачки у меня нет. Все это теперь в воспоминаниях. В воспоминаниях я снова преодолеваю одну за другой дистанции.

И, знаете? В воспоминаниях преодолевать легче.


Загадочные истории


Несколько слов о непонятном


Мне 74 года. Всю свою сознательную жизнь я много работал. Про таких говорят - трудоголик. Да и сейчас, в эти перестроечные времена, приходится напрягаться. Тем не менее, как, по-видимому, и у многих в этом возрасте, у меня появилось желание оставить какой-нибудь пусть не очень разборчивый след из настоящего в будущее. Речь идет не о тех следах научно-прикладного характера, которые я уже оставил и которые интересны только незначительной части узких специалистов. Речь идет, я бы сказал, о лирическом отступлении от практически направленной деятельности, которая заставляла нас десятилетиями бежать эстафету технического совершенствования, как мы считали, научно-технической базы Коммунизма.

В общем, я начал писать.

Я начал писать рассказы, стихи и даже пьесы. Среди этих рассказов оказались несколько описывающих интересные случаи, происходившие со мной и которые, как я считал и считаю, относятся к загадочным явлениям парапсихологии. Эти события, происходившие лично со мной, побудили меня в свое время прочесть книгу известного ученого Васильева об экспериментах в парапсихологии. Но, во-первых, мне было некогда заниматься этими вопросами, а с другой стороны, эксперименты Васильева с передачей от индуктора к перципиенту изображений треугольников, квадратов, кругов я посчитал как бы "не из той оперы". У меня сложилось впечатление, что мысль, образы не передаются телепатическим образом. Или, правильнее сказать, я за собой этого не замечал, кроме одного случая, когда я непроизвольно угадал имя парня ухаживающего за две тысячи километров от меня за моей девушкой. Один раз, как говорится, не считается. Мои ощущения привели меня к мысли о том, что передается на расстоянии какое-то глубинное напряжение нервной системы, а наше воображение дорисовывает образы.

Те случаи, которые со мной происходили, я никак не мог объяснить с точки зрения случайных, маловероятных явлений. С другой стороны, я как "дубовый" оптимист и мысли не допускал о сверхестественности этих явлений. Для меня все необъяснимое в природе всегда было и есть пока не объясненное. Мне очень было неудобно рассказывать друзьям об этих необъяснимых случаях. Доверял я их только очень близким друзьям, да и то с опаской прослыть или болтуном, или шизофреником.

Одним из тех людей, с которым было легко говорить на любые темы, был член- корреспондент Академии наук Троицкий Всеволод Сергеевич. С неимоверной легкостью он вывел меня из состояния глубокомысленных блужданий на твердую почву ясности. По его гипотезе зарождающаяся миллиарды лет тому назад жизнь требовала средств связи между живыми организмами. Одним из таких способов связи и была, по-видимому, телепатическая. Затем, в процессе эволюции появились другие, более простые и эффективные средства: реакция на звуковые колебания среды - слух, реакция на электромагнитные излучения светового диапазона - зрение, обоняние. Телепатия стала реликтом. Этот реликт нет, нет, да и проявится в силу каких-то обстоятельств. Следовательно, надеяться на практическое применение этого реликтового явления для практического применения в средствах связи нецелесообразно. Фундаментальные же исследования самого физического явления передачи информации на расстоянии конечно интересны, поскольку не известен сам способ передачи.

В общем, особого интереса проявление моих телепатических способностей, достаточного для того, чтобы я всерьез захотел этим заниматься, у меня не вызывало. Тем более, что официальная наука подобные увлечения, как мне казалось, не поощряла. Просто я знал, что во мне иногда в минуты сильного нервного напряжения просыпается нечто реликтовое. Я даже дочке говорил, когда она была маленькая, что если, мол, потеряешься, или будет страшно, зови меня и я тебя обязательно найду. Предпринятая попытка поделиться с кем-нибудь из специалистов, занимающихся этой проблемой, оказалась неудачной.

Недавно я прочитал книжку И.В. Винокурова "Парапсихология" 1998г издания, издательства АСТ-ЛТД и понял, насколько давно и широко обсуждаются в мире явления парапсихологии. Вот я и решил собрать свои рассказы, в которых имеют место явления телепатии, в книжку. Естественно, что все рассказанные события происходили в присутствии тех или иных моих друзей. Часть из них уже в мире ином, но часть здравствуют. Поскольку в моих, как я считаю, художественных произведениях описываются иногда события интимного характера, я вынужден был за редким исключением изменить имена и фамилии героев рассказов. Если же кто-либо из читателей проявит профессиональный интерес для пополнения статистических данных по телепатическим явлениям, то пока я жив, я готов предоставить необходимые уточнения и истинных фигурантов реальных событий.


Папашино беспокойство


Я пришел на свидание в назначенный час. Но ее не было дома. Пришлось распрощаться с ее мамашей и уйти. На улице в тридцати градусный мороз я еще поторчал полчаса у ее подъезда окончательно продрог. Нарастала ревность, злость. "С каждым днем чего нибудь новенькое. Теперь вот явное пренебрежение". Сколько раз я собирался попрощаться и больше не появляться у нее. Так ведь, нет. Уговаривала, убаюкивала. "Ну, все, пора идти". Только я так подумал, вот они! Она - в середине, а по бокам экскорт - два здоровых парня. Идут с какого-то молодежного вечера! Кровь бросилась в голову. Я пошел навстречу. Подошел к ней. Парни молча отступили.

- Здравствуй. В чем дело? Ты зачем меня позвала? Чтобы унизить?

- Ой, прости. Меня ребята позвали в ДКА.

- Я твоим ребятам сейчас морду набью.

И тут я ее назвал таким отвратительным словом, которым даже женщин легкого поведения не каждый назовет. Последнее слово вырвалось как-то неожиданно, на фоне полусумасшедшего накала. Я почувствовал, что хватил лишнего. Обозленный и униженный, в том числе и своим хамством, я повернулся и ушел. Я шел и думал: "Все конечно правильно, так себя она не должна была вести. Но, все-таки, таким словом! Да при посторонних парнях! Явный перебор. Как бы она себя не вела, но это - это нечто из другого арсенала слов. Зря я так. А, между прочим, почему парни как-то лихо усмехались, когда я им рожи обещал начистить". Решив больше с ней не встречаться, я взял себя в руки и все свое свободное от занятий в университете время пропадал на стадионе "Водник", занимаясь подготовкой к первенству вузов города Горького.

Однажды, когда я подходил к своему дому (а жил я на пятом этаже вместе с моими родителями) я почувствовал какую-то странную тоску. Мне страшно не хотелось идти домой. Нет. Мне не было страшно. Просто мною овладело какое-то тоскливое ожидание, когда поднимался по лестнице на пятый этаж. Дело дошло до того, что когда я открывал дверь, я уже был уверен, что меня что-то ждет нехорошее. Поэтому, когда я открыл дверь и увидел ее отца, я даже не удивился. Ее отец, директор крупного завода в городе Горьком, сидел на табурете рядом с моим отцом и внимательно смотрел на меня. Помню, какой стыд я испытал, когда увидел эту картину. Ведь ее отец забыл, по-видимому, когда он пешком ходил по улице, отец, который дома то бывает только по субботам и воскресеньям, который на работе посетителей-то принимает один раз в неделю от и до. А тут - на тебе - притащился на пятый этаж, чтобы в убогой нашей комнатушке побеседовать с его величеством шалопаем Пашкой Шаровым. В общем я покраснел и как побитый пес присел на краешек кровати ( табуреты были заняты).

- Скажи, Павел - спросил он меня - у тебя были основания так назвать мою дочь?

- Нет, Валентин Михайлович. Оснований не было. Просто я был в бешенстве - замерз очень.

- Значит то, что ты сказал, не имеет под собой реальной почвы, и ты не имел права говорить так?

- Да, Валентин Михайлович. Я не имел права. Вы правильно выразились. Я прошу меня простить.

- Ну что ж. Спасибо за откровенность. До свиданья. Извинения просить обязательно надо. Только не у меня, а у нее. Понятно? Он попрощался и ушел.

Отец с матерью с упреком смотрели на меня, как на напакостившего мальчишку, а мне ничего не оставалось, как заткнуться и молчать.

На следующий день я позвонил ей, моей Иришке, извинился, и мы опять решили встретиться. Как и договорились, она встречала меня на стадионе "Водник" после тренировки.

- А почему эти парни, которым я обещал начистить рубильники, так многозначительно улыбались?

- Ха, ха, ха. Да потому, что один из них был Володька Кудряшов - капитан Горьковской хоккейной команды "Торпедо", а второй тоже хоккеист. И оба заслуженные мастера спорта. Чистить рубильники - это у них почти специальность. Кстати, они также успешно чистят рубильники, как отечественного, так и зарубежного производства. У тебя какой? Отечественный?

"Да" - подумал я - "чего только не отчублучишь, если в гневе." А было это в годы моей далекой студенческой юности


Невостребованная страсть


Я стоял у могилы женщины, и память услужливо переносила меня на двадцать шесть лет назад.

Вот я - молодой инженер - забежал в дом связи взять со сберкнижки очередной червонец для участия в предстоящем застолье. Через окошко я увидел нечто, что трудно поддавалось описанию. Передо мной сидела молодая на вид, лет восемнадцати, девушка с голубыми, как глубокие озера, глазами, красивыми, гибкими, как два лебедя, и в то же время быстрыми руками. Прекрасная фигура молодой девушки и, в то же время, какой-то умный, серьезный взгляд красавицы. Как потом оказалось, ей было двадцать три года. Этот образ намертво впечатался в память и никак не хотел стираться. Меня все чаще и чаще тянуло к этому окошечку, чтобы вновь увидеть это прекрасное существо. Для этого я вносил, забирал и вновь вносил небольшие суммы на свою сберкнижку. Наконец, она улыбнулась мне, узнав во мне постоянного клиента, который по каким-то непонятным обстоятельствам проводил свои операции только тогда, когда была ее смена.

И тут со мной произошло то, что происходит с парашютистом, когда он в первый раз прыгает в воздушное пространство с парашютом. Я улыбнулся ей и, как мне показалось, с дрожью в голосе сказал:

- Простите. Как Вас зовут?

- Таня.

- Танечка, а можно мне один из этих червонцев, которые я только что вам сдал, взять обратно и пригласить Вас, ну хотя бы в кино?

Она обворожительно улыбнулась и посмотрела своим мягким обволакивающим взглядом мне в глаза. Под ее взглядом я почувствовал, что меня как будто окунули в какую-то приятную благодать, и я пару секунд находился в прострации. Выдержав паузу, она сказала:

- Пожалуйста. Я непротив.

О! Это были минуты блаженства.

В фойе кинотеатра нас вдруг окружила веселая компания парней, судя по всему, хорошо ей знакомых. Они шутили, что-то рассказывали ей, и время от времени, изучающее посматривали на меня. Впрочем - безо всякой ревности. Скорее из любопытства. Впоследствии она сказала мне, что это были спортсмены, мастера спорта. На следующий день после работы она согласилась побывать в гостях у моего друга - холостяка и более того, заявила, что муж перед ней виноват и она сегодня не имеет ни какого желания идти домой. Мы остались вместе в квартире друга.

Это было счастье, всеобъемлющее счастье человека, который утонул в нем и в принципе не мог воспринимать какую либо информацию, мешающую наслаждаться этим счастьем.

Вскоре появились один за другим друзья, которые по очереди докладывали мне, что я связался с женщиной легкого поведения.

В банке, где Таня работала операционисткой, мне вдруг предложила встретиться вне банка пожилая женщина - начальник отдела, в котором работала Таня, и начала расспрашивать меня о взаимоотношениях с Таней. Оказалось, что Таня совратила Зам управляющего банком и тот теперь ходит как лунатик, потеряв интерес к производственной деятельности, что вокруг ее окошечка всегда крутятся мальчики и дяди, включая торговый люд из Грузии, Армении и даже один грек. Начальник отдела приняла в ней участие, взявшись направить ее на путь праведный, но по-видимому ничего из этого не получается и придется в ближайшее время переводить ее на другое рабочее место.

Для меня это была запоздалая информация. Я был уже поражен вирусом все более охватывающей организм болезни под названием восторженная любовь. Я был готов простить ей все, ради этого прекрасного настоящего, и возможно, не менее прекрасного будущего. Однако, я чувствовал, что предстоит борьба, в которой нельзя быть назойливым, ревнивцем и вообще - слабым. В противном случае меня ждет судьба Зам управляющего банком.

Она же впервые почувствовала человеческое отношение к себе. Я отличался от других, от тех, кто нагло пытался обладать ею, подчас в нетрезвом состоянии, не замечая ее настоящей красоты или от тех, кто с первых же дней не мог сдержать чувство собственника, ревности, порождающие нытье, напряжение нервной системы, скандалы. Я был настоящий друг, который понимал ее с полуслова, и с которым было хорошо, спокойно, весело, тепло и уютно. Узнав, что она получает за свою работу всего сорок пять рублей, а также ее голубую мечту стать химиком, я договорился с отделом кадров института и устроил ей перевод на работу в качестве химика лаборанта. Мне это не стоило большого труда, так как, несмотря на то, что я был молодым инженером, я уже зарекомендовал себя в НИИ и как хороший специалист, и как активный общественник, занимаясь комсомольской и профсоюзной работой. Я ввел ее в круг друзей, включил ее в деятельность одного из кружков художественной самодеятельности. Она хорошо вписалась в коллектив. Ее стали уважать за добросовестность, природную смекалку, честность и принципиальность. Она была по природе своей самоотверженной женщиной, искренне радовалась маленькому подарку, и готова была отдать все сокровища мира своему другу, если это ему было надо.

Она была благодарна мне. Она рассказывала мне самое сокровенное в своей бурной жизни. Так я узнал историю ее замужества. Она жила во Владивостоке. Семнадцатилетней девчушкой влюбилась в бравого морского офицера. Но офицер бросил ее. Был нервный срыв. И аборт. Аборт был неудачным. Она, потерявшая много крови, лежала в больнице. К ней пришел посетитель - Контр адмирал той части, где служил виновник душевной трагедии. Что там произошло потом с бравым морским офицером - не ясно, но только то ли по любви, то ли для того, чтобы выслужиться перед начальством, ее взял в жены другой офицер - Сапурин. Как оказалось, с его стороны это было ошибкой, так как она не смогла полюбить его. По-видимому, она была из тех редких натур, которые любят если не один раз в жизни, то, во всяком случае, долго, долго залечивают раны полученных душевных травм. А муж своей любовью раздражал ее. Ей нужно было пережить трагедию души и, пережив эту трагедию, будучи свободной, найти себе новое счастье. А сколько для этого нужно времени? Не известно. Это как в коме. Человек вроде живет, а мозг отключен. Может проснуться завтра, может так и умереть не проснувшись. Так вот - получила она в своем замужестве тягость ограничений, претензии на любовь и ревность мужа. Муж потерял уверенность, у него из под ног ушел фундамент. Он ушел из армии, получил квартиру в г Горьком, поступил на работу. И теперь - это два человека на одной жилплощади, находящиеся в вечно натянутых отношениях.

Я понимал, что тот офицер - ее муж - может быть, многим пожертвовал, ради нее, но жертвами любовь не купишь. Я вздрогнул: "А что если на месте этого офицера оказался бы я. Что бы я сделал?"

Посвящая меня, как близкого друга, в свои интересы, события прошлых дней, раскрывая мне самое сокровенное, она все чаще и чаще делала ошибки, рассказывая мне незначительные с ее точки зрения детали своей жизни. Она, например, рассказала мне, как она отчитывала свою подругу из банка, за то, что однажды на вечеринке, затянувшейся до утра, ее подруга всю ночь промучила одного товарища, не представив ему возможности обладать ею. "Зачем же она тогда пришла туда?" - изумленно говорила она мне о своей подруге. Я молчал. Пока она не догадывалась, что ранит меня такими словами, таким отношением ко мне. Она вообще не допускала и мысли о том, что чувства, которые наполняли ее в семнадцать лет, могут вновь вернуться к ней, и что когда нибудь придет принц, явившись ей в другом обличье. Я понимал, что показывать свою страсть, потребность все время быть с ней рядом, нельзя. Это вызовет реакцию отторжения. Нужно бороться, и прежде всего с собой. Бороться пока она не почувствует, что без меня ей плохо, а уж потом, что я ей нравлюсь.

Она похохатывала над моей неопрятностью. И тогда я накопил триста рублей и отдал ей, предоставив возможность одеть меня. Она это сделала катастрофически умело. Однажды она заставила меня подойти к чистильщику ботинок и приказала: "Ставь ногу!" Через пять минут мои пыльные ботинки заблестели. Увидев удивление на моем лице, она ахохотала и торжествующе спросила: "Что? Не узнаешь? Теперь остается только постричься и начистить рубильник." Я запомнил этот сюжет и на следующий день сочинил и прочитал ей рассказ об одном неопрятном парне, который, познакомившись с девушкой, долго не мог удовлетворить ее требованиям к своему внешнему виду. Несмотря на скучный для парня финал - девушка нашла другого - рассказ получился довольно смешной. Когда я рассказывал этот рассказ со сцены на одном из праздничных вечеров для коллектива института, я слышал, как она громче всех хохотала в зале. Да, она гордилась своим другом и радовалась его успехам. Я приглашал ее на стадион, где я был еще и тренером институтской команды. К этому времени активно заниматься спортом я уже перестал. Спорт не заинтересовал ее. Я накручивал круги по дорожке, а она сидела на трибуне и смотрела на меня. И тут же к ней обязательно подсаживался какой-нибудь тип. Приходилось кончать тренировку.

Вместе с разраставшейся прекрасной музыкой любви во мне нарастали звуки звенящей ревности. Я все острее и острее чувствовал болезненность отношения к ней. Мне казалось, что я проник в ее душу и чувствую ее, почти ощущаю на расстоянии. Где она? С кем она? Что с ней? Это нельзя было назвать знанием. Это было каким-то скрытым от образного восприятия чувством. Однажды, в субботу, находясь на работе - а такое у трудоголиков случается не редко - я вдруг вскочил с рабочего места, выскочил на улицу, проехал на троллейбусе несколько остановок мимо мызинского парка Швейцария. Внимательно вглядываясь в лица гуляющих, затем, ведомый непонятной силой по какому-то наитию, я сел в автобус, проехал всю верхнюю часть города и вышел в небольшом парке на конечной остановке "Площадь Минина". Прошел вдоль небольшого парка и... увидел со спины ее с незнакомым мне парнем. Они сидели полуобнявшись. Рука парня спокойно лежала на ее плече. Поговорив о чем- то, они прошли на рынок, купили фруктов. Я был рядом. Судя по тому, что я был все время сзади, а она к тому же была близорука, она меня не видела. Поговорив еще немного, они попрощались и разъехались в разные стороны. Я вздрогнул, и чуть было не нарушил идиллию, когда парень поцеловал ее на прощанье. "Да - подумал я - нервы начинают сдавать. Аж до парапсихологии дошло."

На следующий день при встрече она сразу же начала рассказывать мне как вчера встретила своего старого знакомого. Я будто бы равнодушно сказал:

- Не надо. Я все знаю.

- Откуда?

- А я шизик. На расстоянии все чувствую.

- Нет, я все-таки расскажу.

- Ну, давай. Расскажи.

И она рассказала о будто бы безобидной встрече со старым другом, который в свое время был ее любовником и многому ее научил.

Я был в замешательстве. С одной стороны она считала меня самым близким другом, делясь со мной самым сокровенным, и это вроде хорошо. С другой стороны от этого сокровенного я готов был взреветь от приступа ревности. Я чувствовал, как теряю рубежи спокойной самостоятельности и все глубже и глубже вязну в трясине любви и ревности. И вот тут-то и произошел первый серьезный факт, характеризующий ее отношение ко мне. Поскольку у нее угрожающе разрастались нелады с мужем, я дал ей денег на развод, без каких либо намеков на будущее. Она не развелась. А деньги у нее якобы отобрал муж для квартплаты. Я понял, что она очень дорожит своей свободой и не хочет попасть из одной зависимости в другую. То, что было между нами, для нее это было, конечно, не любовь, и даже не флирт. Я для нее - просто близкий друг, которому она может доверить самое сокровенное. Это, дружба двух индивидов разного пола.

"Ну, что ж. Попробуем превратить свою любовь хотя бы во флирт. Сам по себе флирт с такой красивой женщиной - это уже что-то". Оставалось держать в узде ангела любви и изобразить из себя дьявола прелюбодеяний. Но раскрыв однажды шлюзы души и сердца я почувствовал, что закрыть их уже невозможно. И что же это будет за флирт, если он будет сопровождаться муками ревности.

Она видела, что я пытаюсь воспринимать ее такой, какая она есть. Но в то же время, чувствоваля, как тяжело я переношу ее свободный характер. Таня стала делать встречные шаги, всячески пытаясь сгладить впечатление от ее совершенно безобидных с ее точки зрения и совершенно не трогающих ее подвигов. При этом ей приходилось кое что скрывать от меня. А это уже ей не нравилось. Когда она приехала из турбазы, где отдыхала двенадцать дней и где, естественно, нашла очередного воздыхателя, она заявила мне, что завтра встреча их турбазовской группы, но она туда не пойдет. И все-таки, по моему настоянию, мы пошли туда вместе, и я видел, как веселилась Таня, каким мелким бесом бегал за ней весь вечер инструктор по гребле на шлюпках - рыжий, энергичный парень, и с каким восхищением смотрели на нее парни и с уважением на меня, как на владельца, обладателя этой драгоценности. Наконец, мы попрощались и ушли.

Время шло. Я смотрел на Таню и ждал, когда в этом красивом сосуде иссякнет горечь утраты и возникнет потребность в обновлении. Я ждал проявления взаимности. Не формальной, а истинной потребности в любви с ее стороны. Мне, как старухе из Пушкинской сказки, хотелось больше (хотя внешне я имел все) мне нужна была ее душа, ее сердце. Но в отличии от старухи я знал, что требовать нельзя. Это бессмысленно. Все рухнет. Я осознавал, что почти уже утонул в синем море любви и начинаю задыхаться от ревности. Я все чаще и чаще обнаруживал себя взбесившимся ревнивцем. Мне теперь обязательно надо было знать подробности ее сегодняшнего существования.

Однажды она взяла путевку в Сочи. Мы договорились, что через неделю я приеду к ней, и мы будем вместе. Через три дня я проснулся утром, схватил подаренный ею будильник и грохнул его об пол. Я знал, что там произошло, я должен быть там. Сейчас. Сию минуту. Но на работе сообщили, что мой отпуск неожиданно откладывается. Я должен быть в Вильнюсе, по работе, и надолго. Взял отгулы на три дня, купил билет на самолет через Москву в Адлер и срочно вылетел. В Москве пересадка на Адлер. Увы! На юг вылета нет. Из-за плохой погоды аэропорт Адлер не принимает. Пришлось сдать билет и вернуться. Нервы на пределе. Положил на стол пакетик от авторучки, которые выдают в самолетах. На каком-то злом взводе, зная, что она по приезде появится в моей комнате (я уже жил в отдельной комнате), написал записку себе: "Паша! Твои опасения оправдались. Олег" и улетел в Вильнюс. По приезде из Вильнюса взял у нее одну из фотографий, привезенных ею из отпуска. На фото была группа отдыхающих.

- Этот? - сказал я и указал на ничем не выделявшегося парня слева.

Пытался ли я логически вычислить ухажера? Нет. Просто инстинктивно ткнул пальцем в крайнего, будучи уверенным, что это именно он. Она немного стушевалась.

- Ну и что?

- Как зовут?

- Ты же знаешь. Сам на столе записку забыл. Олег его зовут.

"Олег?! Ничего себе - подумал я - даже имена ее ухажеров начал узнавать. Во, шизнулся!"

- Дай его адрес.

- Пожалуйста. Телефона не знаю. Только ты не волнуйся так.

- Я не волнуюсь. Теперь я полечу на юг.

Олег был из Ужгорода. Я вылетел не в Адлер, а сначала в Ужгород. По адресу нашел дом. Рядом играют в домино мужики. Вот среди них Олег. Рядом его жена - миловидная женщина. Сел рядом. Когда освободилось место, сел играть. В паре с Олегом. Кончилась игра. Отвел Олега в сторону. Показал красную книжечку дружинника ровно настолько, чтобы не понять, что это за книжка.

- Расскажите. Что вы знаете о Татьяне Сатуриной?

По ходу разговора Олег догадался, в чем дело.

- Тебе Таня привезла подарок? - спросил Олег.

- Да.

- Это я выбирал.

- Ну, вот что Олег. Давай договоримся. Я буду знать все, твоя жена - ничего. Согласен?

И Олег рассказал все.

В расстроенных чувствах поехал в Сочи. Возвращаясь через две недели домой, подумал: "Черт возьми. Я за эти две недели изменил ей с двумя красотками, но я ей этого не скажу, а она - с одним и расскажет. При этом ей хоть бы что, а я схожу с ума, готов наследить на потолке. Нет, что-то вверх тормашками в датьском королевстве".

По приезде я рассказал ей о разговоре с Олегом, пытаясь изобразить это легкой прогулкой по выяснению своих парапсихологических способностей. Она удивилась: "Зачем выяснять? Я бы и сама все рассказала". Казалось, что все встало на свои места. Но только казалось. Она физически не выносила ложь. Она перестала быть веселой.

Итак, я любил женщину, а она была мне близким другом. И только. Как только обнажился нерв любви, так сразу между нами стала воздвигаться преграда. Дружбе приходил конец. Так думал я. Или мне так казалось. Во всяком случае, последний разговор с открытым забралом еще впереди. Этот разговор произойдет, когда у меня пропадут все надежды и терять больше будет нечего. Тогда я признаюсь ей в любви, поблагодарю за счастье, которым она меня одарила, пожелаю ей найти того, кто наполнит содержание ее души искрящимся счастьем любви и попрощаюсь с ней, оставив благодарный след в ее сердце и добрые воспоминания в памяти.

Через пару недель мы с группой выехали на праздник в лес, с ночевой, в район какого-то озера. Там была организована игра, требующая спортивной выносливости в беге. Я был в этом смысле подготовлен. Тем не менее, она почему-то выбрала другую группу - группу конкурентов во главе с крупным парнем Андреем. После преодоления дистанции играли в футбол, и опять она играла с Андреем. Ночью, когда грудой улеглись спать, я попытался обнять ее, но она как будто ждала этого момента и, как мне показалось, грубо оттолкнула меня. Утром я встал, сказал, что мне надо срочно по делам, и ушел. После этого мы уже не встречались.

Я сильно переживал разрыв Я мог восстановить наши встречи, но это означало бы восстановить те непонятные отношения, которые, по моему мнению, можно было бы назвать отношениями неразделенной любви. Я был ранен любовью. Я решил уйти от нее, забыть ее. Не тут-то было. Эта внутренняя борьба с собой была настолько напряженной, что когда я случайно должен был встретиться с ней в длинных коридорах огромного НИИ, где мы работали в разных отделах, я каким-то внутренним чутьем чувствовал ее приближение и сворачивал в один из многочисленных коридоров. То же делала и она, не разобравшись в истинных причинах нашего разрыва.

Так прошло некоторое время, пока я не был направлен на работу на другое, вновь организованное предприятие. Она развелась с мужем, вышла замуж за другого. Я тоже женился. Но глубокая тоска, оставшаяся после тех переживаний, осталась и время от времени точила мою душу.


Я стоял у могилы, и воспоминания теснились в моей голове. Главное, ради чего я ждал встречи с ней - это объяснить ей почему я так неожиданно пропал. Сейчас я понимал почему - чтобы не сойти с ума. Она еще не была готова для самопожертвования в любви, сосуд ее души был наполнен горечью разочарования, и в нем не было места для живительной влаги нового счастья любви, а я был влюблен, а, следовательно, ранен, а, следовательно, слаб. Да я оказался слаб. Поэтому я понимал, что в большей степени виноват в разрыве. Вот почему я все это время был неспокоен и ждал момента объясниться. Теперь уже не дождусь. Никогда.


Прощание


Это было в 1969 году. Я готовился к сдаче кандидатского минимума по специальности. К этому времени я - аспирант очного отделения аспирантуры ГНИПИ был избран секретарем парторганизации отдела и завертелся за свои сто рублей стипендии в общественной работе. А, поскольку через общественную работу я был привязан к отделу, то, естественно, что все технические вопросы по моей узкой специализации независимо от того, числился я тут в штате или нет, взвалили на меня. Про аспирантуру вспоминал только тогда, когда ложился спать. Выход я нашел весьма оригинальный, поступив на полставки ведущего инженера в одну из лабораторий СКБ молодого тогда завода РИАП нашего главного управления. В лаборатории, так уж получилось, я - полставочник - стал главным конструктором основных разработок. Кроме того, в обязанности СКБ, а значит и мои, входило помогать отделу главного конструктора завода, а именно - решать главные технические задачи при освоении новой техники. Если учесть, что я, как разработчик измерителей СВЧ мощности, еще из ГНИПИ накидал на завод РИАП свои разработки, и обязан был участвовать в выпуске опытных партий этих приборов (а практически только я - разработчик - мог пока регулировать эти приборы), то станет ясно, что мне - аспиранту очнику - о научной работе предстояло почти забыть. Почти, но не совсем. Несмотря на то, что на заводе приходилось по ночам разбираться в сложных вопросах внедрения новой техники, днем - разработкой новых приборов, я все-таки находил время понемногу двигать процесс подготовки диссертации.

Дома, а мы с женой и малюсенькой дочкой жили в общежитии (в коммунальной квартире), соседи относились к нам дружелюбно, отчасти потому, что я регулярно пополнял запасы исписанной мной бумаги в общественном туалете. Соседи высказывали пожелание, чтобы я подольше писал эту самую диссертацию или, в случае успешной защиты, немедленно переходил к написанию докторской. Поэтому мне никто не мешал "под дочкин писк и соседей овации писать на кухне свою диссертацию". И тем не менее, я часто уходил заниматься в квартиру к моим родителям, которые жили на улице Краснозвездной в недавно отстроенном жилом комплексе.

Так вот, однажды осенью 1969 года я ушел к своим родителям и после утомительных занятий заснул. Проснулся я в два часа ночи. Мне приснилась Ирина - жена моего друга Левы Гостищева, которая стояла где-то в лесу и звала меня. Рядом стоял ее отец - молодой парень, совершенно не похожий на того старика, который был ее отцом и которого я знал раньше. Умер ее отец лет десять тому назад. Ирина излучала какое-то доброе тепло и тянулась ко мне. Мне захотелось поцеловать ее. Нет, не в губы, не по мужски, а просто поцеловать и тем сделать ей приятное. Что-то произошло и она пропала. Я остался один в лесу. Стал лихорадочно бегать по лесу в поисках Ирины. Я страшно испугался за нее. Я должен был ее обязательно найти. И тут я проснулся. Вскочив с кровати, я срочно стал одеваться. И только когда уже напяливал осенние ботинки, до моего сознания дошло, что все это чушь какая-то, что я просто переутомился и надо снова раздеваться и ложиться спать. До сознания да - дошло. А вот волнение и какая-то необъяснимая подавленность осталась. "Ладно" - подумал я - "завтра вечером схожу к Гостищевым и узнаю, что там происходит". Но заснуть глубоким сном так и не удалось. Продремал до утра. Утром с гудящей головой решил выветрить все из головы хорошей разминкой по откосу реки Оки, который был рядом. Проделав хорошую зарядку пробежкой и физическими упражнениями, я прибежал в квартиру родителей. Умылся до пояса и свеженький, как огурчик, пошел на работу на завод, благо он был рядом.

И тут я обнаружил за собой нечто особенное, какое-то гнетущее состояние души. Я так и не успокоился. "Вот чертовщина " - подумал я - "надо больше спать, а то вообще с копыт свалишься". Это гнетущее состояние было настолько необычно и стабильно и так мешало мне работать, что я подумал: "Да, действительно, с Ириной что-то происходит". Я позвонил Леве Гостищеву. Тот оказался в командировке. Я позвонил Андрею Дмитриевичу Селивановскому - начальнику отдела, где работал Лева. С Андреем Дмитриевичем можно было говорить на любые темы, не опасаясь быть обвиненным в предрассудках. Это был любознательный, грамотный человек. Я без обиняков сообщил ему, что с Ириной, по моему мнению, очень плохо и, если есть возможность, надо бы вызвать Льва из командировки. О, если бы я знал о тщетности моих попыток найти Леву, если бы я тогда знал, почему Лев смотался в командировку. Еще через некоторое время, уже ближе к обеду, я собрал весь ведущий состав лаборатории и сказал: "Ребята, я сегодня в страшно подавленном состоянии. Не удивляйтесь, пожалуйста. И пока ничего не спрашивайте. Прошу зафиксировать мои слова. Жена Левки Гостищева или умерла, или еще пока жива, но готова умереть." Я сказал, что, возможно, она пока жива, так как на душе оставалось что-то теплое от той встречи во сне. Я даже гадал: "Умерла или не умерла?" и приходил к мысли, что пока не умерла. Я заставил кого-то, по-моему, Льва Авдонина, написать записку о том, что сказал Шаров о жене Льва Гостищева и расписаться на этой записке. Мое поведение в это время доказывало, что я испытывал нечто особенное и был уверен, что это особенное никак нельзя объяснить какими нибудь обычными причинами, например, переутомлением. Потом я более-менее успокоился. Мне не удалось вечером отправиться к Ирине, так как меня вызвало в ночь руководство завода за регулировочный стол готовить опытную партию мною разработанного в ГНИПИ прибора. Где-то в перерыве нашей работы, часов в двенадцать ночи, мы расселись за стол на полчасика забить козла в домино. Я рассматривал свои костяшки, когда ко мне сзади подошел знакомый регулировщик из выпускного цеха и сказал:

- Пашк, ты знаешь? Левкина то жена дуба дала.

Я был поражен. Несколько секунд я сидел молча, а потом встал и вышел. Я был ошарашен. Такого не может быть. Совпадения, с какой бы низкой вероятностью они ни были, всегда возможны. Невозможно почти физическое ощущение ожидание смерти Ирины. Во мне закипела злость на себя за то, что я с утра, с двух часов ночи не смог найти время и прийти к ней, помочь ей в последние минуты. Чувство безысходности, бесполезности расслабило меня, и я сидел где-то в коридоре, вспоминая ту, живую Ирину.


Наша веселая студенческая компания готовилась к вечеринке по поводу празднования первого мая. Основной вопрос - где? Нужно было найти хорошую квартиру. Одна девчонка сказала, что у нее есть подруга из мединститута Иришка Сухова, у которой отец - директор крупного завода и у них большая трехкомнатная квартира. Нужно было подсунуть Иришке Суховой "жениха". Все парни были заняты. Один я - заядлый спортсмен, пропадающий все время на тренировках. Меня и назначили быть этим "женихом". Показывали нас друг другу на Верхнее Волжской набережной, у памятника Чкалову. Я был мечтатель, и реальное воплощение женской красоты в лице неожиданно возникшей девушки меня не воодушевляло. Да и роль подставного жениха, мягко говоря, смущала. Зато Иришка быстро сориентировалась и пригласила нас к себе на день рождения 20 апреля.

Мы пришли. Пошумели. Папа с мамой оценили нашу компанию и решили на первое мая смыться к старшему сыну. Квартира была приобретена. Вечеринка состоялась. Я на кухне слишком близко прислонился к Иришке и надолго потерял голову. Среди моих друзей на вечеринке был Лева Гостищев. Он был один. Он всегда был один. Это был интересный оригинал. В школу его почему-то взяли, когда ему не было 7 лет. После седьмого класса он умудрился поступить в девятый класс вечерней школы и через два года получил аттестат зрелости. Таким образом, он поступал в университет в возрасте пятнадцати лет. В любой компании он мог себя так поставить, что все с восхищением смотрели на него. В каком либо споре он мог с апломбом так унизить человека, что тот замолкал на весь вечер. Я удивлялся, почему ему все прощается. Ведь достаточно было треснуть ему по его тощей шее, как он тут же переломится. Я часто подстраховывал его в опасной ситуации, ему все сходило с рук. Может быть потому, что он всем нравился. Нравился он и моей Иришке. Однажды, когда мы собрались выехать за город, Иришка пригласила свою подругу Ирину Голованову - очень культурную, мягкую характером, красивую девушку. Лева и Ирина Голованова сразу понравились друг другу и вскоре поженились. Я часто бывал у них. Лева своим подчеркнуто жестким поведением часто огорчал Ирину и она, найдя во мне "родственную" душу, изливала свои горести мне в жилетку. В общем, я стал другом дома. Она всегда радовалась, когда я приходил, делилась со мной своими заботами, находя во мне отклик на все ее радости и печали.

Но время шло. И вот мы уже инженеры. Свободного времени стало меньше. Я стал реже бывать у Гостищевых. С Иришкой Суховой - моей подружкой - я тоже расстался, после чего она вышла замуж за летчика. Наша группа распалась. Ирина Гостищева влруг заболела рассеянным склерозом. Потеряла зрение. Тем более, мои редкие посещения были радостными для нее. Наша научно-техническая тематика с Левой оказалась довольно разной, и мы перестали встречаться даже на работе. К тому моменту, с которого я начал свой рассказ, мы не виделись уже года четыре. За это время был отстроен новый жилой комплекс, где я и ночевал у родителей в ту ночь.


Рано утром следующего дня я пришел в дом, где жила Ирина Гостищева. Меня встретила заплаканная мать. Левы нет. Он в командировке. Первые посетители входят в отдельную комнату, где в траурном убранстве лежит Ирина. Я спросил мамашу:

- Когда она умерла?

- Вчера в 14-00.

- А ночью в два часа перед смертью она что-нибудь говорила? И вообще что с ней было?

- Она была в полусне.

- А почему она умерла?

- Отказали легкие.

Все происходящее так взволновало меня, и я должен был исключить всякие сомнения о своем психическом здоровье. "Пан или пропал " - решил я.

- Скажите, могу я зайти к Ирине в комнату один? Можете вы никого туда не пускать,

пока я там?

- Конечно, Паша.

И я пошел. "Если я подойду к ней, и мне что-нибудь покажется, значит надо двигать к врачу" - подумал я. Я подошел к Ирине, поцеловал ее в лоб и стал ждать. "Откроет она глаза или нет? Нет. Не открыла. Значит, я здоров. Извини меня Ирина. Извини, что я не смог во время прийти и помощь тебе. Прощай, моя хорошая" - и я вышел из комнаты.


Когда хоронили Ирину, Лев был уже дома. Я рассказал ему все. Он поверил и со своей стороны рассказал мне, как постепенно прогрессировала болезнь. Сначала пропало зрение, затем отнялись ноги, руки, наконец, стали отказывать мышцы, ответственные за дыхание. Он повез ее в Москву. Там ее подключили к аппарату искусственного дыхания. Вытащив из кризиса, сообщили, что это не надолго. Она обязательно скоро умрет. Готовьтесь. И вот, когда наступил этот момент, Лев уже ничего не мог поделать. Чтобы не видеть смерть жены, он уехал.

- Скажи, Лев, она знала, что ты ее оставил умирать?

- По-видимому, догадывалась.

"Ясно" - подумал я - "вот почему она обратилась ко мне в последние часы своей жизни. Она знала, что умирает, и что Льва рядом не будет".


Через некоторое время я написал длинное письмо в журнал "Наука и жизнь", полагая, что случай, произошедший со мной, может пополнить статистику необычных явлений. Для того, чтобы точно дать картину явления, я подробно описал фактическую сторону, обратив особое внимание на состояние моего организма во время действия этого явления. При этом я приложил записку, написанную свидетелями моего заявления в лаборатории, в то время когда Ирина еще была жива. Вскоре я получил ответ от этой самой "науки". В нем говорилось, что в жизни встречается очень много интересного типа, например, чревовещание, которое... И далее представитель этой самой "Науки " рассказал мне как интересно было слышать голос человека, который не открывает рта.

"Какие же тупые бывают люди в этой самой науке" - подумал я.


Ресторанная встреча


В 1972 году я защитил кандидатскую диссертацию и, воспользовавшись правом на совместительство по педагогической деятельности, стал преподавателем кафедры Конструирования и технологии радиоаппаратуры Горьковского политехнического института на полставки старшего научного сотрудника, а затем - доцента. Как представитель Специального КБ, где я вскоре стал главным инженером, я пользовался уважением в среде преподавателей. И это естественно, так как прикладная наука обладала несравненно большими финансовыми возможностями, нежели наука вузовская. Конечно, за право заниматься педагогической деятельностью по совместительству, при наличии основной работы, надо было отрабатывать. Не в прямом смысле, а так: услуга за услугу.

Однажды ко мне обратился заведующий кафедрой и попросил быть официальным оппонентом одного из его диссертантов. Диссертант оказался из ГНИПИ , где я до 1967 года работал старшим инженером. Подразделение, где работал диссертант, да и сам диссертант мне были хорошо знакомы. Короче, выбрав время, я приступил к изучению диссертации. К сожалению, направление радиоизмерительной техники, в котором работал диссертант, мне было мало знакомо. Но долг есть долг. И я стал ковыряться, чтобы понять сущность поставленных и решенных в диссертации задач. Разобравшись с большим трудом с работами диссертанта, я подготовил выступление, написал официальный отзыв, показал все это диссертанту и после необходимых его поправок был готов к защите. Естественно, что отзыв получился положительный, в оценке прозвучали дифирамбы в адрес диссертанта, а также отдельные недостатки, предложенные самим диссертантом и ни в коей мере не умаляющие достоинств диссертации. В общем, все как должно быть.

На защите я чувствовал себя не очень уютно, поскольку задай кто-нибудь мне более-менее глубокий вопрос по существу рассматриваемой проблемы, мне пришлось бы изворачиваться. Но все прошло гладко, так как подготовлены были не только официальные оппоненты, но и другие участники заседания, которые создавали атмосферу определенного накала страстей в обсуждении, задавая в основном заранее подготовленные и очень часто известные диссертанту вопросы. То есть действовала общепринятая система, которая не допускала склок в Ученом Совете института. Ответственность за готовность диссертанта нес научный руководитель работы и, если он позволял себе выпустить не совсем готового диссертанта, то рисковал получить хороший втык от руководства института при возврате диссертации из Высшей Аттестационной Комиссии в Москве.

После защиты Ученый Совет в полном составе, а также родственники и близкие друзья диссертанта организованной толпой двигались в сторону ресторана "Россия" на банкет. Самыми уважаемыми на банкете были диссертант, его руководитель и два оппонента, в честь которых произносились многочисленные тосты. Когда вышли из института, ко мне с какими-то вопросами обратился гражданин, представившийся родственником диссертанта. Поскольку среди двигающихся в ресторан у меня не было близких друзей, я всю дорогу проболтал с этим родственничком, а потом мы оказались рядом и за столом. После двух-трех рюмок сидящий рядом родственник был уже товарищем, с которым можно было поговорить обо всем, в том числе и о бабах. Новый товарищ оказался начальником отдела Проектно Технологического Научного института, прошел школу ремонтника бытовой техники, окончил вечерний институт и вот - стал начальником отдела. Когда заговорили о женщинах, я вдруг начал рассказывать ему про одно неудачное знакомство с очень красивой девушкой, за которую чуть было не получил в глаз. В памяти возникла история двадцатилетней давности.


Мы, студенты радиофака Горьковского госуниверситета - я и мой товарищ Николаев ходим по школам и приглашаем десятиклассников на математическую олимпиаду в ГГУ. В школе по улице Пискунова мы зашли в учительскую и встретились с замечательной красивой, белокурой девушкой - старшим вожатым школы. Николаев, как более шустрый, тут же сменил предмет разговора и перевел его на вопрос о предстоящем празднике первое мая.

- Простите, а как вас зовут?

- Люда.

- Простите Люда, а вы знаете какое сегодня число?

- Знаю.

- Значит, вы знаете, что через несколько дней, первое мая?

- Конечно, знаю - заулыбалась она.

- Разрешите вас пригласить на нашу студенческую вечеринку. Правда, я еще не знаю, где это будет. Но, если вы мне дадите рабочий телефончик, то я вам позвоню.

- Я согласна - сказала она и назвала номер телефона.

Я, как человек активный во всех делах, кроме ухаживаний за девушками, поразился тогда тому, с какой легкостью она согласилась стать подругой Николаева.

И вот он - первомайский вечер. Наши друзья нашли какой-то деревянный дом рядом с крутым Окским обрывом, где хозяйками были, может быть на время вечеринки, две веселые девчонки. Собрались все, кроме Николаева. Какой-то черт его унес в другую сторону. Но самое интересное, что пришла Люда. Николаев пригласил ее, дал адрес, а сам не пришел. Люда вошла в дом, где уже был накрыт стол, и в замешательстве стала искать Николаева. Наконец, увидев меня, обрадовалась. Я вскочил из-за своего угла (я всю жизнь попадал на угол стола), подошел к ней.

- Не беспокойтесь, Люда, он скоро придет. Знакомьтесь. Это мои друзья.Так я стал выполнять роль ухажера. Николаев так и не пришел, и вскоре мы оба забыли о нем. Много танцевали, о чем-то говорили, пели, пили. Где-то за полночь веселье стало затихать. Люди устали. Мы пошли прогуляться. Забрели на обрыв откоса. Сели. Обнять ее я не решался - вдруг обидится. Неожиданно она упала на спину и закрыла глаза. Я испугался.

- Люда! Что с тобой? Я сейчас воды принесу.

Она вдруг очнулась, снова села и расхохоталась. Я вспомнил рассказ Максима Горького, который в такой же ситуации сбегал за водой, а потом, встретив через много лет эту женщину, получил выговор за недогадливость. Конечно, в то время я еще был глупым, не тронутым мальчиком и проявлять инициативу не решался.

Под утро я ее провожал домой. Пешком. Транспорт еще не ходил. На Верхне- Волжской набережной, недалеко от ее многоэтажного дома мы сели на лавочку и тут только я впервые ее обнял и поцеловал. Просидели часа два. Когда стало совсем светло, пошли по набережной к ее дому. Вдалеке вдруг от дома отделился парень невысокого роста и нервной походкой пошел к нам навстречу. Я сразу все понял. Она замужем или это ее разгневанный ухажер. Мы встали друг против друга на расстоянии двух-трех шагов.

- Вы знаете, что это моя жена?

- Знаю - почему-то соврал я.

- Почему вы с ней гуляете?

- Наверно потому, что с ней не гуляете вы.

- И этого вы считаете достаточным, чтобы проводить с моей женой ночь?

Губы у него дрожали. Правая рука в кармане что-то сжимает. Я тоже держал руку в кармане, где лежал изогнутый дугой постоянный магнит. Я еще пацаном, в военные годы, привык таскать в кармане что-нибудь для самозащиты. Эта привычка осталась на всю жизнь.

- Она провела ночь в компании друзей, а не со мной - ответил я как можно спокойней - и что же? После этого она должна топать домой одна? Проводите время вместе. Тогда не будет эксцессов.

Он обратился к своей жене, говоря ей что-то на нерусском языке. Я увидел, как она побледнела и стала оправдываться, поглядывая на меня. Я ничего не понимал в их разговоре, но на всякий случай сжимал магнит в руке. Она стала его уговаривать и потащила к дому. Я не двигался. Он метался, не зная что, ему делать, но она цепко ухватила его за рубашку и не отпускала.

- Ну, вот что - сказал он, обращаясь ко мне - скройтесь с горизонта моей жизни. Иначе пожалеете. Ясно?

"Ясно" - подумал я, наблюдая, как Люда тащит своего мужа к дому, а он продолжает ругаться на нерусском языке. "Наверно евреи" - подумал я и спокойно пошел домой. Завернув за угол, я, наконец, расслабился, руки слегка подрагивали. Я понял, что стоило мне поднять на него голос или напротив показать, что я испугался, серьезной драки бы не избежать. А виноват был бы я.

Несмотря на то, что я знал ее телефон, я все-таки не решился испытывать судьбу и мы никогда бы больше не встретились, если бы не случайная встреча в трамвае. Мы явно нравились друг другу. Мы прогулялись. Она спросила меня:

- А знаешь, что он сказал тогда по-татарски?

- Нет.

Так вот в чем дело - значит они татары.

- Он сказал, что сейчас зарежет тебя.

- Ну, зарезать не зарезал бы, но неприятности были бы - ответил я.

Мы побеседовали, и я пригласил ее на факультетский вечер в ГГУ.

Перед вечером мы зашли к моему товарищу Андрею. Он жил, по-моему, на частной квартире. Андрей, в отличие от меня, был уже стреляный воробей в женских вопросах. Он тут же сообразил, что нужно делать, вручил мне ключ от квартиры, приказал мне вернуть его на вечере, пожелал счастливого отдыха и исчез. Я страшно разволновался. Я - мечтатель, обожествляющий женщину, готовый раствориться в озерах прекрасных глаз. Я не мог перейти этот рубеж между грезами и прозой. Мне казалось, что то, что я сейчас должен сделать, это насилие над милым созданием и ...и не решился. Несмотря на то, что к тому времени я успел уже воспитать в себе волю, натренировать тело и дух ( как никак - чемпион университета по конькам, легкоатлет, участник всесоюзных студенческих, спортивных игр) я не смог перейти впервые этот рубеж. Может быть, он и был бы перейден, если бы она не была такой же не опытной девчонкой, если бы она сделала хоть малейшее движение навстречу.

Когда мы пришли на вечер, Андрей по нашим кислым лицам понял тщетность своих услуг и, как мне показалось, проявлял к ней повышенный интерес. Но она была рядом со мной и ни куда не хотела. Я проводил ее и потом долго боролся с желанием снова встретиться с ней. Здравый смысл победил, и мы больше не виделись с ней.


Я рассказывал родственнику диссертанта эту смешную теперь историю и он слушал меня, не перебивая, и в глазах его я видел не поддельный интерес, что в свою очередь подталкивало меня все дальше углубляться в детали этой истории незадачливого ухажера и неопытной соблазнительницы. Наконец, когда я окончил и потянулся за очередной рюмкой, он вдруг спросил меня:

- А ты не помнишь, как фамилия этого мужа?

- Люда что-то такое говорила. Ицканов или...Исаков ...

- Может Ицхаков? - поправил меня родственничек.

- Точно! Ицхаков!

- А моя фамилия, знаешь какая?

- Какая?

- Ицхаков. Это я был тогда на набережной.

- Ни себе фига!

- Да, да. Это был я. Я потом долго пытался выследить тебя в университете. Но ты,черт, даже на лекции не ходил.

- Зачем... искал?

- Зарезать хотел. И сегодня, я как тебя увидел за кафедрой, сразу узнал. Если бы ты мне не рассказал эту историю, я бы ее все равно из тебя вытряс.

- Так значит, наше сегодняшнее знакомство не случайность?

- Конечно, нет. А ты меня не узнал? - спросил он.

- Нет. У меня тогда шары в разные стороны разъехались. Но ты вроде поменьше ростом был.

- Да нет. Просто солиднее стал.

- Слушай. Так ты что, так все двадцать лет в себе и таскал эту злость?

- Вот именно.

- Ну, а сейчас то, ты мне поверил?

- Хотелось бы. Только почему ты мне эту историю, ни с того ни с сего, сам начал рассказывать?

- Так ведь я этот, как его - шизик. За мной такие фокусы водятся. Ты очень хотел узнать от меня правду. И я ее выложил. Как на блюдечке с золотой каемочкой.

Давай выпьем за хорошие новости.

- Давай.

Мы выпили.

- А ты хочешь на нее посмотреть - сказал он.

- Естественно, если ты непротив.

- Вон, посмотри, в розовом платье. Это она.

Я посмотрел в ту сторону и не узнал ее. Напротив меня, чуть поодаль за столом сидела взрослая женщина с круглым лицом, без талии, раза в два тяжелее той миловидной девочки, которую я знал. Я налил рюмку водки и подошел к ней. Она увидела меня, немного стушевалась. И тут я узнал ее глаза, нос, что-то неуловимо похожее на нее, на ту молоденькую Люду. "Господи" - подумал я - "как время меняет людей, и как много попреков и скандалов вытерпела ты, когда-то юное существо, за эти двадцать лет за свое неудавшееся увлечение".

- Здравствуйте Люда.

Люда кивнула.

- Разрешите выпить за ваше здоровье и пожелать вам счастья.

Она подняла глаза, и в глазах ее я увидел боль, раскаяние и настороженный вопрос. Я понял этот вопрос.

- Я рассказал ему все Люда. Всю правду.

- Спасибо - сказала она и опустила голову.

Я выпил рюмку и пошел к своему новому знакомому.


Вот это встреча!


Когда-то, по окончании университета, я, молодой инженер-радиофизик, познакомился с Володькой Титовым - тоже инженером, но химиком. А у Володьки был товарищ Игорь Шаров, мой однофамилец. Товарищ товарища - мой товарищ. В общем, эту нашу троицу носило по городу Горькому и заносило то на какой нибудь студенческий вечер, то - в праздничную компанию, представляющую собой мешанину молодых людей различного профиля по специальности и рода занятий. Так вот, мне запомнилась одна знакомая Игоря Шарова - выпускница Горьковского мединститута. Запомнилась она мне своими сверхпухлыми формами и веселым характером. У меня даже ее фотоизображение, сделанное на пляже, сохранилось. Такие формы. Ну, прямо праздник жизни!

Так вот, с тех веселых времен прошло лет двадцать пять-тридцать. Все время на работе. Старые друзья в прошлом. Появились новые. Я уже - главный инженер предприятия, собираюсь в командировку в Москву. Событие довольно частое в последнее время. Кидаю в дипломат бритву, служебные документы и за двадцать минут до отхода поезда выхожу и иду. Вокзал рядом. Заботы в сторону. Голова пустая. В голову лезет образ крупной красавицы Игоря Шарова. Почти все пятнадцать минут, пока я шел, она не выходила у меня из опустевшей головы. Подхожу к вокзалу, поднимаюсь по ступенькам. И?!... Навсречу идет она! Уже постаревшая, но она! А я даже не знаю, да и раньше не знал, как ее зовут. Окликнуть "Эй", а сказать нечего. И времени уже нет. Проводил взглядом и запрыгнул в тамбур вагона. В купе задумался. Вот и еще нечто необъяснимое. Вероятность совпадения воспоминаний и встречи настолько мизерная, что практически исключается. Парапсихология? Но здесь нечто более сложное. Физически не обьяснишь. Тут предвидение. Так сказать, результат(восприятие) впереди причины, то есть самого обьекта. Следствие впереди причины? Меня всю жизнь раздражало это дурацкое словосочетание разгильдяев: "Эх, ай яй!" И всетаки Эх, ай, яй!


Пиджаки


Сразу же оговорюсь, что явление, о котором я буду рассказывать, может иметь самое банальное объяснение. Просто я не знаю этого объяснения. А само это явление мне изрядно таки надоело.

Дело в том, что, начиная примерно с 1970 года, когда я, по роду своей деятельности, стал отвечать не только за себя и свою семью, но и за вверенные мне коллективы, выполняя функции начальника отдела разработчиков, главного инженера, а затем и директора небольшого разрабатывающего СКБ, так вот, с тех пор у меня не было ни одного костюма или просто пиджака с наружным карманом в верхней, левой части, в который раньше пижоны помещали белый платочек, а теперь серьезные дяди - авторучки. Я размещал всегда авторучку. А зря. Потому, что в первый же или, по крайней мере, во второй день приходилось вырезать этот карман, поскольку он был залит чернилами от шариковой ручки, и появлялась опасность образования обширного синего пятна на костюме и рубашке.

Процесс поспешного выдирания этого кармана часто происходил в полевых условиях, то есть в автобусе, электричке и, в лучшем случае, где-нибудь в парке, где можно было снять пиджак, присесть на лавочку и сосредоточенно курочить новый костюм.

Поскольку явления эти происходили довольно часто, и в течение очень продолжительного времени, я стал замечать некоторую закономерность.

Во-первых, от конструкции авторучки ничего не зависело. Чернилами меня поливали тонкие и толстые авторучки, с колпачками и без колпачков с одинаковым успехом.

А вот, во-вторых, кое-что меня озадачило. Дело в том, что пока я ходил спокойно по улицам, коридорам министерской власти или находился дома, ничего не происходило. Происходило в сложной психической обстановке, которая, как правило, сопровождалась быстрыми моими перемещениями во времени и пространстве. Причем, под воздействием этой самой психической нагрузки период времени значительно сокращался, а объем пространства увеличивался.

Ну, например, я в командировке в г. Москве. Естественно, в новом темно синем костюме. Вышел из метро на станции "Площадь Революции". Мне надо в ГУМ - кое что купить. Затем к четырнадцати - в главк в районе Белорусского вокзала. Я спокоен. Вдруг я вспоминаю, что сегодня такое-то число и именно в этот день меня ждут в Менделеево. Надо срочно в ГУМ, затем до обеда успеть сделать все дела в главке и срочно - на Ленинградский вокзал, чтобы на электричке добраться до Менделеева. Ситуация напряженная. Итак, срочно в ГУМ. Где-то у ГУМа потребовалось что-то записать. Приехали!!! Чернила в кармане. В прозрачном стержне авторучки образовались пустоты. Авторучку в урну. Грязный карман срочно вырезается ножом. Слава Богу - во время заметил.

В этот раз заметил. А бывало, и не замечал. Тогда как минимум - на рубашке пятно. Я не считал. Жена, наверное, считала, сколько рубашек я испортил, засунув в левый грудной карман рубашки авторучку.

Один черный пиджак уцелел. У него оказался не совсем глубокий карман. Туда авторучка не лезет. Приходится класть ее в боковой карман вместе с ключами от квартиры и мелочью. Вот тогда никаких эксцессов. Хоть на голове ходи.

Что это? Возможно от вибрации. Но тогда почему друзья с карманами ходят? Я что? Сверхвибратор что ли?


Перемены


Серьезные преобразования


Начиная с 1985 года, на наши головы обрушился шквал нововведений. В Стране появился новый Генеральный Секретарь, которому все не нравилось. Собственно, мало кому нравилось гордиться успехами развитого Социализма и ездить за колбасой в столицу нашей родины Москву, прославлять Советскую власть и не видеть сколь угодно вооруженным взглядом власти этих самых Советов, говорить о свободе выбора и выбирать из одного этого самого одного, не представляя, что это за фрукт. В общем, причин к недовольству было много, и новый Генеральный начал бороться с многочисленными недостатками. Точнее, забыв труды И.В. Сталина о языкознании, не нАчал, а начАл, начАл с борьбы за технический уровень отечественной продукции. Все, что мы делали, должно отныне быть на уровне лучших зарубежных образцов, не зависимо, из какой трухи все это сделано. Контроль технического уровня в основном был сосредоточен на конечной продукции. Какой смысл требовать качество изготовленных костюмов, если изготавливать их приходится из расползающегося материала. Я назвал эту политику ударом по хвосту или лечением поноса затычкой. Появились карты технического уровня, по которым разрабатываемая лопата не должна была уступать по характеристикам зарубежным экскаваторам. Потом Генеральному не понравилось, что люди пьют. Это тоже всем не нравилось, но зачем при этом вырубать элитные виноградники и зачем хватать с крыльца своего дома выпившего мужика в трусах и тащить его по всем инстанциям воспитательного процесса. И вообще, что бы ни захотел новый Генеральный, все ему надо быстро и чтобы оно росло само. Известно, что сам и быстро растет только чертополох. Надо все-таки отдать должное тому, что дело с качеством в стране и беспробудным пьянством с мертвой точки сдвинулось.

Не удовлетворившись достигнутым, новый Генеральный решил, как выразился однажды один великий реформатор, "пойти другим путем". Наступила эпоха гласности и плюрализма. Те люди, которые раньше были на работе застенчивыми, но в основном не мешали трудоголикам, теперь почувствовали свободу слова, повыскакивали из своих углов и начали активно мешать работать. Плюрализм, так плюрализм, и люди начали плеваться, в основном вверх и в стороны. И еще. Если раньше мы с удовольствием ходили на концерты один раз в месяц, то теперь крикливые шоу с политической окраской стали сопровождать нас по радио и телевидению ежедневно.

В марте 1991года на площади Минина, рядом с памятником Чкалову, состоялся митинг. На трибуне известные демократы, члены Верховного Совета. Основные тезисы: "Хватит лапши на уши", "Долой коммунистов", "Да здравствует свобода", "Не хотим равенства в нищете". Я стоял и думал про лапшу, думал о том, почему это никто не сказал "хотим неравенства". Демократически настроенный подполковник, повышая свой рейтинг перед предстоящими выборами, заявил с трибуны, что он против Социалистического выбора. Говорил, говорил, а за какой он собственно выбор, так и не сказал. За капиталистический что ли? Постеснялся сказать противник лапши на уши. На трибуне мой бывший однокурсник, член Верховного Совета, требует суверенитета России со своей армией. Интересно, что в Верховном Совете разве не знают, что вся материальная часть армии СССР рассредоточена по республикам вокруг России? Суверенитет - пожалуйста, а вот с дееспособной армией придется распрощаться. Когда на трибуну выскочил писклявый мужичишка и заявил, что он сормовский рабочий, что вон, мол, поглядите, в окнах и на крышах вокруг митинга полно КГБшников, что у него с ушей свисает длинная лапша наших средств информации, я повернулся и ушел. Мне действительно надоела лапша в средствах массовой информации, я понимал, что другими они, средства массовой информации, быть не могут, а вот сейчас мне надоела конкретная лапша, развешиваемая с трибуны. Что касается писклявого мужичишки, то я был уверен, что в Сормове, если он там действительно проживает, рабочие его обязательно отметелят, чтобы не позорил честь Сормовского рабочего.

Конечно, в происходящем было много положительного. Хозрасчет позволил предприятиям освободиться от узких рамок ограничений в принятии самостоятельных решений. Выстроенная система демократии отвечала, на мой взгляд, интересам большинства. Съезд Народных депутатов, состоящий из всех слоев населения от таксиста до министра, выбирал на определенный срок законодательную и исполнительную власть, формировал наказы и разъезжался, чтобы через определенное время снова собраться, посмотреть, что тут без них натворили, исправить ошибки и снова разъехаться. Со стороны бюрократической элиты и ангажированных из-за рубежа демократов раздавались повизгивания, что, мол, кухарки не могут управлять государством. Правильно. Им и не надо управлять, у них дома работы полно. На съезде они должны решать более важные, стратегические задачи, направить развитие страны в русло, которое было бы выгодно всем слоям населения. Советская власть, наконец, стала полноценной властью.

К сожалению, этот всплеск истинной демократии просуществовал не долго. Появился, понимаешь, самый "демократичный" "демократ", произнес с броневика слово "свобода" и освободил к чертовой матери Генерального Секретаря Коммунистической партии вместе с его многомиллионной партией. Затем, освободил Советскую власть от власти, а тех, кто когда-то выдвинул его главным руководителем демократического движения, поддержал его начинания по разрушению страны, но не захотел, понимаешь, терять насиженные места, расстрелял на глазах у всего мирового человечества из пушек. Оригинальная "свобода " самого "демократичного" "демократа" молниеносно разрушила "равенство в нищете" и создала такое дикое неравенство, от которого вздрогнули самые закоренелые ударники капиталистического труда во всем мире.


Кооператив "Радист"


Когда в1988 году председатель Совета Министров Николай Иванович Рыжков объявил постановление о кооперативах, началось бурное освоение этой ниши в народном хозяйстве. Во всех подвалах, которые раньше населяли мыши и крысы (бомжей тогда еще не было), появились кооперативы, в которых запыхтело строго запрещенное ранее частное изготовление трусов, плавок, маек, свистков, игрушек и прочей мелочевки.

- Что? Нет детских сосок? Пожалуйста, у нас есть. Только мы к ним бантики прицепили, поэтому они подорожали в пять раз.

- Что? Вы на машине? Значит богатый. Стойте-ка, посмотрите вон туда. Ах, там ничего нет? Простите - шутка. Ваша машина вымыта. С вас рупь.

- А вы что забегали? Ах, вы туалет ищите. Пожалуйста, облегчайтесь, а заодно облегчите ваш карман на десять копеек.

Раньше в производственных Государственных предприятиях при переполнении штатного расписания, всегда не хватало обслуживающего персонала: сантехников, ремонтников, шпаклевщиков и так далее. На хозяйственные работы всегда приходилось отрывать людские ресурсы: доцентов, профессоров, ведущих инженеров. Ресурсов этих людских, в свою очередь, всегда не хватало на основном производстве для решения основных задач производства. В общем, машина нашего народного хозяйства двигалась вперед ухая и скрипя из-за отсутствия соответствующей смазки. И этой смазкой должны были быть кооперативы, состоящие из тех же самых работников, только в свободное от основной работы время. Разница в подходе к работе была в том, что в основном производстве голова за конечный результат болела в основном у начальника, то в кооперативах инициатива била ключом на всех уровнях, поскольку основная цель - заработать. И как можно больше.

Меня потянуло на шутки. Я собрал несколько инициативных людей, и мы зарегистрировали кооператив "Радист". Я, директор СКБ РИАП, стал директором кооператива с окладом в один рубль в месяц. Мой оклад утвердили решением собрания кооператива и шлепнули на это решение печать. В центральной фирме объединения, ГНИПИ, я собрал не менее инициативных людей из разных отделений.

- Ребята, много ли у вас макетов приборов валяется по углам?

- Мно...ого.

- А много ли на них потребителей?

- Мно...ого.

- А куда вы деваете эти макеты перед праздниками?

- В металлолом.

- А почему бы нам не закупить эти макеты по дешевке у ГНИПИ, привести их в божеский вид по вечерам, да и не толкнуть тоже по дешевке жаждущим потребителям?

- Это можно. Только ведь обвинят в спекуляции.

- А мы цену товара ограничим калькуляцией, в которой ваш труд будет оплачен так же, как в основном производстве.

Договорились. Я пришел к главному экономисту объединения "Кварц".

- Борис Иванович. Можно мы ненужные макеты выкупать будем?

- А зачем это вам?

- А мы их вам же продавать будем, только с приложением проектов договоров о поставках заказчикам. У вас навар, и у нас дополнительный заработок.

Борис Иванович, человек, умудренный историческим опытом. В 1935 году он уже в команде местных футболистов играл. Навыки пригодились - отфутболил.

На парткоме объединения Генеральный директор Адольф Алексеевич Ульянов заслушивал отчет о неудачных попытках ремонта коммуникаций в цехе N 14. Все сошлись на том, что не хватает людских ресурсов. Я поднялся и предложил услуги кооператива "Радист".

- А у вас что, специалисты есть?

- Нет. Работу будут выполнять те специалисты из ваших, которых у вас не хватает.

Партком в тупике. С одной стороны, вроде решение что надо, и обоснование в виде правительственного постановления есть, а с другой, с другой как-то неуютно стало. А вдруг!

- Нет, Шаров, мы, пожалуй, своими силами.

И все-таки прорыв состоялся. Нам поступил заказ от завода РИАП разработать программы для автоматизированных систем. Скалькулировали. Получилось сто тысяч рублей. Директор завода Кусакин, бывший мой одноклассник, пригласил меня к себе в кабинет.

- В чем дело Александр Мамедович?

- Денег нет, Паша.

- А сколько есть?

- В три раза меньше есть. Тридцать тысяч.

- Вот что, пусть эту работу выполнит кооператив "Радист" в три раза дешевле. Только с одним условием: работа будет проводиться по вечерам и на вашем оборудовании.

Работу выполняла группа Равиля Исакова. Результат: проверка народного контроля.

- Покажите документацию.

- Пожалуйста.

- А это что?

- Мое письменное заявление об установлении персонального оклада в размере один рубль.

- Это что, шутка? Зачем это?

- А чтобы вы не особенно волновались.

- А вот это где?

- Вот.

- А вот это?

- Вот.

Наконец, надоело.

- Слушай, Павел. Я тебя хорошо знаю. Зачем тебе это?

- А я любопытный. Проверяю на практике решения партии и правительства.

- Ну, и как твое мнение? Во всем этом.

- Понимаешь, что-то тут есть положительное. Мелкие дела легче решаются, без скрипа.

- А отрицательное есть?

- Есть. Все равно скрипит, только в другом месте.

- Что ты имеешь в виду?

- А то, что вы сейчас здесь. Если мы это бросим, то за дело возьмутся жулики. Вот тогда ни какие проверки не помогут.

Проверки продолжались, и, наконец, в мой кабинет вошел среднего роста поджарый гражданин лет пятидесяти и представился.

- Здравствуйте, Павел Павлович, я из Комитета Госбезопасности, Зеленов.

- Присаживайтесь, покажите, пожалуйста, ваше удостоверение.

Он достал удостоверение, показал мне.

- Впервые встречаю человека, который потребовал показать документ.

- А мне интересно. Я ни разу таких документов не видел. С чем пожаловали?

- У меня несколько вопросов. Во-первых, вы знаете, что Ефим Израилевич Бубель собирается уезжать в Израиль.

- Нет, не знаю.

- Что он может увезти за рубеж в своей голове?

- Ничего, что бы интересовало наших зарубежных недоброжелателей.

- А поподробней.

- Подробней? Бубель - ведущий инженер в лаборатории по разработке бытовки. Он разработчик электрогрелки, которая выпускается в порядке нагрузки на нашем заводе. Таких электрогрелок за рубежом не выпускают и, уверяю вас, выпускать не будут. Допуска к секретным работам нет, в связи с ненадобностью. Так что, он чист.

- Хорошо. Я попрошу быть повнимательней к нему. Теперь второй вопрос. Зачем вам нужен этот кооператив?

- Эксперимент. Хотелось разобраться практически, что все это значит.

- И к какому выводу вы пришли?

- Главный вывод в том, что кооперативы нельзя разрешать на территории государственных предприятий. А, если уж разрешать, то нужно очень много усилий, чтобы ограничить воровство, перекачку ресурсов по сговору с руководителями госпредприятий через кооперативы. Кооперативы должны работать не на базе госпредприятий, а в торговле, легкой промышленности. Что же касается крупных предприятий, то пожалуйста, стройте на голом месте за счет своих накоплений.

- Прекрасно. Значит, мне не надо вам все это объяснять. И последний вопрос. С вашим появлением в должности главного инженера посыпалась вся номенклатура разработок СКБ. Более того, даже те работы по группе Р3-, которые были поставлены вами, вами же были и закрыты. Как все это объяснить?

Это было уже серьезно. Я вспомнил те события, которые очень походили на борьбу за власть. В преддверии моего назначения на должность директора СКБ. "Неужели была телега" - подумал я - "если так, то это верх коварства и крючкотворства". И мне пришлось разложить перед Зеленовым планшеты прошлых разработок, решения главка о наведении порядка в специализации НИИ, КБ и заводов и, наконец, то, что мы достигли после всего этого по нашей основной, особо важной тематике в части разработок измерителей напряженности и плотности потока энергии СВЧ излучений (Группа П3-)

- Так что вы очень преувеличиваете мои возможности в формировании тематики СКБ. Решения принимались грамотными людьми в главке - констатировал я свой рассказ. Что же касается измерителей полных сопротивлений по группе Р3-, то они выполнялись начальником отдела Николаевым под руководством тогдашнего директора Матвеичева Бориса Григорьевича. На мой взгляд, направление было ошибочным, экономически не выгодным, и решение о его прекращении тоже было принято начальником главка Андрущенко, нынешним заместителем министра. Так что я никакой не вредитель. Я инженер.

- Хорошо, хорошо, Павел Павлович, так когда же вы намерены прекратить эксперимент с кооперативом?

- Как же это вы, КГБ, а таких серьезных вещей не знаете? - пошутил я - я же его уже закрыл.

- Да...а, отстаем. И какой же сухой остаток? Я имею в виду - в твердой валюте.

- За одиннадцать месяцев я заработал одиннадцать рублей. Я их перечислил в фонд Мира.

После этого разговора у меня появился знакомый из КГБ.


Пингвин


Когда в 1990 году, где-то, не очень уж далеко, забрезжил пенсионный возраст, и у меня, в соответствии с постановлением Совета Министров, возглавляемым Николаем Ивановичем Рыжковым, вырисовывалась неплохая пенсия размером в триста-триста пятьдесят рублей, я решил исполнить свою давнишнюю мечту - купить дом в деревне. Да чтобы на берегу реки, да чтобы с садиком. Объездили мы с Галочкой левобережье Волги. Не понравилось - низина, болота, духота. Объездили Арзамасское направление. Не понравилось - большой реки нет. На Кстовском направлении химия не понравилась. Один из знакомых по гаражу посоветовал: "поезжайте в Вачский район. Там за Новоселками по дороге к Оке есть деревня Мякишево. Там и поспрашивайте". Поехали вверх по Оке по Павловской дороге. Заехали в Павлово на Оке к моему двоюродному брату Борису Морозову, проживающему на седьмой новой линии. Район одноэтажных домов. По этому адресу я жил когда-то в период с 1937 по 1939 годы в доме моей бабушки. Окунулись в воспоминания. Мамаша моя родилась в этом доме, вернее по этому адресу, старый деревянный домишко был снесен, а вместо него Борис построил каменные многокомнатные хоромы.

Стали вспоминать старшие поколения по материнской линии, а я непроизвольно задумался о старшем поколении по отцовской линии, которое прожило более бурную жизнь. Дедушка мой по отцу Григорий вырос в деревне Балово, километров в сорока от Павлова. Деревня эта славилась мастерами сапожного дела. Нарожав кучу детей, дедушка Шаров потянулся туда, где его талант сапожника мог расцвести всеми цветам радуги, то есть в город. А ближайший, более-менее солидный город, был Муром. Там он и обосновался. Дедушка Григорий работал машинистом на железной дороге и параллельно тачал сапоги. Когда наступил НЭП, дедушка бросил работу машиниста и переключился на свое любимое занятие - тачать сапоги. Бизнес есть бизнес - вокруг закрутились предприниматели разной степени криминальности. Когда НЭП прекратил свое существование, дед Григорий снова пошел в машинисты, но знакомства с разного рода полукриминальными личностями остались на бумаге, в записях блюстителей социалистической законности и чистоты облика народных масс. Вот поэтому в 1937 году деда забрали, и больше о нем не было ни духу, ни слуху. Сгинул. Штамп врага народа действовал вплоть до 1957 года, когда мой отец получил бумагу о реабилитации дедушки. А тогда, тогда брат моего отца Александр Григорьевич Шаров, студент химфака Горьковского Госуниверситета, был отчислен из ГГУ за то, что хлопотал за своего отца. Мой же отец, Шаров Павел Григорьевич, сделал по-другому. Он смылся с места проживания и начал мотаться по свету, не особенно задерживаясь на одном месте. Пока мы жили в Павлове, он сменил несколько мест работы. На одной из фабрик он, как специалист теплотехник, окончивший энергетический техникум, работал начальником котельной. Когда пришли мужики в черных кожанках и начали забрасывать в грузовик всех, кто подвернется из руководителей, мой отец сидел в каком-то котле и занимался его ремонтом. Кожаные подошли к котельной, приказали явиться начальнику. Явился какой-то чумазый негр, дотрагиваться до которого не хотелось, можно было измазаться.

- А черт с ним - сказали кожаные и ушли.

Народ на фабрике собрал собрание, и начали решать, кого из оставшихся назначить директором. Все сошлись на том, что это должен быть Шаров. Но сам Шаров, понимая, что как только он станет директором, "там" сразу же станет известно, что это сын врага народа. Дипломатично ретировался и пропал из поля зрения. Пригласил его на работу начальник базы лесозаготовок - энергичный такой, боевой, революционно настроенный товарищ. И тоже, в кожанке. Прошло некоторое время - нет революционно настроенного товарища в кожанке. Революция слизала. Отец тут же смылся и попал на работу, на электростанцию. Уж очень он понравился начальнику электростанции - грамотному специалисту с немецкой фамилией. Когда над грамотным специалистом с немецкой фамилией сгустились тучи, пришлось сублимировать и оттуда. Именно по этой причине наша семья переместилась из Павлова на Моховые Горы, рядом с городом Горьким, где мой отец стал начальником цеха теплоснабжения на Стеклозаводе. Потом мы жили на частной квартире в городе Горьком, а отец работал то там, то тут и, наконец, на макаронной фабрике опять начальником цеха теплоснабжения. И вот 1941й год, война, в июне отец ушел на фронт, а в 1945 году вернулся с язвой желудка, туберкулезом и партийным билетом в нагрудном кармане гимнастерки. Гонка окончилась. Война разделила прошлое и настоящее. И много лет спустя, мы с братиком - тоже коммунисты - узнали, что до самого окончания войны отец жил с мамашей гражданским браком, стараясь не подвергать нас опасности оказаться на его месте.

Такова была история предков. А сейчас мы сидели, пили чай и обсуждали насущную проблему приобретения дома в деревне. На следующее утро решено было ехать дальше по дороге на Вачу. Вот они, Новоселки, поворот направо к Оке, проехали Лесниково, Мякишево, Короваево, и выехали к Оке. Посидели, полюбовались рекой, которая здесь значительно уже, чем у нас в Горьком. Вот и малюсенькая пристань, к которой подруливает Ракета на подводных крыльях. Хорошо! Можно без машины обойтись. Решено - едем обратно, и первый, выставленный на продажу дом, наш. Едем в гору. Километра через полтора деревня Караваево. Подъехали к дому, около которого копошится тетя.

- Здравствуйте, мамаша.

- И вам доброго здоровица. А вам чего?

- Дом ищем. Продает кто-нибудь?

- Тетя начала перечислять, кто где чего и когда купил, кто как хулиганит, а кто вообще только что из тюрьмы вышел.

- Простите, а вас как величают?

- Аля, Аля я.

- Мы, Аля, потом познакомимся, кто и как хулиганит. Нам бы дом купить.

- Ах, извините меня старую, заболталась совсем. А главное-то оно вот - вон на том порядке, второй дом с краю Надя Афонина продает. Щас то она в Дзержинске живет, а здесь ее дальняя родственница в крайней развалюхе живет. Она тоже из Дзержинска, пойдем-ка к ней, поспрошаем. Ее Клавдией зовут, Клавдия Ивановна Шерстнева.

Пришли. Крайняя развалюха закрыта.

- Нет ее - говорит Аля - значит в Мелешках, у своей подруги сидит, других друзей у нее нет.

- А где эти Мелешки?

- Да вон за пригорком. Километра полтора всех делов то. Дом десятый. Поезжайте туда. Она вам адрес и сообщит.

Дом Нади Афониной нам очень понравился. Пятистенок с большущим сараем. Пятнадцать соток земли. В дальнем углу баня. Рядом небольшой вишневый сад. Яблони, правда, старые - надо вырубать. Воодушевленные хорошим началом, поехали в Мелешки. Дом десять.

- Тетя Клава Шерстнева у вас?

- У нас, у нас. Заходите.

Тетя Клава оказалась одуванчиком под восемьдесят лет, высокая, стройная и веселая старушка. Она с готовностью откликнулась на нашу просьбу.

- Где Надька то живет? Знаю, конечно. У меня в доме и адрес ее записан для покупателей.

- Так садитесь в машину. Сейчас туда сюда мигом слетам.

- А зачем летать-то? Чай я разум еще не потеряла. На память не жалуюсь. Записывайте адрес-то.

- Пишем, пишем, тетя Клава.

- Значит так, улица Революции, дом тридцать три, квартира тридцать шесть. Чтобы долго не искать, спрашивайте кафе "Пингвин". Так вот это прямо напротив.

- Спасибо, тетя Клава, тогда мы сейчас прямо туда.

- Коль сговоритесь, с вас магарыч - крикнула нам вдогонку тетя Клава.

- Будет, будет вам магарыч. До свиданья.

Торопимся. Скоро вечер. Хотелось бы сегодня встретиться и договориться о купле-продаже, а то "не дай Бог" конкуренты объявятся. Въезжаем в Дзержинск, спрашиваем прохожего:

- Где тут кафе "Пингвин"?

- А вон туда поезжайте, по левой стороне и будет кафе.

Нашли кафе. Точно! Напротив дом номер тридцать три. Поднимаемся в квартиру тридцать шесть. Стучим, открывается дверь, а в ней небритая физиономия.

- Тетя Надя дома?

- Может быть и дома. А мне откуда знать?

- Простите, она вам кто?

- Она мне никто. И вы тоже.

- Я извиняюсь, здесь живет тетя Надя?

- Не...а. Здесь я живу.

- Еще раз простите, это улица Революции?

- Ты, мужик, с какого этажа упал? Улица Революции у черта на куличках.

Озадаченные выскочили на улицу. Узнали, где улица Революции. Приехали. В конце улицы, с левой стороны, дома под номерами 32, 34, 36, а вот с правой стороны - улица кончается домом тридцать один, а дальше... пусто. Дом 33 был, теперь нет. Никаких кафе нет. Уже темнеет. Срочно возвращаемся к кафе "Пингвин". Пристали к прохожему мужчине.

- Гражданин, гражданин, помогите нам.

- Пожалуйста, если смогу.

- Понимаете, есть старушка, а у старушки в голове сквозняк. В своем блоке памяти она скомпановала адрес "Улица Революции, дом 33, квартира 36, напротив кафе Пингвин". Задача: найти улицу, похожую по названию с улицей Революции и, чтобы там было какое-нибудь кафе.

Мужчина задумался.

- Есть у нас похожая улица, называется Октябрьская, там есть молочное кафе. Может быть там?

И мы поехали. Вот улица Октябрьская, вот кафе "Молочное". Напротив дом тридцать три, Поднимаемся, стучим в квартиру тридцать шесть.

- Здравствуйте. Нам бы Афонину.

- Это я. Вы по поводу дома?

- Да. Продаете?

- Подаю. Только я ведь за две то тыщи не отдам.

Ага, значит, конкуренты уже были, и торговля началась.

- А кто вам сказал, что мы за две, за три отдадите?

- За три отдам.

- Вот и хорошо.

Договорились, через неделю ехать в райсовет в Вачу для оформления сделки.

Когда я приехал за Надей через неделю, посадил ее на заднее сиденье в машину и мы поехали, она вдруг заявила:

- А ведь мне за этот дом четыре тыщи дают.

- А кто тебе сказал, что я три даю? - удивился я - Я тоже четыре даю.

Мы ехали два часа до Вачи, а я все ждал, что она еще придумает под давлением деревенской психологии, чтобы еще разок повысить цену. "Надо ехать быстрее" - думал я - "иначе придумает чего-нибудь". Придумала!

- А еще оне говорили, что все затраты по оформлению возьмут на себя.

- А кто тебе сказал, что я эти затраты не возьму на себя?

Надя ерзала на заднем сидении и никак ничего новенького придумать не могла. Фантазия иссякла, но сомнения продолжали мучить ее.

- А вот, коли мы сейчас оформим все, как бы нам подъехать, да забрать там кое что из вещей то.

И тут я ее окончательно успокоил.

Надя - говорю - сейчас покупаем новые замки. Один комплект я беру себе, а второй отдаю вам. Ближайшие три месяца нам некогда туда ездить. Поэтому можете не только там взять чего-нибудь, можете вообще там жить. Да и потом мы будем появляться только в субботу, да в воскресенье, да и то один, два раза в месяц. Так что, живите пока, и потом в гости приезжайте.

Больше Надя не волновалась. Старый родительский дом она не теряла, так, сразу. С другой стороны, деньги были очень нужны для строительства дачи рядом с городом Дзержинск. И она окончательно успокоилась.

Когда мы с Галочкой приехали первый раз на отдых, появилась бабушка Клава.

- Так что, купили дом-то? А как же магарыч?

- Купили, купили. Только вы все перепутали, дражайшая.

- Это что же это я перепутала?

- Улица не Революции, а Октябрьская и кафе не "Пингвин", а "Молочное".

- Как это? А где же пингвин?

- Как где? Вот он, рядом со мной стоит. Чем не пингвин?

И бабушка Клава, кроме пачки конфет, получила в деревне новое прозвище "Пингвин".


Конверсионные конвульсии


Преобразования в экономике стремительно нагромождались одни на другие. На фоне разрушения оборонного комплекса, мы - мелкие предприятия - пытались выжить. Я поверил в конверсию и начал создавать отдел по разработке бытовки, медицинской техники и прочее, прочее. Например, вместе со специалистами из Чеченского Госуниверситета нами был создан макет прибора, регистрирующего на расстоянии с помощью СВЧ излучений малейшую пульсацию диэлектрических параметров среды. Мы сажали за стол человека, и на экране электронно-лучевой трубки наблюдали пульсацию работы сердца этого человека и его дыхания. Представляю, как бы пригодился этот прибор для поиска еще живых людей в завалах после различных терактов и естественных природных катаклизмов. Эта конверсионная часть составляла приблизительно сорок процентов плана работ СКБ. Нужно было только найти заказчиков. К тому времени мы уже получили право самостоятельно заключать договора, но основа плана работ все-таки диктовалась министерством. Нам давали заказы по разработкам, выплачивали пятьдесят процентов финансов. Остальное потом - после выполнения работ. Директора оборонных заводов НИИ и КБ собрались и создали свой банк "Ассоциация". СКБ вложило уставной вклад полмиллиона рублей. Для выполнения работ я тут же взял кредит в сумме двух миллионов. И вот, работы выполнены, приняты госкомиссией. Пора передавать документацию, образцы и получать должок с нашего министерства и Министерства Обороны. И как вам это нравится? ГКЧП!!!

Ко мне в кабинет врывается команда "демократов".

- Павел Павлович, отдайте письмо ГКЧП.

- Зачем? Вы его съесть хотите?

- Это не ваше дело, Павел Павлович.

- А кто вам разрешил болтаться по коридорам? Ну-ка, марш по рабочим местам!

Меня всегда удивляло, что во время всякого волнения в общественной жизни, так же, как в волнующемся море, на поверхность выплывает всякая дрянь: алкоголики, дураки, бездельники. В общем, те, кто в обычной рабочей обстановке спокойно можно зачислить в тридцать процентов коллектива, от которых ничего полезного ждать бессмысленно, и с которыми можно было бы без ущерба расстаться. А вот когда плюрализм, да гласность, да свобода слова, тут они звучат, как оркестр громкоговорителей. Письмо ГКЧП я никому не показал, чтобы не волновать "демократическую" рать и не дать ей поорать.

Вскоре я собрался за деньгами в министерство. Поторчал немного в приемной министра и, улучив момент, когда он освободился, явился пред очи нашего дорого министра Первышина Эрлена Кириковича.

- Здравствуйте, Эрлен Кирикович. Я Шаров Павел Павлович, директор СКБ РИАП из города Горького.

- Что вас интересует, Павел Павлович?

- Меня интересует вопрос, когда нам будут поступать деньги по выполненным заказам.

- А что там у нас? - он с серьезным видом пролистал мою докладную записку - так, значит, мы вам выплатили пятьдесят процентов аванса.

- Да.

- А давайте, разделим стоимость работы пополам. Половина нам, половина вам.

- А зачем нашему СКБ эта половина?

- Как зачем? Теперь все можно купить и продать.

- Кто у меня купит эту половину, кроме вас? Ведь для того, чтобы заставить завод выпускать разработанные приборы, я ему еще должен заплатить за освоение продукции.

И пошел какой-то совершенно невнятный разговор, путаница из привычного прошлого и непонятного будущего. Это все равно, что ты с радостью встретил на базаре должника, а он тебе предлагает в счет долга разделить гусеницу от танка, стоимостью в сотню тысяч рублей. Не хочешь гусеницу, бери дуло от пушки.

В это время в кабинет вошел начальник Главного Технического управления министерства Хохлов Виталий Иванович, мой знакомый по учебе на директоров в 1977 году в селе Покровское под Москвой.

- Слушай, Паша, ты чего пристал к старшему товарищу?

- Я не пристал. Я деньги получить хочу. Или хотя бы ясность, чего ждать в будущем.

- Ну, ты как Остап Бендер. Дэньги давай, давай дэньги. А насчет ясности, ты что, сам не понимаешь? СССР больше нет. Минфина нет. А, значит, и денег нет.

- Интересно, денег нет, а вы есть.

- Скоро, Паша, и нас не будет. Ни нас, ни министерства. Так что, думай сам, как выбираться.

Я вышел и стал думать. Я перебирал множество вариантов. Но вот интересная особенность, связанная с укоренившимся в голове порядком вещей. Я не мог даже подумать, что есть замечательный вариант - плюнуть на все и подать заявление об уходе. Дело идет к тому, что скоро и заявление-то подавать не кому будет. А то, объявить себя банкротом, как это проделывали за рюмкой водки многочисленные жулики-банкиры и директора госпредприятий. В том-то и особенность прежних, назовем их красными, директоров, что они, заряженные сознанием ответственности, не могли себе позволить такого исхода и, в конце концов, находили выход из положения. Я тоже нашел, и не без помощи нашего министерства и Министерства Обороны, которые покачнулись слегка и снова худо-бедно зафункционировали.

Осенью 1992 года меня всерьез прихватили неприятности. Во-первых, поднялось давление до двухсот. Во-вторых, мои попытки частично перенацелить СКБ в конверсионном плане наткнулись на резкое противодействие моих ближайших помощников. Среди них был и мой первый помощник Хилов Владимир Павлович, у которого я когда-то был руководителем дипломной работы, потом - руководителем диссертационной работы, затем с трудом продвинул его в главные инженеры. Когда мне, как главному конструктору одного из направлений разработок в стране, предложили защитить докторскую диссертацию по совокупности проведенных работ, я отказался, заявив, что эту диссертацию будет защищать Хилов, а мне пора уходить на пенсию, иначе я сдохну сразу же после защиты. И вот, Хилов пришел однажды ко мне в кабинет и заявил, что он больше со мной работать не хочет, что он хочет создать свое предприятие и забрать туда основную тематику. Вокруг него сгруппировалась компания когда-то мной недооцененных. Конечно, там был и вездесущий "демократ" Прунин. Я был потрясен до глубины души. Я всегда был готов ко всему, к противостоянию начальству, к борьбе за интересную тематику, к борьбе за самостоятельность СКБ, за благосостояние подчиненных мне людей, но только не к этому. Мой товарищ, начальник КБ "Квазар" Дмитрий Филатов посоветовал мне уволить к чертовой матери наиболее одиозных фигур, как это сделал когда-то он сам. Может быть я бы и сделал так, тем более, что большинство коллектива поддержало бы меня в этом. Но зачем? Что я буду делать после этого? Запрягаться в новый цикл работ на долгие годы? В пенсионном-то возрасте, да с таким здоровьем. И все-таки самое главное, что привело меня к решению, это то, что пропал интерес к работе. Какой интерес карачиться, если промышленность в Стране разваливается по вине ее руководителей? Создавалось впечатление, что все, что мы делаем, никому не нужно.

И наша программа. Я отработал новую конверсионную программу для кого? Для этих вот людей, которым завтра руководить СКБ. А она - эта программа - им не нужна. Обидно! Очень обидно! Я решил проглотить горькую пилюлю и, не дожидаясь одного года до конца договорного с министерством срока моей работы в должности директора, подал заявление об уходе по болезни и ушел. Живите, как хотите.

Справедливости ради должен признаться, что все мои потуги в части конверсионных программ были обречены на провал. Конверсия предполагала в частности обеспечение населения товарами бытового назначения. Мне тогда даже в страшном сне не могло присниться, насколько грандиозными будут разрушения, под которыми будут раздавлены любые попытки, что-либо делать полезное. Осталась одна труба, а на ней жулики. Уже потом мне в голову приходили мысли типа:

Лишь пять процентов на трубе,

А остальные в нищете.

Власть ухватившие жлобы

Их отделили от трубы.

А СКБ, выпуская малые партии разработанных приборов, проползло через потенциальную яму, в которую затащил страну всенародно, понимаешь, избранный, сохранило костяк специалистов, и сегодня начинает наращивать обороты. Значит, Хилов все-таки был прав. Грубовато, правда поступил со мной, но что поделаешь, в любом деле главное не взаимоотношения, а само дело.


Ошибочка вышла


В начале девяностых годов был небольшой промежуток времени, когда новая "демократическая" власть еще не оприходовала сбережения трудящихся в сбербанках страны. Деньги у людей были, а вот купить на них было нечего, товаров бытового назначения не хватало. Это было привычно. А вот с обеспечением госпредприятий изделиями промышленного производства появилось нечто новенькое. Структура планового обеспечения по фондам была разрушена и уступила место различным коммерческим предприятиям. В частности, в части обеспечения радиоизмерительной техникой на месте отдела пятого главка МПСС появилось коммерческое предприятие "Супертехприбор", унаследовавшее некогда Всесоюзные связи с поставщиками и потребителями. Перед самым увольнением из СКБ РИАП я, будучи в Москве, зашел в эту группу и на всякий случай договорился с ними об организации Горьковского филиала этой фирмы.

Повалявшись без дела, я решил потихонечку впрягаться в новую жизнь. Облазил на своем жигуленке Горьковскую область, собрал информацию о выпускаемой продукции бытового назначения, разослал прайс-листы и приступил к оптовой торговле. Сначала - Павловские ножи, наборы посуды, пылесосы, зарядные устройства, инструмент, люстры и так далее. Потом - телевизоры "Чайка" производства завода имени Ленина. Телевизоры пользовались большим спросом и, чтобы получить партию, надо было изловчиться.

Однажды сложилась такая ситуация, что мы уж больно надолго задержали поставку вагона телевизоров в город Хабаровск. Мои связи с руководством завода позволяли надеяться. Вот, вот будет. Когда этот вот, вот затянулся, я послал на завод одного из пробивных наших парней Юрия Казинцева. Юра пробрался на склады завода, обнаружил там два вагона, подготовленных для отправки в какой-то город. Отправку контролировал представитель получателя - очень настырная женщина. Ночью, перед самой отправкой один из этих вагонов ушел в какой-то отстойник. Женщина подняла шум на уровне Генерального директора. Пока шум да дело, этот вагон ушел в Хабаровск нашему потребителю. Оказывается, судьбу вагона решили несколько банкнот, незаметно для посторонних глаз перекочевавших из кармана Юры в карман старшей кладовщицы. Все было бы хорошо, если бы по команде Генерального директора сбытовики не начали разбираться "А по какой такой команде этот вагон ушел в Хабаровск? Сам что ли догадался?" Выяснилось - по команде шустрого Юры. Над нашим филиалом нависла угроза попасть в список фирм, которые не следовало подпускать до завода на пушечный выстрел. Пришлось напроситься на встречу с Генеральным директором Копыловым Виктором Селиверстовичем, бывшим когда-то главным инженером нашего завода РИАП.

- Здравствуйте Виктор Селиверстович.

- А...здравствуй, Шаров, как живешь? Что делаешь?

- Пенсионер я, Виктор Селиверстович, вашими телевизорами балуюсь.

- Знаю, знаю. Мне вот предлагают тебя баловника к заводу не подпускать.

- А в чем дело, Виктор Селиверстович?

- Отдел сбыта обижается. Ты у них бесплатным поставщиком заделался.

- Так ведь, безплатным, Виктор Селиверстович.

- Хорош гусь, чужим добром распоряжаться.

- Виктор Селиверстович, случайность получилась, ошибочка. Мне пообещали, что вот сегодня, может быть, будет поставка. Я послал человека проконтролировать эту поставку. Он проконтролировал.

- Ну, и что? Ты ему премию, поди, выдал?

- Каюсь, Виктор Селиверстович, выдал. Теперь отберу. Вот ей хрест. И больше не повторится. Я его теперь вашим конкурентам засылать буду. Ладно?

- Ладно, ладно. Еще раз, и тебя тут нет. А сейчас, у меня совещание начинается.

- До свиданья, Виктор Селиверстович.

- Будь.

И я был.


Встреча с рэкетиром


Другой интересный случай произошел на складе наших телевизоров. У меня был постоянный покупатель телевизоров из Казани. Постоянным он стал по вполне прозаической причине. Когда мы с ним первый раз встретились, он показал мне мой прайс и спросил:

- Вот эти ваши цены, на сколько дороже заводских?

- Мы занимаемся оптовыми поставками. Поэтому берем всего три процента.

- А почему так мало?

- А нас не много, всего пять человек. За вычетом налогов, на зарплату хватает.

Кругом начинал расцветать дикий капитализм, а я все еще жил в рамках прежнего менталитета, в основе которого было, прежде всего, полезность дела, а уж потом и зарплата.

- А давай сделаем так: ты мне продаешь товар с наценкой не в три процента, а в десять, разницу в семь процентов делим пополам.

- Я непротив, но с одним существенным замечанием, эти семь процентов дополнительного дохода мы разделим только после выплаты налогов на этот дополнительный налог.

Его немножко смутило это замечание. Ведь в стране уже в открытую рекламировалась в средствах массовой информации процедура обналички, то есть ухода от налогов. Еще больше его удивило, когда он узнал, что те три с половиной процента, которые принадлежали ему, я выдавал ему по ведомости, как исполнителю работ, а те три с половиной процента, которые получала наша фирма, я делил в ведомости среди ее работников.

- Слушай, Паша, так ты что, так себе ничего и не берешь?

- Почему не беру? Беру, что начислено в ведомости.

- То есть ты этот дополнительный навар делишь что ли?

- Ну, конечно. Не обманывать же мне своих работников.

Удивление его было естественным. Оказалось, что он не просто расписывался на накладных при получении товара и ставил печать, он был директором того большого магазина, от имени которого приезжал. Он созревал вместе с созреванием нашего дикого капитализма. А мы, отсталые, пока что опаздывали.

Однажды, один из устоявшихся наших потребителей изъявил желание забрать подготовленную для него партию телевизоров в двести штук в воскресенье. Пришлось выволакивать телевизоры с арендованного нами склада, поскольку на воскресенье он закрывался на множество замков. Договорились с Борисом Наумовым, который снимал весь первый этаж бывшего общежития на площади Сенной, прямо напротив автобусной остановки. Борис создал кооператив по изготовлению люстр из разноцветных стеклянных лепестков, которые я включил в свой прайс и успешно продавал. Площадей у Бориса было много, и он сдавал их многочисленным кооператорам, кто-то грузил там сахарный песок, кто-то делал мягкие игрушки, кто-то ремонтировал электробытовку. Мы разместили телевизоры в коридоре, заняв его почти весь своими телевизорами. В субботу вечером мужская команда нашего филиала московской фирмы Супертехприбор топталась у Бориса Наумова. Володя Брылин, с которым я не расставался с 1969 года, успел где-то перехватить и был навеселе. Володя был когда-то вакуумщиком в той лаборатории микроэлектроники, куда меня судьба, в лице директора СКБ Бориса Григорьевича Матвеичева, забросила начальником. Мы мельтешили по коридору, когда в одну из комнат зашел тощий, развязный молодой парнишка, лет двадцати пяти при разноцветном галстуке, уселся на рабочее кресло Бориса Наумова и стал небрежно командовать:

- Эй, паря, принеси бутылец... и закусону. Борис! Поговорить надо.

Как ни странно, бутылка и закуска появились незамедлительно, как на скатерти-самобранке. "Что это за шалапут?" - подумал я. А этот шалапут, переговорив с Борисом, поманил меня пальчиком.

- Эй, трудяга, мне один телевизор подаришь?

- Не... я дарю только девочкам.

- Ну, хорошо. Продай за двести тысяч.

- Не могу. Он четыреста пятьдесят стоит.

И я ушел от него, чтобы не продолжать этот дурацкий разговор. Ко мне подскочил Борис Наумов. Глаза у него были вытаращены, и он всем своим видом показывал, что случилось что-то сверхестественное.

- Вы что, Павел Павлович? Это же рэкетир! Он пришел дань собирать. Я просто не думал, что он в субботу припрется, а то бы я вам просто не рекомендовал сгружать здесь телевизоры.

- Ну, и что надо этому рэкетиру?

- А что надо, то и возьмет. Я очень боюсь, что после вашего разговора он пришлет сюда банду, и они все ваши телевизоры разбомбят.

- А что надо делать?

- Не знаю. Во всяком случае, надо подойти к нему и поговорить.

Я пошел. То, что я увидел, можно показывать в кино. У Бориса при виде этой картины случился столбняк, нижняя челюсть отвисла, и он готов был рухнуть, как подкошенный. Рэкетир отделил от кресла то место, которым он на этом кресле сидел, а поддатый Володя, намотав на руку его разноцветный галстук, пытался поднять его приговаривая:

- Нет, ты будешь со мной ботать по фене. Ну! Будешь?

Рэкетир, по-видимому, забыл, что он рэкетир и вспомнил, что он обыкновенный шелудивый пацан, которого совсем недавно регулярно били соседи по подъезду, пацаны его возраста. Сыр бор разгорелся из-за того, что Володя попросил плеснуть ему из начатой бутылки, на что заносчивый рэкетир ответил:

- Я с плебеями и фраерами не пью.

Тогда Володя вспомнил кое-какой набор из лексикона, усвоенный в былые времена и попытался на этом лексиконе разговорить заносчивого сопляка. Я попросил Володю отложить увлекательный разговор на потом, сел рядом с рэкетиром и с сожалением сказал:

- Извините, мои ребята не знакомы с вами. Я должен сообщить вам, что у меня уже есть крыша. Просто, сегодня мы здесь случайно, обстоятельства так сложились.

- А кто ваша крыша.

- Очень серьезная крыша.

- Ну, хотя бы, сколько она берет?

- О! Моя крыша берет много. До семидесяти процентов.

- Что?!!! Это что за крыша? Мы берем десять-пятнадцать процентов, а у вас семьдесят.

- Да, есть такая. И самый главный бугор в этой крыше Борис Николаевич Ельцин, а под рукой у него МВД, Организации бывших КГБшников, Министерство Обороны. Так что, с ними тягаться бессмысленно.

- Ты че, в натуре? Такой крыши нет.

- Есть такая крыша, и называется она Государством. Учредителями моего головного предприятия в Москве являются государственные предприятия, заводы. Так что, все это вот, не мое. Все это Государственное. Вот почему я тебе ни дать, ни продать по дешевке ничего не могу. Бери все, и будешь иметь дело с моей крышей.

- Так вон оно как. Значит, вы - госпредприятие. Ну, извини. Так бы сразу и сказал. Давай по стопарю.

- Ну. Давай.

Потом я, вспоминая эту встречу, с удивлением наблюдал, как быстро развивается дикий капитализм. Было ведь время, когда криминал еще боялся грабить госпредприятия. Прошло совсем немного времени, и начался отстрел несговорчивых руководителей госпредприятий, банков и чиновников. Да, чертополох растет быстро.


Заседания продолжаются


Быстротечные события "демократических" преобразований выветрили многолетние накопления галдящих трудящихся, продолжающих упорно голосовать за эти преобразования. Когда всенародно избранный, понимаешь, запретил выдавать деньги по сберкнижкам, а инфляция стабильно установилась в один процент в день, то есть, приблизительно, в тридцать раз в год, мой братик пошел в отделение сбербанка. Сунул в окошко сберкнижку, и под веселые ухмылки работников банка заявил, что хотел бы получить свой вклад не ухмылками, а деньгами. Похихикав в компании с подругам, операционистка объяснила несмышленышу:

- Гражданин, нам самим на зарплату не хватает, а вы с книжкой.

- А чего вы смеетесь? Я вложил в банк деньги, а вам их на зарплату не хватает. Что со мной будет, если я у вас зарплату отниму?

- Вас посадят.

- Во, времена! А почему же вас не сажают? Ведь вы миллионы людей ограбили.

Деньги братик, естественно, не получил. Те, кто ограбил миллионы людей, продолжали безнаказанно грабить. А миллионы ограбленных, считая виноватой во всем операционистку, в следующую выборную компанию снова пошли голосовать за первого в России "демократического" президента Ельцина Бориса Николаевича.

Остановка предприятий, инфляция, лишение накоплений приземлило в скором времени людей так сильно, что о конверсии, о торговле бытовыми изделиями можно было забыть. Главным источником существования людей стало, где бы, чего бы слямзить.

В голову приходили стихотворные картинки, отражающие происходящее в стране.

Это время передела,

Это время беспредела,

Это время - время драк

Представляю себе так:


Буря мглою небо кроет,

Экономику крутя.

Кто-то рядом волком воет,

Проклиная все и вся.


Кто-то лепит зажигалки,

Тот мастрячит елки-палки,

Там выращивают зайцев,

Чтоб высиживали яйца.


Трансформаторные будки

Кто-то срезал и украл.

Растащили за пол сутки

Пол Норильска на металл.


Наш Российский мудрый вор

Поволок все за бугор.

Но, почему? Как же Германия, Япония после войны. Почему там - созидание, а у нас - разрушение? И ответ напрашивался сам по себе.

Если бизнес в чистом поле,

Бизнес будет создавать.

Ставь на кон добра поболе -

Бизнес будет воровать.


Ситуации иные -

Исполнители другие.

Главное занятие бизнеса - делать деньги. Деньги не пахнут. Творческий потенциал бизнеса в разрушенных войной странах имел вектор созидания, обеспечение максимальных прибылей в будущем. Наш бизнес, благодаря безграмотным руководителям, получил приятную возможность молниеносно набить мошну, снимая пенки с накопленного десятилетиями промышленного потенциала, отправляя в труху все остальное. Почему безграмотных? А вы вспомните одного из тех,

Чьи лики в телевизор не влезали,

Какой бы не был он диагонали,

того председателя правительства, который у нас в стране

Был первый "демократ",

Рожа - чмокающий зад.

Вспомнили? А помните, как, начиная свою деятельность в качестве председателя правительства, он обещал нам, что цены вырастут максимум в четыре раза? А выросли в десятки тысяч раз. О...о...чень был грамотный председатель. До сих пор в какой-то экономической структуре чмокает. А ведь совсем недавно

Этот Ельциновский сокол

Сбереженья все учмокал.

Его непосредственный руководитель, всенародно избранный, так тот вообще обещал на рельсы лечь, если цены подниматься будут. А что, может быть, и ложился. Лег, посмотрел вдаль на уходящий поезд, встал, отряхнулся и с чувством выполненного долга пошел в окружении многочисленной охраны раздавать обещания, очень похожие на пендали. Простите, кажется, это уже политика, а это не мое, я всю жизнь делом занимался.

Так вот, в этой обстановке, я, естественно, забыл про свою деятельность по обеспечению народных масс изделиями народного потребления. Никто ничего потреблять не хотел. Не из принципа, конечно. Просто, не на что стало. Накоплений у меня не было, поскольку наш захилевший бизнес был, во-первых, кратковременным, а во-вторых, распределение в нем было Социалистическим, то есть по труду. До иных взаимоотношений с подчиненным трудовым коллективом я не созрел. Итак, я сидел на пенсии и смотрел в телевизор. В телевизоре показывали демонстрацию рабочих завода Лазурь с плакатами и транспарантами "Отдайте деньги за два года!" Никто им, конечно, ничего не отдаст, так как завод скоро закроется и превратится в большую пивную фабрику. В голову пришла интересная мысль. Я обзвонил мелких предпринимателей, которые не собирались сдаваться обстоятельствам, продолжая копошиться, и назначил у себя дома собрание. Пришли человек семь.

- Ребята, каждый из вас, напрягая шею, копает свою траншею. А почему бы, не помочь друг другу?

- А как?

- Расскажите каждый, кто и чем занимается?

Рассказали. Кандидат технических наук, мой братик организовал закупку в соляных копях на востоке и продажу колхозам и совхозам соли-лизунца для крупного рогатого скота. Кто-то занимался закупкой мяса и реализацией его по магазинам. А вот сын Маргариты Федоровны Капенковой, моего бывшего главного экономиста, Сергей, на мой взгляд, развернулся не достаточно, закупая за наличку в деревнях овощи и поставляя их столовым и ресторанам по базарным ценам объемами максимум один два мешка каждому потребителю.

- Хочешь, я поучаствую в твоем бизнесе?

- Я непротив. Попробуй.

Для начала надо было зарегистрироваться предпринимателем, затем обзавестись расчетным счетом в банке. Особенностью предпринимателя, в отличии от юридического лица, было и есть то, что предприниматель, получив по безналичному расчету деньги, может забирать их из банка наличкой, за исключением тех, что надо будет заплатить в качестве налогов. Для этого мне и нужно было предпринимательское свидетельство. Затем я обзвонил профкомы Автозавода, Машиностроительного завода, Завода им. Ленина, связался с директорами пионерских лагерей от этих заводов и поставил торговлю овощами и фруктами на уровень средних по величине оптовых поставок. Серега купил половину старенького деревянного дома на улице Ошара, главным достоинством которого был собственный двор. Туда мы и свалили для начала заказанные нами восемь тонн картофеля. Этот картофель был развезен по пионерским лагерям за два-три дня.

Вскоре ко мне обратился мой хороший товарищ Марат Григорян.

- Слушай, Паша, у меня на шее целое семейство, а тут еще два брата из Армении приехали. Возьми их в группу, пригодятся.

Взял. И вот мы получили заказ на груши к праздничному столу в пионерский лагерь. Триста килограмм. На продовольственной базе груши по восемь тысяч рублей за килограмм. Я договорился поставить их по десять тысяч. Мои братья-армяне тут же нашли по своим каналам груши по две с половиной тысячи. Посмотрели, попробовали, вроде груши, как груши. Закупили, везем.

- Паль Палич, продаем по десять.

- Нет, по пять. Груша мелкая.

- Давайте по восемь.

- Черт с вами, по шесть.

Армяне, народ торговый, любят поторговаться. Поспорили, договорились продать по семь тысяч пятьсот. Продали. Через некоторое время звоню заведующей складом.

- Как дела?

- Плохо, Павел Павлович, ваши груши через два дня развалились. Хорошо, что основную массу в первый же день на столы выдали. Директор ругается.

- Пусть не ругается. Все, что осталось, выкупаем назад.

В следующий раз Марат сам включился в наш бизнес. Он закупил три тонны картошки по две тысячи двести рублей за килограмм. Я удивился.

- Марат, мы по полторы тысячи берем, а ты по две двести. Помогаешь что ли кому? Так и скажи.

Приехали в пионерский лагерь Автозавода. Я предложил картошку по две с половиной тысячи.

- Нет, Павел Павлович, всю не возьмем, Нам всего тонна нужна.

- Хорошо, берите тонну. Остальное в Машзавод отвезем.

Вдруг подходит ко мне Марат и на ухо шепчет:

- Все в порядке, Павел Павлович, берут всю по три тысячи.

До меня дошло только тогда, когда картошку загрузили на склад пионерлагеря и Марат, потирая руки, сообщил мне.

- Я ей сто тысяч дал.

- Что?!! Ты кому дал, кладовщице?

- Конечно.

- Зачем? Завтра заведующая столовой врежет этой кладовщице, директор врежет заведующей, и нам сюда ход будет закрыт.

В конце концов, так оно и получилось. Это лишний раз доказало нам, что бизнес, даже на неумытой картошке, тоже не любит грязи.

Поиграв немного в эти картофельные игры, я решил, что это, хоть и дает какие-то деньги, но пора заняться чем-то более интеллектуальным. Интеллектуальный труд это труд, в котором можно использовать свои знания. Ну, конечно, это радиоизмерительная техника.


Долги наши и Грачева Паши


Интересные картинки иногда можно увидеть по нашему насквозь демократическому телевидению. Показывает, например, директор Нижегородского завода им. В. И. Ленина (теперь НИТЕЛ) тов. Бахарев (теперь господин Бахарев) новую военную технику министру обороны, тоже господину, Грачеву и, воспользовавшись случаем, говорит ему: "отдай - говорит - пять миллиардов, которые твоя фирма задолжала моей за выполнение вот этих военных заказов". А тот так это раскованно, демократично отвечает, что не отдаст. "Возьми два миллиарда - отдам". Бахарев не долго думая, и совсем так нагло, повторяет: "нет, - говорит, - господин Грачев, лучше пять".

Министр - ничего, добродушный. "Мне бы, - говорит, - ваши заботы. Я вон триллионы должен, а вы - пять миллиардов. Ладно, договоримся на три".

Правда, характерная картинка? Полностью соответствует принципам сегодняшней нашей свободной рылочно-рыночной экономики.

А теперь о себе.

Я бывший научный работник, кандидат технических наук. Пенсионер. Сегодняшние строители капитализма, глядя на научную рать, наблюдая, как маются с голодухи всякие там доктора наук, академики, любят повторять: "Свобода! Работай! Будешь работать - будешь жить". Надо только четко сориентироваться, что такое работа.

Вот я и решил "работать". Открыл в "Лесном" банке расчетный счет на зарегистрированный мною филиал Московской фирмы "Супертехприбор".

Надо сказать, что у меня мать русская, а отец никакой не юрист, он тоже русский. Несмотря на это, я не какой-то там растяпа, я достаточно грамотный, догадливый то есть. Понадобилось фирме в Сарове радиоизмерительная аппаратура - я тут как тут: давай дэньги, будет аппаратура. Получил на рассчетный счет сто восемьдесят миллионов рублей с основного заказчика, шестьдесят три миллиона - с другого, тридцать - с третьего. Проплатил на следующий день разным заводам в России за заказанные приборы, съездил на эти заводы, подготовил аппаратуру к отправке, положил на нее копии платежных поручений об оплате - все, мол, готово, ждите деньги, а потом и нас за оплаченным товаром.

Только вот заковыка: денег нет и нет. Неделю нет, другую нет. Оказывается, наш банк скоропостижно скукожился, лопнул, стало быть. Стал я выяснять, по какой такой причине банк так скоропостижно скукожился, слопав огромное количество вкладов огромного количества вкладчиков, включая все тех же бабушек и дедушек, кто тщился как-то сохранить свои скудные сбережения. И выяснил, я в частности, что задолжал нашему банку другой банк сумму, похожую на пять миллиардов рублей (за точность не ручаюсь) и не отдает. "Почему же это он не отдает?" - думаю. А дело в том, что в этом банке уже упоминавшийся ранее завод НИТЕЛ (и ряд других предприятий) взял кредит под выполнение новых военных заказов. И тоже не отдает. А почему же он-то не отдает?

А чтобы это понять, надо почаще смотреть телевизор.

Господин Грачев, наш защитник, благодетель наш, министр наш оборонный, сделал заказ, забрал товар, а денег отдавать не собирается.

Все мое семейство с содроганием ждет, когда мне башку начнут откручивать - с одной стороны, заказчики, которые за свои деньги ждут товар, с другой стороны, те, кто за выполненный заказ ждут деньги. И, наконец, налоговая инспекция, обещающая отдать меня под суд за неуплату налогов в многочисленные фонды на начисленную мною зарплату, которую я, сами понимаете, по тем же причинам тоже не получил. И при этом, еще убеждая меня, в том, что ответственность за выбор обслуживающего банка тоже лежит на мне и нечего, мол, бормотать про свою невиновность.

Неправильно было бы считать, что банк лопнул из-за каких-то пяти миллиардов рублей. Банкиры хапнули во много раз больше. Недаром ко мне сразу зачастили ходоки с предложениями передать право получения денег за любую половину. Пришлось объяснять, что деньги не мои и распоряжаться ими я не вправе.

Придавили меня три государственных монстра: Министерство обороны, налоговая инспекция, а также та структура, которая давала лицензию жуликам-банкирам. Придавили так, что я почувствовал, как уходит из меня все, что было человеческого, а из пасти вот-вот покажутся волчьи клыки. Озверел, то есть. Хотел я произнести в сердцах нечто многоэтажнозначительное, а получилось одно простое и доходчивое: "Сволочи!"


Попал? Выпутывайся.


Мое состояние было не из легких. Я должен был ряду заказчиков деньги, испарившиеся в лопнувшем, как пузырь, "Лесном" банке. И деньги по тем временам не малые, в объеме двести пятьдесят миллионов рублей, а у меня в кармане ветер гуляет, как у пятнадцатилетнего несмышленыша в голове. Можно, конечно, заказанные приборы поставить. Только где их взять? По действующему тогда законодательству, если деньги направлены в мой адрес, значит, я и отвечаю, независимо от того, где и как они испарились. Был, конечно, на тот момент времени проверенный способ посмеяться над здравым смыслом - объявить себя банкротом, но этот излюбленный способ жуликов от бизнеса был не для меня. Ведь я руководил филиалом, и, следовательно, за меня должно было расплатиться головное предприятие. Это конфуз. Я терял веру с себя моих Московских друзей, да и заказчиков тоже. Надо что-то было предпринимать. "За одного битого двух не битых дают" - подумал я - "теперь нас грязными руками дикого капитализма не возьмешь".

И тут я вспомнил демонстрации с плакатами "Отдай зарплату!" вокруг завода Лазурь. Я позвонил главному метрологу завода Евгению Горлову.

- Евгений, привет, это Шаров говорит.

- Здравствуйте, Павел Павлович.

- Надо бы встретиться.

Встретились.

- Скажи, Евгений, рабочим зарплату выдали?

- Откуда ее взять? Завод стоит. Мне тоже кругленькую сумму должны.

- Ну, и что? Ждешь?

- А куда деваться.

- Как ты считаешь, завод встанет на ноги или окончательно погиб?

- Погиб. Планируется преобразование в пивной завод. Уже оборудование завозят.

- А куда радиотехническое оборудование уходит, транспорт, станочный парк?

- Растаскивают понемножку по дешевке.

- А радиоизмерительная, электроизмерительная техника?

- Да меня мародеры замучили, комплектацию на драгметаллы выдирают, цветные металлы - в металлом. Сердце кровью обливается, такое дорогостоящее оборудование пропасть может.

- А ты что?

- Упираюсь пока, так ведь через директора пробьют.

- Идея есть. Ты идешь к директору и уговариваешь его расплатиться с рабочими бывшими в употреблении измерительными приборами. Цену приборов максимально занизишь.

- А дальше что?

- А дальше я выкупать буду эти приборы наличкой. Созреет склад. С этого склада после ремонта и пойдет торговля подержанными приборами по дешевке, раза в три дешевле новых. Решим сразу несколько задач: людям поможем зарплату получить, приборы от мародеров спасем, потребителям поможем дешевыми приборами и для себя устойчивый партнерский бизнес создадим. Есть одна тонкость. Надо, чтобы эта аппаратура не попадала в руки рабочих. Иначе, сразу мародерам уйдет. Попытайся сразу эту аппаратуру перегружать из своего метрологического отдела на наш склад. Ясно?

- Ясно. А у вас деньги есть?

- Нет, денег нет, но идеи есть, и опыт есть, правда не очень удачный.

Я снова разослал прайсы по всей матушке России, Евгений под честное слово собрал множество приборов, которые сам готовил, и забил ими под крышу свой гараж. Продавая приборы Московским, Новосибирским, Саратовским, Каменск-Уральским и другим заводам, мы постепенно начали расплачиваться с рабочими. За три месяца я выплатил рабочим шестьдесят миллионов рублей по ведомостям на зарплату. Они у меня будто бы работали. Ведомости эти на получение зарплаты в нашей, теперь уже собственной с Горловым, фирме стала напоминать телефонный справочник. Претензий ко мне со стороны налоговой инспекции не должно было быть, поскольку налоги с этой зарплаты я платил исправно. Когда созрел склад, мы арендовали площади в одном из КБ, пригласили на работу ремонтников, поверителей и начали расширять свою торгово-закупочную деятельность. Заводы и институты прикладной науки продолжали гибнуть пачками, внешние управляющие распродавали имущество предприятий, не задумываясь о цене. Кто-то закупал транспорт, кто-то металлорежущие станки, кто-то дорогостоящее испытательное оборудование японского происхождения, а такие, как мы - радиоизмерительную технику. Горлов уволился с предприятия Лазурь и стал мотаться по Подмосковью, в Новгороде Великом, Борис-Аглебске, закупая удешевленные приборы, а я расширял перечень покупателей.

Наконец, наступил момент, когда я предложил Горлову:

- Я должен сто восемьдесят миллионов одной важной для нас фирме. Есть другие, помельче, но о них потом. Давай купим тебе Ниву, а мне - небольшую, отобранную мной, кучу приборов.

- Нет вопросов, Павел Павлович. Согласен.

У Евгения появилась Нива, а у меня - возможность расплатиться с основным долгом. Но как? Как рассчитаться? Если я продам приборы от имени меня, как предпринимателя, и верну деньги за филиал"Супертехприбор", на расчетный счет которого поступили когда-то эти деньги, то с меня, как с предпринимателя, сдерут огромные налоги. Если я, как директор филиала "Супертехприбор", передам эти приборы заказчику, то сделка будет закончена, и налоговая инспекция не замедлит насчитать филиалу "Супертехприбор" задолженность еще большей суммы налогов, чем с предпринимателя, а потом потащит меня, как директора, в суд, чтобы я выплачивал эти налоги. И я придумал тройной договор, участниками которого стали филиал "Супертехприбор", я, как предприниматель, и предприятие, жаждущее получить должок. Филиал "Супертехприбор" обязуется вернуть направленные в ее адрес деньги за приборы, я, как предприниматель, продаю жаждущему заказчику заказанные приборы и жду оплату, с одним условием: оплата должна быть произведена только в случае возврата денег филиалом "Супертехприбором". Поскольку деньги филиала "Супертехприбор", пропавшие в "Лесном" банке, никогда не вернуться, я - предприниматель Шаров - никогда не получу деньги за приборы, и, следовательно, мне не за что платить налоги с дохода. Дохода-то нет. Вот так и сидим. Ждем-с друг друга. И будем ждать вечно.


Не берет


С братиком моим Юрием Павловичем, которому на четыре года меньше, чем мне, то есть семидесят, и вес у которого на пятнадцать килограмм больше, чем у меня, мы встречаемся редко. Он живет в основном в своем деревенском доме в поселке Красные баки, это за сто сорок километров от Нижнего города, а я занимаюсь маркетингом в интересах нашей фирмы по закупке, ремонту и реализации радиоизмерительной техники. Работаю дома, не отрываясь от телефона/факса с утра до вечера. Но иногда, когда братик приезжает в Нижний Новгород в свою квартиру на улице Мурашкинской (это в Канавино), мы с моей Галочкой посещаем их многочисленное семейство.

На этот раз мы зашли с братиком в близлежащий магазин, взяли бутылку старки, женщины приготовили нам незатейливой закуски и мы приступили к длинному разговору, запивая его время от времени старкой. Когда старка кончалась, братик обратился ко мне:

- Слушай, чего это мы притащили? Это же вода какая-то.

- Точно - ответил я - совсем не берет. Чего делать будем?

В разговор вмешалась Рита - жена братика.

- У меня где-то спиртометр был. Сейчас найду.

Нашла. Мы вылили в мензурку остатки водки и сунули туда спиртометр.

- Нуль - констатировал братик.

- Все ясно - рассвирепел я - пойдем в магазин, купим еще одну бутылку, вызовем милицию или представителей службы охраны прав потребителей и откроем при них бутылку.

Собрались. Вдруг Рита принесла четвертинку чистого спирта, который она берегла для лекарственных нужд.

- Вы бы, все-таки, попробовали спирт еще проверить. Вдруг спиртометр негодный. Зря на бутылку потратитесь.

- Бутылка-то у нас не пропадет - сказал братик - но все же проверить надо.

Мы налили в ту же мензурку спирт и стали измерять.

- Опять нуль - удивился братик.

- А вы переверните спиртометр-то - посоветовала Рита.

Перевернули.

- Во, чертовщина! Девяносто шесть градусов! А ну-ка снова старку.

Проверили старку.

- Сорок градусов - хлопая глазами произнес братик.

- А почему не берет? - с глупым выражением на лице произнес я.

- Почему, почему. Потому, что за второй идти надо, вот почему.

И мы пошли за второй.


Инвестиции


В начале девяностых господин Ельцин Борис Николаевич объявил всем "берите суверенитету, сколько проглотите". Суверенитет это свобода. И появились энергичные люди, которые стали глотать, и не столько свободу, сколько материальное обеспечение этой свободы. Основные живоглоты очень быстро сгруппировались вокруг всенародно избранного, получив известное название "семья", и начали глотать все, что чего-то стоит: ресурсы, газ, нефть, драгметаллы и вообще все то, общенародное, что способствует стремительному обогащению, разрушая при этом по заказу закулисных благодетелей материальную базу оборонного комплекса Страны. Понятие патриотизм для этих живоглотов стало словом ругательным, поскольку Страна, которую они грабили, была для них ЭТОЙ страной, то есть чужой. Народ в "семье", все эти Гусинские, Березовские, Ходорковские, высшая каста прихватизаторов, а короче - "олигархи", были загарантированы от соприкосновения с остальной частью населения, то есть неприкосновенны, и максимум что им грозило - схилять туда, к зарубежным вдохновителям, поближе к закачанным на их имена инвалютным счетам в зарубежных банках.

Зато следующее по солидности звено бойцов капиталистического фронта: банкиры, директора акционерных обществ, чиновники, от которых зависели вопросы распределения накопленных в Стране богатств, не оприходованных членами "семьи", вступили в жесткую схватку за право обладать наворованным. Схватки эти кончались перестрелками с летальным исходом основных состязателей и их многочисленной охраны.

И, наконец, низшее звено, мелкий и средний бизнес, от торговли папиросами по пять пара до организации оптовых торговых операций отечественными и зарубежными товарами, измудрялось как-то выживать, воздерживаясь от оплаты 50-60% налогов государству и ограничиваясь выплатой 10-20% от чистой прибыли различным криминальным крышам. Перестрелок на этом уровне в основном не наблюдалось. Разве только какой-нибудь наркоман треснет по башке зазевавшегося предпринимателя, так это вроде можно и оправдать - разгильдяев меньше, зря что ли Дарвин про естественный отбор толковал. Правда, и в этой компании попадались индивиды, которые, изображая из себя крутых, тоже норовили устранить своих конкурентов физически. Ко мне однажды пришел мой компаньон Анатолий Оленичев и сообщил, что один из частных торговцев радиоизмерительной техникой собирает по две тысячи долларов, чтобы устранить конкурента Шарова П.П. Я задумался - в чем дело? И дошло. Дело в том, что директор одного радиотехнического завода в Горьковской области обратился к Дмитрию Ивановичу Филатову (начальнику КБ "Квазар") с просьбой поставить его предприятию радиоизмерительную аппаратуру, выпускаемую различными заводами СНГ. Филатов, не долго думая, направил его ко мне. Я со своими компаньонами к тому времени уже имел достаточно насыщенный склад, чтобы удовлетворить эту потребность. И удовлетворил, на свою голову. Оказывается, обеспечение этого завода аппаратурой было налажено с одной стороны службой оборудования завода, а с другой - упомянутым выше истребителем конкурентов. Естественно, что часть средств завода прилипало к рукам группы энергичных обеспечителей. Получилось, что я случайно пробил эту налаженную крышу. Я почесал затылок и решил, что мне в данной ситуации ничего не остается, как пошутить. Напечатал список мелких фирм, аналогичных нашей, прописанных в городе Нижнем Новгороде. Затем - список фирм в Москве, Санкт Петербурге, Новосибирске, Воронеже, и так далее, и передал факсом предложение этому истребителю мочить к чертовой матери всех руководителей перечисленных фирм. При этом недвусмысленно намекнул, что не мешало бы также всерьез обдумать средства самозащиты, а то как бы не оказаться в числе первых первопроходцев на встречу с Всевышним с отчетом о своих неправедных помыслах. После всего этого я сообщил также истребителю конкурентов о том, что емкость рынка потребителей радиоизмерительных приборов значительно превышает наши возможности и, следовательно, устранение конкурентов является совсем не актуальной задачей, а скорей всего блажью идиота в поисках приключений на свою... После этого я изложил ему более целесообразное применение своих неординарных способностей - помогать друг другу в освоении этого необъятного рынка. Он обрадовался. Готов мол быть у вас компаньоном.

- Нет, дорогой, под одеяло я тебя не пущу. Есть другой способ. Вы покупаете у нас то, что вам нужно в данный момент, мы, напротив, покупаем у вас то, чего у нас не хватает. Таким образом, получается двойной склад с расширенной номенклатурой. Цены договорные и, конечно, ниже цен для конечных потребителей. Возможен бартер.

Уговорил. Работаем до сих пор. Мужик оказался деловым и, как ни странно, совсем не кровожадным.

Вообще, среди мелких предпринимателей было много умных деловых людей. Но попадались и явные мозготеры, зараженные предпринимательскими фантазиями, и редко в своей жизни делавшие что либо полезное. Брать в кредит под сумасшедшие проценты было бессмысленно и опасно. Опасно, потому что, если уж ты неудачник, или попросту дурак, то в этом бурлящем потоке экономической неразберихи можно было в два счета потерять деньги, взятые в кредит. А потом и расплатиться тем, что у тебя осталось от Советской власти, то есть квартирой, а то и, хоть и бестолковой, но все же драгоценной головой. Вот такие мальчики с бараньими взорами и норовили прихватить нужную сумму у своих старших товарищей, навешивая им лапшу на уши по поводу гигантских перспектив задуманного дела.

Один из таких мозготеров, некто Плюшкевич, работавший раньше в СКБ РИАП ведущим инженером (где я был тогда директором) и отличающийся больше философскими рассуждениями, нежели положительными результатами работы, пришел ко мне и попросил инвестицию.

- Ты - говорю - не кривляй язык иностранными словами. Тебе чего, денег надо?

- Да, надо бы. Понимаешь, я нашел дешевый материал, не буду пока говорить какой. Из него я готов наладить производство товара. Рентабельность колоссальная. Через полгода расплачусь.

- Ну, а если ты ошибся, и товар этот никому не будет нужен? Тогда что? Ты спокойно выбрасываешь свой дефицитный материал на свалку и ломаешь голову над следующей фантазией. А мне остается оплакивать, как ты выразился, мою инвестицию.

- Нет, что ты. Если ничего не получится, то этот материал можно толкнуть гораздо дороже закупочной цены.

- Прекрасно - говорю - поступим так: я узнаю рыночную цену этого материала, закупаю его по дешевке, складываю его на базе и разрешаю тебе делать из этого материала свой дефицитный товар. Сделал - расплатился. Сделал - расплатился. Если ты мне нашлепал на уши лапши, и у тебя ничего не получилось, материал остается у меня с небольшой головной болью продать его. О кей?

- О кей - сказал Плюшкевич и больше не появлялся.

Когда мы встретились с ним через пару лет, он занимался организацией фонда Российско-Белорусской дружбы. Я посмеялся:

- Ничего у тебя не получится. Чтобы делать деньги из воздуха, даже если это свежий воздух дружбы, надо делать это под патронажем бюрократического аппарата, как минимум, области.

Через некоторое время мы снова встретились, и я узнал, что поборник дружбы народов ведет тяжелый бой с такими же как он, всеми фибрами души жаждущими этой дружбы, за право руководить этим, еще не созревшим фондом.

- Идею украли, гады - жаловался Плюшкевич.

Фонд так и не созрел, оставшись голубой мечтой поборника дружбы народов, растворившись в его памяти так же, как растворилась в памяти Остапа Бендера голубая мечта о Рио де Жанейро. Зато созрел сам Плюшкевич до мелкого предпринимателя, исправно посещающего налоговую инспекцию.

С просьбой об инвестициях обращался ко мне еще один поборник мелкого капитализма Прунин Володя. Володя запомнился мне, как ведущий инженер того же СКБ РИАП и активный защитник крутых демократических преобразований. Еще в те времена, когда господин Горбачов экспериментировал с такими понятиями, как гласность и плюрализм, и самой безобидной забавой демократической общественности стало плюнуть из экрана телевизора в сторону Советской власти и бестолковых совков, расположившихся у этого телевизора, появилось и такое положительное понятие как хозрасчет, распространенный в том числе и на предприятия оборонного комплекса. Я в своем небольшом СКБ сумел удвоить производительность труда и, соответственно, зарплату работникам. Получив задания от вышестоящих организаций - заказчиков - я назначал главных конструкторов разработок, разрешал им активно участвовать в составлении калькуляций и отстаивании этих калькуляций у заказчиков. Потом я давал право главным конструкторам владеть теми финансами, которые касались непосредственно технической стороны разработок. В технических заданиях главных конструкторов отделам-исполнителям: конструкторам, технологам, механикам, НТИ, БТД и так далее появились графы стоимости работ в рублях. Закончив работу, тот или иной отдел, сектор, исполнитель требовал новых заданий. Заключались новые договоры, и народ стал получать по "выполненному труду", а не по "просиженному времени". В своем управлении я оставил процентов тридцать для накладных расходов: оплата бухгалтерии, экономистам, метрологам и прочее. Так вот, этот, революционно настроенный возмутитель спокойствия потребовал от меня полностью всю сумму, отпущенную на разработку, включая и накладные расходы. Специально созданный совет главных конструкторов разработок поддержал мое мнение о том, чтобы Прунин заткнулся. Но препирательства продолжались до того момента, когда главный конструктор Прунин на одном из совещаний главных конструкторов заявил, что работа по техпроекту не окончена, близок срок Государственной комиссии, а у него денег больше нет. Публика загудела. Игры в демократию играми, а государственный план надо выполнять.

- Что, Прунин, тот, кто больше всех гудит по поводу самостоятельности, тот как раз и не может ею воспользоваться? Что будем делать, ребята? - обратился я к совету

Главные конструктора скинулись по нескольку процентов из своих средств, для выполнения Прунинской работы. А ррреволюционера Прунина я больше главным конструктором не назначал.

Когда демократизация в стране набирала обороты, и в воздухе чувствовалось превращение ее в анархию, от которой, как известно, один шаг до ее противоположности - то есть до тоталитаризма под руководством одного пахана, унаследовавшего все, что есть отрицательного в человечестве, вот тогда Прунин направил свою бурную деятельность в общественную работу. Народ любит говорунов, и его выбрали заместителем Совета Трудового Коллектива (СТК). Моя головная боль продолжалась. А уж когда в 1991м году произошел спектакль, который демократическая общественность обозвала ПУТЧЕМ, вот тогда Прунин забегал, как сумасшедший, с плакатами и лозунгами, а потом собрал таких же горлохватов и стал настойчиво предлагать мне, как представителю директивного прошлого, чтобы я уходил на пенсию по возрасту. На пенсию я, действительно, ушел осенью 1992го года по причине бессмысленности сопротивляться бурному разрушению промышленности, по причине прогрессирующей гипертонической болезни, да и вообще, понятие общественно полезного труда потеряло смысл. Именно поэтому я не пошел в администрацию, куда хлынули все мои знакомые из объединения "Кварц", а пустился в свободное плавание, не особенно напрягаясь, что было для меня совершенно новой жизнью.

И вот, через десять лет, когда я уже создал со своими компаньонами пару предприятий по ремонту и реализации по дешевке бывших в употреблении РИП, ко мне явился Прунин ... за инвестициями. Оказывается, его за ненадобностью сняли с корабля и пустили по ветру, куда понесет. Принесло ко мне вместе с фантазией. Ему захотелось наладить производство газоанализаторов. Мне очень хотелось сказать ему "иди, газуй! Какая бы, сколь угодно хорошая идея, не пришла в твою голову, ты обязательно ее провалишь вместе с инвестициями". Но я удержался, и мы начали разговаривать.

- Мне надо семьдесят пять тысяч - сказал Прунин.

Я вздрогнул.

- Рублей - поправился Прунин.

Мне полегчало, несмотря на то, что речь шла уже о деноминированных рублях.

- Зачем?

- Я хочу производство газоанализаторов организовать.

- А что такое производство ты знаешь?

- Да, я все проанализировал.

- Хорошо. А конструкция этих газоанализаторов у тебя есть?

- Есть. Она у меня здесь.

И он показал на свое лобное место. Если бы он показал то место ниже пояса, которым он в основном думает, я бы ему все равно с трудом поверил.

- Что ж, семьдесят пять тысяч может и хватит для изготовления образцов, используя технологическую базу действующих заводов, НИИ и КБ. Но ведь дальше-то потребуется лицензия на изготовление, сертификация, включение в Госреестр и так далее, и тому подобное. Это встанет в копеечку. А дальше - вообще сумасшедшие деньги: рабочие площади, соответствующее оборудование, организация техники безопасности. Это уже миллионы.

- Ничего, Павел Павлович, будем стараться.

- А как насчет потребителей?

- Потребители есть, есть. Любое количество возьмут.

- Потребитель или потребители?

- А какая разница?

- А такая. Болтунов у нас много развелось.

- Нет, нет, это все проверено.

Я не верил ни одному его слову, но просто так охладить его творческие порывы не хотел. Мы договорились, что я завтра ему позвоню. Назавтра я позвонил в НИИИС, где по моим сведениям занимались этой проблемой, получил исчерпывающую информацию и позвонил Прунину.

- Володя, докладываю ситуацию: В НИИИС есть отдел, занимающийся разработкой газоанализаторов. В Воронеже есть завод, который эти изделия внедряет в производство и выпускает серийно. На сегодняшний день завод стоит - нет потребителей. Институт кое-что делает и продает по мелочам. Так вот, как бы тебе не было это неприятно, но все мы, и ты в том числе, выходцы из Страны Советов. Я подумал и решил: дам-ка я тебе вместо инвестиций добрый совет. Иди и предложи себя со своими идеями этому институту. Может быть, и возьмут.

Действительно, взяли. Только не в этот институт, а в другой. Даже РИП у меня несколько раз заказывал, но ни разу не покупал.


Старый стихоплет


На лице написано


Глаза - зеркало души. Это известно. Лицо же - отражение ее состояния. А душа, как известно, то радуется, то плачет, то смеется, то хнычет. И по лицу человека почти всегда можно определить: то ли этот человек получил хорошего щелбана и теперь очень доволен тем, что завтра очередь за получением не его, то ли этот человек видел, как его товарищ только что получил этого самого щелбана, и, увидев это, сосредоточенно ожидает своей очереди. Это, так сказать, явно выраженное на лице состояние души. Но бывает и более сложное ее состояние, которое, тем не менее, угадывается посторонними к великому удивлению самого переживающего человека.

Меня под старость лет сподобило начать писать и публиковать стихи, рассказы, юморески и так далее. Даже пьесу о студенческой жизни полувековой давности написал. И вот я, только что прочитав и подкорректировав в типографии контрольный образец своей первой книжки юмористических стихов и рассказов под недвусмысленным названием "Время, постой! Я еще хочу", топтался в ожидании троллейбуса на площади им. Минина. Ко мне вдруг с раскрытыми объятьями направился улыбающийся до ушей старикан восьмидесяти с лишним лет. Увидев мое смущение, он оставил объятья до следующего раза и протянул мне руку.

- Здравствуйте! Как поживаете?

- Ничего - ответил я - не жалуюсь... А Вы знаете, кто я?

- Как кто! Половинкин - ничего не понимая, ответил старикан.

- Ошибочка - говорю - не угадал. Я не Половинкин, я даже не Четвертинкин. Я Пашка Шаров.

Надо сказать, что я к тому времени, хоть и не окунулся в писательскую среду, а только коснулся ее, посетив несколько творческих встреч поэтов и прозаиков, но я уже знал, что Половинкин Владимир Васильевич - это ведущий Нижегородский поэт, у которого за плечами столько творческих успехов, сколько у меня волос на голове, если учесть, что шевелюра у меня все еще в сохранности.

Так вот я и говорю:

- Я Паша Шаров и меня очень интересует, какие это флюиды я распространяю, что Вы меня приобщили к парящим в облаках поэтического творчества писателям. Я ведь только что прочитал в типографии контрольный экземпляр своей первой книжки со стихами и весь нахожусь под счастливым впечатлением лицезрения своего труда.

- Да нет, причем тут твои стихи! Они как были в твоей голове, так там и останутся - обрадовал он меня - просто ты похож, очень похож. Внешне, конечно.

Старикан оказался поэтом, в стихах которого отразились нелегкие события Великой Отечественной Войны. Мне показалось интересным собрать таких, сохранивших творческое волнение, представителей старшего поколения и выпустить специальный сборник. Я дал ему визитку, записал его реквизиты, но, к сожалению, тут же потерял эту бумажку. Визитку мою старикан тоже, по-видимому, потерял. Так мы и расстались.

Недавно, четырнадцатого января 2006 года, я пришел на встречу поэтов, которой руководит поэт Половинкин Владимир Васильевич. Посмотрел, послушал. Внешнее сходство с моим ликом вроде просматривается. А внутреннее - нет. Он - глубокий, лиричный поэт. Я же, по жизни, дубовый оптимист.

Дубовый оптимист и лирика почти несовместимы. Дубовый оптимист это человек, который не знает, что такое безвыходное положение даже тогда, когда не знает выхода.

Он мыслит, но не размышляет.

Стихи он не творит,

Он стихососплетает.

Таким меня - когда-то лирического мальчика - сделал сначала спорт, а потом активная производственная жизнь, принципом которой было: задач должно быть в три раза больше, чем можешь сделать. Тогда делать будешь только самое главное. Эта круговерть выветрила из груди лирические восприятия окружающего. И, когда наступило время осознания, что жизнь не бесконечна, и захотелось оставить после себя следы чего-то хорошего, что было во мне, музыкальный инструмент, воспроизводящий прекрасное, оказался затвердевшим, не разработанным и способным лишь небольшим набором простых слов создать юмористическую смейсь в стихозаплетениях.

Все это я остро почувствовал, когда подопечные Половинкина Владимира Васильевича зачитывали свои глубоко лиричные, короткие стихотворения. Но, тем не менее, я рискнул прочитать два своих стихотворения и выслушать замечания. Уже в раздевалке ко мне подошел убеленный сединами Юрий Анатольевич Балинов, вручил мне свою книжку стихов и сказал, что в моих стихах очень простые слова. В голове у меня уже по привычке тут же сложилось двустишие из простых слов:

Слова в стихах моих простые,

Ну, хорошо - хоть не пустые.

Ничего. Будем понемножку оттаивать.

А старикана того, с площади Минина, я так и не встретил. И фамилию его не запомнил. А жаль!


Старый стихоплет


Мы с моим партнером по работе Анатолием Оленичевым каждый год вчетвером с нашими женушками на неделю исчезаем, в каком нибудь санатории или пансионате. Эти исчезновения происходят один раз в год зимой и один раз - летом.

Однажды зимой мы, прихватив с собой лыжный инвентарь, уехали в санаторий ВЦСПС. Обнаружив в санатории небольшой, плохо залитый каток, я слетал домой за коньками и несколько раз покрутился в этом ограниченном пространстве, рискуя после каждого толчка врезать носом в деревянное ограждение. Опасность была, в общем-то, небольшая, поскольку, просмотрев потом снятый моим товарищем фильм о моем скоростном передвижении по льду, я увидел на экране телевизора старого хрыча, не так уж и стремительно передвигающегося на полусогнутых.

Зато на сцене санаторного клуба все было по-другому. В преддверии концерта силами отдыхающих, я набросал две страницы юмористических четверостиший на местную тему и прочитал их отдыхающим. Прием был радушный. Всем понравилось. Ведущая концерта, культмассовый работник санатория предоставила мне картбланш и я вышел на сцену еще раз. На этот раз я читал небольшие юмористические посвящения известным артистам - юмористам: Винокуру, Кларе Новиковой, Ветрову, Петросяну, Степаненко, Шифрину, писателям - юмористам: Измайлову, Трушкину, Коклюшкину и другим. Кстати, на Аншлаговском концерте в честь нового года 14 января 2005 года Регина Дубовицкая зачитала мои стихи, посвященные Кларе Новиковой. И вызвала народную артистку на сцену для очередного ухохатывания зрителей не только в зале, где происходил концерт, но и по всей стране, поскольку концерт транслировался по телевидению. Весь следующий день я принимал поздравления. Да... так вернемся к концерту в санатории ВЦСПС. Под занавес я сообщил зрителям, что с удовольствием включаю в состав этих эстрадных звезд мою супругу Галочку, которая ежедневно закатывает мне по утрам и вечерам шумные концерты. "Вон она на третьем ряду пронзает меня взглядом. Так вот я готов прочитать пару четверостиший, которые я посвятил ей в день восьмого марта".

Я проснулся спозаранку

И быстрей бегу к сбербанку,

Чтоб купить жене подарки

И себе купить полбанки.


Вот была бы перебранка,

Если б не было сбербанка.

Не хватило б на подарки,

Все ушло бы на полбанки.

Меня принимали бурными аплодисментами. "Пора менять профессию - подумал я - тем более, что давно на пенсии".


Шутки


Ветеран


Если старого коня, победившего на своем веку много заездов или хотя бы просто участвовавшего в гонках, вывести на ипподром, он поднимет голову, начнет бить копытом землю и заржет.

Вот старый конькобежец - ветеран выходит на ледяную дорожку. Он сгорблен, ноги кривые, руки опущены.

Раздается команда: "На старт!".

И ветеран преображается. Куда делась сгорбленность, животик поджат, фигура в напряжении замерла, как сжатая пружина, взгляд устремлен вперед.

Раздается команда: "Внимание......"

Ветеран замер. Сейчас он ринется вперед.

"Арш!"

И... дальше можно не смотреть. Ветеран медленно начинает вытягивать заднюю ногу из чего-то липкого. Она вязнет в трясине, и он ее никак не вытащит. Как будто паутина прожитых лет не пускает его. Он медленно набирает скорость. Мысленно он уже там, а в действительности он еще тут. Ему хочется заржать, а получается хрип. Он начинает двигаться и время, затраченное на это движение до финиша, прямо пропорционально времени, которое он провел в гонке под названием Жизнь.


Старая машина


Вот она - старая машина.

Самое неприятное, что другой уже не будет. Она первая и последняя.

Когда-то она бесшумно гоняла по трассе, вызывая восхищение окружающих: "Новье!" На четвертой скорости она могла влететь на любую возвышенность по ухабистой дороге жизни.

А сейчас: двигатель гудит и пыхтит, захлебывается, как старый паровоз, взбираясь на пониженных скоростях на совсем невысокую горку. Почти потухшие фары еле-еле освещают перспективу дальнейшего пути, черепная коробка передач часто путает требуемые операции и заедает при переключении, карданный вал завис и с трудом выполняет только самую жизненно необходимую работу, изо всех щелей течет, задний мост отвис до земли и оставляет за собой специфический запах выхлопных газов.

- Сколько тебе лет, старина?

- Девяношто - отвечает беззубым ртом самое высокоорганизованное создание - человек.


Вместо заключения

(Почему пишут мемуары)


Я раньше не очень то понимал, зачем и почему люди пишут мемуары. Мемуары - это ведь воспоминания из личной жизни. Конечно, есть люди, личная жизнь которых насыщена достаточно серьезными, интересными для читателей, событиями. Тогда, естественно, есть смысл похвалиться или пожаловаться, или очередной раз ухохотать читателя, а то и заставить его задуматься. Но ведь мемуары пишут не всегда люди, прошлая жизнь которых изобилует захватывающими дух взлетами и падениями, но и те, у которых эта жизнь хоть и не представляла собой ровную, гладкую поверхность ледяной дорожки зимнего стадиона, но те колдобины и выбоины, встречавшиеся в ней, не впечатляют среднестатистического читателя. И все-таки пишут. Пишут черти! Почему? Я на восьмом десятке лет попробовал и понял - почему.

Когда старикан берет в руки авторучку и лист бумаги или включает свой старенький компьютер, память уносит его в те далекие времена, когда он впервые взволнованный торопился на засекреченную от всех и вся встречу с существом, которое представлялось каким-то сказочным созданием, продолжением детских сказочных персонажей. С той лишь разницей, что раньше это создание перекочевывало из книжек в воображение, а теперь вот оно - стоит перед тобой, и ты должен найти в себе силы, сосредоточится и пробормотать что-нибудь членораздельное.

А вот он уже на старте. Тренированные мышцы напрягаются как пружины, чтобы разжаться в тот момент, когда прозвучит команда стартера "Арш!", и ему кажется, что он летит как ветер навстречу победе. И хоть он не чемпион мира или страны, а всего лишь бронзовый призер каких либо местных соревнований, но он с удовлетворением чувствует, что он сделал это! И с гордостью принимает поздравления друзей с установлением своего личного рекорда.

А вот он на очередном банкете. Вокруг товарищи. Очень много товарищей. И он произносит речь - конечно в стихах, конечно под аплодисменты, конечно с фужером в руках, конечно, этот фужер уже не первый и не второй, и даже не третий, а, следовательно, хватит бы, но он - этот фужер - еще выше вознесет его настроение, раскрасит красками радуги восприятие окружающего и окружающих. И так далее и тому подобное.

Но вот старикан кончил очередной рассказ - извлечение из прошлого - и снова оказался вот тут - в сегодняшнем дне с его реальными проблемами, с подагрой, желчекаменной болезнью, гипертонией, аденомой предстательной железы и всего того, что аккуратно перечислено в медицинском справочнике и мешает по-человечески выпить и закусить. Там болит, тут болит, даже ампутированная пять лет тому назад нога и та болит.

Мир скукуживается, краски становятся бледными, и старикан, почесав за ухом, вновь хватается за авторучку или начинает вновь терзать свой старенький компьютер, чтобы снова окунуться в мир воспоминаний, в мир тех прекрасных, лихих времен, туда, где он - здоровый, молодой и веселый. Ему, тому парню из прошлого, и в голову не приходит, что наступит время, когда он будет прятаться в этом самом прошлом от наступившего на него будущего.

И только теперь человек начинает понимать, что в нашей повседневной жизни мы не замечаем, по крайней мере, двух вещей. Во-первых: то, что жизнь все-таки коротка. А во вторых: то, что счастье это и есть сама жизнь и что самая большая удача, выпавшая на его долю это то, что именно ему посчастливилось однажды родиться.

И все-таки ошибки продолжаются. Сегодня, в старости до человека не всегда четко доходит простая истина, заключающаяся в том, что жизнь, какая бы она ни была, в каких бы болячках она не продолжалась, это тоже счастье - счастье существования, созерцания мира. Счастье продолжается. Надо только это понять и в это поверить. Живите и будьте счастливы, старики!


Несколько слов об авторе и его книге


Я в принципе не согласен с названием этой книги (а это действительно большая книга - большой труд!). Поскольку очень хорошо знаю и самого автора и его произведения.

К сожалению в молодом поколении сейчас я не вижу той жизнерадостности, открытости, любви и... да! Да! Молодости... Не буду продолжать, - особенно в творчестве.

Павел Шаров, как творческая личность, уникальна (явление единственное в своем роде). Его поэтический мир многоспектрален. Я думаю, не ошибаюсь, что назвал его прозу поэзией. Она так образна и афористична, что иначе и назвать нельзя. Не зря же Гоголь назвал свои "Мертвые души" поэмой!

Его собранность достойна подражания, он спортсмен, великолепный организатор, жизнерадостный, светлый и веселый человек! Многие и многие концерты и творческие вечера он провел. И когда такое случалось, никто не уходил раньше времени. Всем хотелось пообщаться с ним подольше. Это, конечно, большой показатель, и говорит сам за себя.

Мне весьма нравится его энергетика, его оптимизм. Мне очень приятно с ним общаться. Надеюсь, что наше содружество продолжится.


Член СП России Борис Селезнев.


269