# Пашкина война

Павел Павлович Шаров

О непростом, зачастую голодном, трудном, но неунывающем детстве горьковской детворы военных лет повествует нижегородский писатель Павел Шаров. Это мозаика воспоминаний из его далекого прошлого. Дети войны. Какими они были?

ПАШКИНА ВОЙНА


(мальчишки военных лет)


От автора *


Все дальше и дальше время уносит меня от того 1932 года, когда я увидел мир и энергично произнес первое доходчивое "уа-а!", обозначающее, что я есть и хочу есть. Прошли годы познаний, проб и ошибок, многолетнего забега в эстафете под громким названием "построение материально-технической базы коммунизма", а потом годы безучастного наблюдения за разрушением этой базы. Эти годы оставили и радостные воспоминания творческих побед, и шрамы в душе и на теле от не менее многочисленных поражений и огорчений, но самое главное, что оставили эти годы - память. Память, которая обладает одним замечательным свойством - исключать из своего обращения все то, что повторяется изо дня в день и заполняет текучкой, толкучкой и трескучкой бесполезную однообразием часть нашей жизни.

Но память сохраняет те ее фрагменты, которые насыщены событиями, происходившими в первый раз, событиями, которые поражают сознание своей новизной. Они - эти фрагменты - воспроизводятся как яркие вспышки. Это естественно, потому что именно острые моменты оставляют радостный или горький след в душе, а иногда и шрамы в сердце.

Есть люди героической или трагической судьбы, у которых память отметила главными событиями то, что происходило с ними в знаменательные периоды их жизни, независимо от возраста. Но для меня самыми памятными стали впечатления детства, которое совпало по времени с тяжелыми и тревожными испытаниями Великой Отечественной войны

Когда бег в пространстве замедляется, а бег времени заметно ускоряется и мы все чаще и чаще начинаем всем своим существом ощущать доказательства того, что мы уже недалеко от финишной прямой, появляется естественное желание воспроизвести в памяти до мельчайших подробностей все то, что было там, в далеком детстве. И поделиться впечатлениями. Воспроизводится, но не все. Очень плохо, например, сохранилась информация о предметах, дисциплинах, которые вдалбливались в детские головы в начальной школе. А выдумывать не хочется. Пусть в этой книжке все будет так, как сохранила память.

Известно, что жизнь концентрируется по берегам рек, озер, морей и океанов, вдоль железных дорог и автомобильных трасс. Жизнь нашей небольшой группы горьковских мальчишек с "Макаронки" возрастом от шести до тринадцати лет протекала в начале сороковых вдоль трамвайной линии маршрута номер пять от площади Лядова до Мызы.

Память услужливо воспроизводит реальную обстановку далеких июльских дней 1942 года. Я и сейчас мысленно могу в подробностях представить себе ту часть города, вдоль которой двигался трамвай по вышеуказанной трамвайной линии.

----------------------------------------------------------------------------------------------

* Автор выражает глубокую признательность Валерию Викторовичу Сдобнякову и Виктору Федоровичу Карпенко за то, что они подвигли его к написанию этой книжки, а также Владимиру Георгиевичу Цветкову и Заслуженному учителю РФ Наталье Владимировне Касаткиной за помощь, оказанную в написании.


Маршрут трамвая номер пять


Рано утром 1942 года яркие лучи летнего восходящего Солнца осветили западную, заречную часть города Горького. Оттуда пахло гарью, войной. Прошел только год с момента варварского нападения фашистской Германии на страну, а война, казалось, уже давно добралась своими щупальцами до города, названного именем великого писателя.

С юго-запада на северо-восток несла свои спокойные воды река Ока, на левобережье которой вырос ряд заводов оборонного назначения. Воздушные налеты фашистов на них следовали один за другим. Вдоль высокого правого берега Оки на юго-запад от площади Лядова протянулось полотно Арзамасского шоссе, которое, достигнув границы города, прощалось с полноводной рекой и уходило южнее, к городу Арзамасу. С юго-восточной стороны к шоссе пристроилась трамвайная линия пятого маршрута.

Выглянувшее Солнце заиграло лучами по крыше длинного четырехэтажного здания военного госпиталя, которое вытянулось вдоль трамвайной линии на площади Лядова. К нему с заднего входа подъезжали легковые машины, грузовики, заполненные ранеными солдатами. Работа там кипела и днем и ночью. Там шла война со смертью. Там бойцы в белых халатах побеждали смерть. У расположившегося с другой стороны Арзамасского шоссе небольшого собора из красного кирпича закопошились люди. Город оживал.

Раздалось долгожданное позвякивание трамвайных колес по стыкам рельсов, появился красного цвета трамвай. Постояв две минуты, двинулся на юго-запад вдоль Арзамасского шоссе туда, где была, да и до сих пор есть, его конечная остановка "Мыза". С левой стороны промелькнул ряд строений, в том числе школа, техникум, и вот она, остановка под названием "Тюрьма". Невдалеке от нее с левой стороны по ходу трамвая расположился неизвестный завод, а за ним, занимая большую площадь, огороженную высокой каменной стеной, - тюрьма. Перед ней - два жилых пятиэтажных здания для работников тюрьмы. Справа по ходу трамвая - пустырь, обрывающийся крутым откосом правобережья реки Оки. Между заводом и тюрьмой приютилась пивная будка, приглашающая рабочий люд опрокинуть кружку-другую после трудовой смены. Трамвай тронулся дальше, к остановке "Макаронная фабрика".

Стоп! Что это?! Там вдалеке, на пустыре, около откоса только что бежал мальчишка. А теперь его нет. Растворился! Как в цирке! Показалось? Да нет, вон он, снова бежит. Только в другую сторону. Что за чертовщина?! Вот это да! - мальчишка-то другой. Тот был в серой клетчатой рубашке, а этот в майке. Откуда он взялся? Из-под земли что ли? Чудеса!

Трамвай заскрипел тормозами перед остановкой "Макаронная фабрика". Перед фабрикой, рядом с трамвайной линией, расположилось пятиэтажное здание так называемого макароновского жилдома, где и проживали герои последующего повествования. Напротив, с правой стороны, за Арзамасским шоссе, как грибы после дождя, за короткое время выросли несколько ветхих домиков и один длинный дощатый барак. Поселок назывался "Мраморны дома". Экзотического названия поселка "Мраморны дома" ни на каких картах города не было. Он вырос самостроем и получил это гордое название от приютившихся здесь переселенцев. Было, правда, еще одно название этого поселка - "Дунькина деревня", но оно как-то не прижилось у макароновских мальчишек, и Дунька, в честь которой он был назван, так и коротала свой век в исторической неизвестности.

Далее трамвай шел мимо главного здания военизированного отряда НКВД. Таким образом, макаронная фабрика расположилась между двумя важными государственными учреждениями, наводящими страх на всякого рода нарушителей законности и расхитителей социалистической собственности, между НКВД и тюрьмой. Напротив здания НКВД - между шоссе и откосом реки Оки - высилась большая деревянная вышка высотой метров в сорок. Наверху вышки, на длинной металлической трубе, укрепленной горизонтально, был подвешен макет парашюта из белого материала с парашютистом из фанеры. Солдаты, по-видимому, часто и подолгу тренировались в стрельбе по мнимому противнику и так изрешетили парашют и фанерного парашютиста, что от них остались одни ошметки. Со временем вышка обветшала, сгнила, и забирались на нее одни только мальчишки. Взрослые не рисковали. Опасно. Беззубые лестницы вот-вот должны были обрушиться. Ветер раскачивал вышку, и на верхней площадке качало, как на корабле. Только вместо шума набегавших волн слышались потрескивания ветхого строения.

Мальчишкам было раздолье ползать по укрепленным под разными углами крепежным бревнам, соединяющим боковые опоры вышки, а то и спускаться на землю по этим опорам, соединенным между собой в длину мощными скобами.

А трамвай шел дальше, к остановке "Молочный завод". С левой стороны, сразу же после здания НКВД, растянулись склады, где сгружалось все, что только можно вообразить: мешки с каким-то тряпьем, сухарями, пластинами из прессованных семечек подсолнухов и многое другое. Заканчивались склады рядами сложенных бревен - дрова, за которыми простирались поля, где размещались зенитные орудия.

Сразу после складов по ходу трамвая расположился молочный завод, напротив которого, через шоссе, белело сооружение водонапорной башни. Рядом с этой башней от Арзамасского шоссе в сторону Оки уходила дорога вниз, к реке, к поселку Слуда.

Трамвай шел к следующей остановке - "Тобольские казармы". Слева, за каменным забором двухсотметровой длины, разместился военный городок. В глубину городок занимал значительно большее расстояние, чем вдоль трамвайной линии. Недалеко от трамвайной остановки - проходная с часовым в дверях. За кордоном просматривались, в том числе, и пятиэтажные, жилые дома. Напротив, с другой стороны шоссе, разместилось большущее двухэтажное здание клуба имени Фрунзе с киноконцертным залом, залом для танцев, большой раздевалкой на первом этаже. Клуб представлял собой неотъемлемую часть Тобольских казарм. Торец клуба со стороны дороги на Слуду был отдан детворе. Там расположилась начальная школа-четырехлетка. В зимнее время в клубе организовывались танцы под духовой оркестр, состоящий наполовину из малолетних воспитанников военной части. Во вместительном кинозале с большой, хорошо оборудованной сценой показывали кино и ставились концерты.

Пустырь за клубом, недалеко от окского откоса, использовался под спортивный комплекс с футбольным стадионом, гаревой легкоатлетической дорожкой и многочисленными спортивными снарядами: турниками, кольцами, брусьями, площадками для прыжков в длину и высоту. Там из молодых солдат и курсантов ускоренно готовили крепких мужчин, способных защищать Родину.

Сооружение, представляющее собой платформу трамвайной остановки "Тобольские казармы", возвышалось над уровнем шоссе метра на два. И под этим сооружением, в семиметровом промежутке между шоссе и платформой, где-то там, внизу, с утра располагались шустрые тетушки-торговки в разноцветных платочках, раскладывая корзинки, пакетики и бидончики с ягодами, молоком и прочей снедью, созревшей к этому времени на подворье.

После остановки "Тобольские казармы" пути Арзамасского шоссе и трамвая временно расходились. Трамвай забирал левее, к следующей остановке - "Детская больница". Затем он шел до остановки "Щелковский хутор". Это место привлекало и детей, и взрослых никогда не высыхающими озерами.

Далее трамвай круто поворачивал направо и с остановки "Караваиха" вновь двигался рядом с шоссе. С левой стороны выстроились деревянные постройки, в том числе райсовета и партийных органов Ворошиловского района. Вдалеке виднелась средняя школа N 48. С правой стороны, за шоссе, сплошной кустарник вплоть до обрыва к Оке.

И вот конечная остановка "Мыза". Там трамвай высаживал пассажиров и делал по кругу разворот в обратную сторону. Дальше надо было идти пешком до моста. Внизу - железная дорога от Ромодановского вокзала в сторону города Павлово-на-Оке. После моста с правой стороны - огромное здание радиотелефонного завода имени Ленина, напротив которого расположилась большая столовая, а далее с левой стороны шоссе начинались владения завода имени Фрунзе. Начинались эти владения огромной свалкой забракованных радиодеталей, из которых радиолюбители выбирали рациональные зерна для своих поделок.

Этим маршрутом ограничивалась сфера уличной жизни мальчишек с Макаронки. Иногда они уходили в своих путешествиях от трамвайной линии до Волги с одной стороны и левобережья Оки с заплывом через нее - с другой. Но это было довольно редко. Все же, что выходило за очерченные границы, настораживало огромными далями, но и манило неизвестностью, которая побуждала самых отважных пускаться странствовать на пригородных поездах с Московского вокзала до близлежащих городков и поселков Горьковской области.


Возвращение из пионерского лагеря


Пионерский лагерь неподалеку от берега речки Линды, где отдыхали ребята летом 1942 года, представлял собой деревенский дом на двадцать малолеток, у каждого из которых, как правило, отец воевал на фронте, а мать по двенадцать-четырнадцать часов в сутки работала на фабрике. Девать детей летом было некуда, и директор фабрики нашел способ поддержания их здоровья, организовав проживание в деревне. Из обслуживающего персонала была одна воспитательница. Повариху наняли на месте. Ребята тут же разобрались с обстановкой, и председателю колхоза стали поступать тревожные сигналы о том, что пионерия систематически совершает набеги на колхозные малинники и с ней надо что-то делать. Он задумался и принял неожиданное решение: выдать ребятам - кому решето, кому маленькую корзинку, кому какой-нибудь таз и отправить собирать малину. Норма - три килограмма на один нос. Остальное пусть едят неограниченно: все равно половина урожая пропадет, колхозниц-то не хватает.

И дети с удовольствием совмещали полезное с приятным, организовав при этом, как водится, соревнование - "у кого больше".

Жизнь лагеря била ключом: походы за грибами, игра в футбол старым, заброшенным малахаем; в догонялки с рассерженным бычком: догонит или не догонит; ловили мелкую рыбешку в наволочки, а потом, конечно же, отпускали, потому что есть мальков было жалко.

Однажды десятилетний Пашка решил померяться силой с бычком, у которого еще только появились пупырышки на лбу, означающие, что здесь скоро вырастут рожки, а потом и рога. Он подошел к бычку и толкнул его в лоб. Тот безразлично посмотрел на Пашку и отвернулся. "Брезгуешь, теленок", - Пашка снова надавил ему на лоб. Бычок отступил на пару шагов. "Ага! Сдаешься!" - обрадовался Пашка. Но тот вдруг всерьез набычился и пошел на Пашку. Мальчик уперся обеими руками в твердый, как пенек, лоб бычка. Ноги стали скользить по траве. "Во, прет! Не удержишь! Еще бы - у него четыре ноги, а у меня только две, да и те без копыт. Надо удирать". Пашка развернулся на сто восемьдесят градусов и тут же получил под зад бычьей головой. Над ним долго смеялись, а потом перестали и стали смеяться над Фелькой Чулковым. Он тоже схлопотал. Только не от бычка, а от здорового рогатого козла. Разница была лишь в том, что Фелька, разозлив козла, успел-таки удрать от него непосрамленным. Но, когда он, втихаря от воспитательницы, полез в кустарник за спрятанным там окурком, нагнулся, разыскивая его, злопамятный козел, не долго думая, боднул сзади Фельку своими рогами, да так, что тот нырнул в кусты вниз головой.

В общем, в деревне было весело и интересно. А главное - до ребят не доходили отзвуки бомбежек города.

Когда Пашка вместе со своим шестилетним братиком Юркой вернулся из пионерского лагеря домой, им сообщили страшную весть. Два дня назад немецкие самолеты забросали зажигательными бомбами макаронную фабрику и макароновский жилдом перед ней, в котором они жили втроем с мамой в десятиметровке на пятом этаже. На дом упало несколько "зажигалок", и проживающие в нем мальчишки вместе с взрослыми принимали участие в тушении огня.

По возвращении домой Пашка тут же включился в работу по изготовлению "личного оружия". Надо было довести до конца начатое раньше изготовление поджига, свинцового кастета и сабли из обруча бочки. Жилдомовские мальчишки были мастера поделок "легкого вооружения". К ним приходили учиться "бараковские", проживавшие за макаронной фабрикой в длинных деревянных бараках, и особым умением в создании средств самозащиты и нападения не отличавшиеся. Они умели только драться.

Пятиэтажный жилдом был заселен в основном семьями инженерно-технических работников фабрики. Почти у всех ребят - Генки Барнуковского, Витальки Маркелова, Олега Чепуренко, - на фабрике работали отцы. Пашкин тоже работал начальником котельной, но в июне 1941 года ушел на фронт, и теперь сын постепенно отбивался от рук. Улица стала его стихией, и он иногда по два-три дня вообще не появлялся дома. Часто гулял в рваной одежде и приобретал в среде жилдомовских родителей репутацию сорвиголовы.

На следующий день, поздно вечером, когда совсем стемнело, ребята собрались у трамвайной линии и наблюдали трагические события: бомбежки на другом берегу Оки. Небо пронзали лучи многочисленных прожекторов. Они метались по небу в поисках жужжащих и гудящих фашистских самолетов.

- Поймали! Поймали, - восторженно зашумели мальчишки.

В перекресток лучей двух прожекторов попал немецкий самолет, и тут же вокруг него возник фейерверк вспышек разрывающихся артиллерийских снарядов. Фашист пытался уйти в сторону, но лучи прожекторов не отпускали его. А за ним уже, жужжа, как жуки, летели другие самолеты. Всполохи взрывов авиабомб заглушали разрывы артиллерийских снарядов. Звуки последних доходили издалека, как неритмичная дробь хлопушек, оставляя на небе множество небольших облачков. Взрывы бомб обволакивались густым туманом, сквозь который просвечивали огни пожаров. Вдруг прямо из-под откоса Оки вынырнул фашистский самолет и на бреющем полете стал приближаться к фабрике.

- Удрал, мерзавец! - крикнул Лешка Лямин, старший из всех и уже работавший на заводе, - приготовились ребята!

Самолет летел так низко, что было видно не только кресты на его крыльях, но и самого летчика в шлеме.

- Ах, гад! - воскликнул Пашка и послал ему навстречу из поджига заряд из нарезанных гвоздей.

Его примеру последовали все, у кого были при себе поджиги. Самолет свернул направо, пролетел над территорией военизированного отряда НКВД и скрылся за бараками. Там, совсем, кажется, рядом, с небольшим промежутком времени забабахали пушки. Налет закончился. За Окой полыхали пожары, и в небо поднимались столбы черного дыма. Появилась встревоженная мать и утащила Пашку в бомбоубежище в подвал жилдома. Там было полно народа. Там же сидел младший брат Юрка. Вскоре в бомбоубежище стали один за другим поступать выловленные на улице мальчишки. Но к этому времени опасность миновала, и по сигналу окончания тревоги люди стали покидать его.


Налет на огороды тюремских работников


На другой день группа мальчишек обсуждала план очередного налета на огород тюремских работников. Из жилдомовских в обсуждении участвовали Пашка, Генка Барнуковский, Виталька Маркелов, из бараковских - Ленидка и Кочан и из "Мраморных домов" - Арька Лихвор и Васька Софронов.

Тюрьма была огорожена высокой каменной стеной с возвышающимися над ней несколькими будками. В них всегда находились вооруженные часовые. На расстоянии пяти метров от стены - прозрачный забор из натянутой колючей проволоки.

Сообразительный персонал тюрьмы решил использовать пятиметровую полоску земли вдоль стены и рассадил на ней различные овощи: морковь, огурцы, помидоры, капусту. Вопрос охраны не стоял. Она всегда находилась в будках и, следовательно, вход на территорию огорода был невозможен. Но не для всех. Во всяком случае, не для мальчишек.

До приезда Пашки его друзья уже сделали несколько успешных налетов на огород. В основе их стратегии лежали два фактора. Во-первых, кто-то из группы выполнял отвлекающий маневр, делая неумелую попытку проникнуть за колючую проволоку неподалеку. Естественно, что охранник начинал орать на хулигана (не стрелять же за огурец!). А в это время у него за спиной остальные мальчишки ящерицами подныривали под колючую проволоку. Во-вторых, для того чтобы оказаться не замеченным, надо "обрабатывать" участок огорода на расстоянии от основной стены не более чем в один метр. Иначе заметят. Вдоль стены - неограниченно. Затем тот же отвлекающий маневр, и ребята с овощами в карманах и за пазухой спокойно уползают с места "преступления".

Вот эту-то операцию они и обсуждали. Все было продумано до мелочей. Не учли только то, что поговорка "повторение - мать учения" не всегда справедлива. В данном случае лучше бы сказать "в одну лузу два раза не суйся". Это была роковая ошибка. Обнаружив следы разорения в огороде, охранники начали гадать: "Как это? Как это? Это как!?" И отгадали. Когда мальчишки затеяли отвлекающий маневр, охранники уже знали, что за этим последует. И вот Гена, стоящий на стреме, вдруг заорал:

- Атанда! Атанда!

Пашка, Ленидка, Кочан и Виталька, побросав только что выдранную морковь, молниеносно нырнули под колючую проволоку. Пашка почувствовал сначала треск штанов, а потом непривычную прохладу сзади. Думать было некогда. Сработал инстинкт самосохранения, удесятеряющий силы в момент опасности. Он выскочил на дорожку вдоль трамвайной линии и припустился что есть силы. За ним, не отставая, грохотал сапогами спортивного вида солдат.

Пашка бежал первым. Виталька отстал, но солдат пробежал мимо него. Охранники не обращали внимания на мелкоту, брызгами разбегавшуюся в разные стороны. Их целью был старший - Пашка. А он пробежал мимо своего жилдома, подбежал к зданию НКВД. В голове созрел план. Сейчас свернуть направо, перебежать через шоссе, добежать до старой деревянной тренировочной парашютной вышки и молниеносно вскарабкаться на нее. Взрослые туда не полезут: опасно. Слишком ветхая и высокая, она при порывах ветра качалась и потрескивала. Такое уже было. Однажды он взял у кого-то старенький фотоаппарат, залез на вышку и стал снимать все вокруг, в том числе и НКВД. Когда спускался, увидел внизу двух солдат с овчаркой. Один из них поманил его пальчиком. Пашка отрицательно помотал головой. Пришлось ждать, кому надоест первому, Пашке - сидеть на одной из лесенок - или солдатам. Они не выдержали и на время куда-то ушли, привязав овчарку на длинном поводке к лесенке. Пашка по крепежному бревну сполз на боковую опору вышки и по ней начал спускаться на землю.

Тузик рычал совсем рядом, обнажая огромные клыки. Но длинный поводок был недостаточно длинным, и Пашка благополучно приземлился, показав Тузику язык. Он хотел уже удрать на откос, но оглянулся. Тузик перестал рычать и гавкать и, жалобно поскуливая, смотрел то на Пашку, то туда, куда ушли его незадачливые хозяева. Он как бы умолял Пашку вернуться. Ведь ему теперь влетит за то, что упустил нарушителя. Пашка подошел к собаке на безопасное расстояние и сказал:

- Не переживай, Тузик. Тебя только обругают, а у меня чужой фотоаппарат отобрать могут. Так что потерпи, ты хорошая собака, а вот хозяева твои - дураки.

И Пашка ушел, оставив Тузика переживать разлуку.

Итак, надо добежать до вышки и, если солдат отстал, бежать дальше до высокого крутого откоса и... ищи потом ветра в поле. План был правильный, но жизнь часто вносит свои коррективы. Один из энкавэдэшников в штатском, увидев начало погони, вышел на шоссе и спокойно пошел в том же направлении, куда бежал Пашка, правильно полагая, что этот шустрый паренек его будет обгонять. В тот момент, когда Пашка догнал энкавэдэшника и готов был уже свернуть направо, к вышке, он неожиданно получил подножку и оказался в чьих-то цепких руках.

"Все! Добегался", - подумал Пашка, не теряя еще надежды удрать на откос. Но она растаяла, когда рядом оказались два запыхавшихся охранника в солдатской форме. В их руки и был передан Пашка.

"От этих не вырвешься, - подумал он, - "специалисты!"

А "специалисты" вели взлохмаченного Пашку в рваной одежде мимо его родного жилдома, и, кажется, весь дом высыпал посмотреть на этого "челкаша", которого наконец-то поймали. Кто-то из толпы соболезновал:

- Куда вы его ведете! Малец ведь еще!

А кто-то, глядя на бедняцкую одежонку Пашки, напротив, торжествующе изрек:

- Хулиганье! Совсем распоясались!

Пашке стало стыдно. Он, как затравленный зверек, озирался по сторонам, ища поддержки и понимая, что защиты ни от кого не найдет.

Его привели к главному входу в тюрьму. Это была просто проходная, только с железными дверями. Дальше они подошли к высокой стене, за которую вела массивная металлическая дверь. Она лязгнула, и Пашка оказался в самой тюрьме. На ее территории было несколько трехэтажных зданий из красного кирпича с зарешеченными окнами.

Пашка со своими друзьями часто вылезал через чердак на плоскую крышу жилдома и наблюдал за прильнувшими к решеткам бледными лицами заключенных. Теперь он находился там, рядом с этими красными зданиями, в окнах которых он когда-то наблюдал серые, замученные лица. Открылась дверь в одно из зданий, и Пашку повели по коридору. Он сбился со счета, сколько дверей открывалось перед ним. Поднялись на второй этаж и пошли по коридору, открылась дверь в одну из камер, и его втолкнули туда. Наверху маленькое окошечко с решеткой, на полу килограммов пять только что выдранной моркови без ботвы. Он оглянулся. В двери открылось небольшое круглое отверстие, и в нем показался глаз надзирателя. Отверстие закрылось, и Пашка остался один сам с собой и с кучей моркови.

"Понятно, - подумал он, - морковь - это вещественное доказательство".

Мелькнула игривая мысль: "А что если сожрать ее всю, вот и нет доказательств".

"Много, - решил Пашка, - не съем. А потом, она вся в грязи: дизентерию подхватишь".

Время тянулось медленно, но минуты и часы не ощущались. Как будто их не было. Пашка не знал, сколько просидел на куче моркови. На цементном полу сидеть было нельзя: простудишься. Без часов ощущение времени пропало. И Пашка стал заполнять его воспоминаниями.


Воспоминания за решеткой


Вот он - пятилетний мальчуган. Взрослые говорили, что он родился в 1932 году. Что это означает, он тогда не понимал, так как до тысячи еще считать не умел. Живут они с мамой и папой в Муроме, в маленькой полуподвальной комнатушке. Дом большой, двухэтажный. Наверху живет хозяин дома, дедушка Григорий. Внизу - несколько семей родственников, которые берут Пашку на руки и поднимают высоко- высоко, чтобы он сорвал яблочко. Яблоки растут в большом саду рядом с домом. Он еще пока по деревьям лазать не научился, но по забору - вполне сносно. Дедушка - машинист на паровозе, а еще он очень хорошо делает сапоги, и поэтому к нему часто приходили важные гости в черных кожаных куртках, которым дедушка делал эти сапоги. Часто, когда к нему приходили гости, из кухни с первого этажа им носили жареное мясо. Что такое жареное мясо, Пашка не знал, но чувствовал, что это вкусно.

Потом Пашка заболел. Когда он уже стал большим и пошел в школу, мать рассказала, что он болел то ли скарлатиной, то ли дифтеритом, то ли и тем и другим одновременно. Свободных мест в больнице не было, и отец не уходил из нее, держа Пашку на руках, пока главный врач не сдался и не принял ребенка в эту больницу. Пашка пролежал там без памяти одиннадцать дней. А когда очнулся, первое, что он увидел, было существо с тонкой-претонкой шеей и огромными удивленными глазами. Это существо сидело в такой же койке, как и Пашка. Они глядели друг на друга и удивленно хлопали глазами. Каждый из них думал: "Это как же можно быть таким тощим?" А еще он тогда запомнил на всю жизнь острый запах рисового супа.

Когда Пашку взяли домой, ему еще долго мерещилось что-то страшное. То волки на улице, то в окно вдруг заглянет красно-коричневая рожа страшной обезьяны. Однажды Пашка нарисовал человечка: большой кружочек, а над ним поменьше, точка, точка - глаза, черточка - рот, палка, палка - руки, палка, палка - ноги. Нарисовал, и вдруг этот человечек начал двигаться. Пашка закричал и забился в истерике. Шло время, страхи постепенно уходили и вскоре совсем пропали. Пропал и дедушка. Куда - никто не говорил. Тетя Груша говорила, что его подвели знакомства. Делал, делал сапоги всяким усатым дядям в галифе и кожаных куртках, вот его и забрали. Больше Пашка дедушку Григория не видел.

Шел 1937 год, и семья Пашки переехала. Стали жить в городе Павлово-на-Оке в доме, где родилась Пашкина мама. Жизнь в Павлове тоже оставила в памяти много впечатлений.

Во-первых, пятилетний Пашка впервые попал в настоящий коллектив. Каждое утро папка отвозил его на саночках в детский садик, где у каждого ребенка был свой шкафчик-пенал для одежды. А чтобы дети не путали пеналы, у каждого на дверке шкафчика свой рисунок. У кого - самолет, у кого - кораблик, у кого - курица. Отец нарисовал на дверке Пашкиного шкафчика красивого гуся, которым Пашка очень гордился.

Гордостью всего садика был построенный во дворе из снега большой корабль с трубой и красным флагом. Над созданием этого монумента трудилась под руководством воспитателей вся ребятня, включая самых маленьких.

В помещении садика было много игрушек, и тем не менее, то в том, то в другом углу часто разгорались страсти в борьбе за обладание наиболее интересной. Борьба, как правило, заканчивалась ревом побежденного. В борьбе за обладание дефицитом Пашка получил однажды этим дефицитом по голове от старшего товарища. Поскольку сопротивление было бесполезно и единственно, что оставалось Пашке в этой ситуации, так это зареветь, то он и заревел. Он еще не успел вывести ту трель, на которую был способен, как почувствовал мягкое, доброе поглаживание по головке. Пашка обернулся, увидел голубоглазую сверстницу и перестал реветь. Вместо этого он подарил девочке разноцветный мячик и, как настоящий джентльмен, стал защищать ее в сложных перипетиях детских взаимоотношений. А когда вырос достаточно, что отец разрешил ему самостоятельно возвращаться домой из садика, он ежедневно провожал свою подружку, пристраиваясь к саночкам, на которых ее увозили родители. Провожал до моста через овраг, за которым, как ему казалось, начиналась какая-то совсем другая, незнакомая страна.

А еще Пашка на всю жизнь запомнил, как тонул. Шел, шел по песчаному берегу и... бульк! Руками-ногами молотит, а перед глазами как будто водяной водоворот. Купались большой толпой родственников. Вдруг раздается удивленный крик тети Тони:

- А Пашка-то где?

Дядя Леня, а ему тогда было уже восемнадцать лет, нырнул, нашел Пашку, схватил его за ногу и вытащил на берег. Матери решено было ничего не говорить. Но она как-то узнала о происшествии и напрочь запретила Пашке купаться.

А вскоре отличился младший братик Юрка, которому к тому времени было уже около двух с половиной лет. Он вдруг пропал. Поиски ничего не давали. А через три часа этот гражданин, только что научившийся ходить на двух ногах, вдруг появился из за угла улицы, сосредоточенно топая по направлению к дому. Оказывается, он прошелся по близлежащей улице и на автопилоте нашел свой дом. Район, по которому он бродил, состоял из одних деревянных одноэтажных построек, транспорта, кроме гужевого, там не знали, поэтому никто и не обращал внимания на серьезного озадаченного гражданина "в возрасте". Все считали, что соседский ползает.

Но самое яркое впечатление оставило у Пашки воспоминание о том, как он лазал по заборам, представляя себя лихим казаком, летящим на коне с шашкой наголо.

- Ура-а-а, - кричал он бабушке.

- Перестань орать, - возмущалась бабушка, вооруженная грязной половой тряпкой.

Проползая по забору над огромной кучей жидкого коровьего навоза, Пашка, уцепившись за металлическую скобу, вдруг обнаружил, что летит с забора вместе с этой скобой прямо в центр кучи. Отмывали долго. Но запах оставался еще дольше.

Прошел год, и сфера познания районов города расширилась. Теперь сверстники Пашки без сопровождения старших бегали от своих домов на Седьмой новой линии, состоящей из деревянных лачуг, до центра города с его трехэтажными каменными домами и еще дальше - до улиц, расположенных рядом с берегом Оки. Память на всю жизнь запечатлела жуткую картину: к маленькому окошечку в огромной каменной стене лезла, расталкивая друг друга, толпа раскрасневшихся мужиков для того, чтобы добраться до этого окошечка, сунуть туда деньги и получить пару селедок. И это рядом с полноводной рекой. На глазах у малолеток дело кончилось дракой, в которой два здоровых мужика в кровь расквасили лицо молодому парню.

"Так ему и надо, - говорили очевидцы, - не будет по карманам лазить".

А в магазине рядом на витрине лежали завитушки пирожных и большие конусообразные головки сахара. В этих магазинах, догадывался Пашка, на сладости можно было только смотреть.

Совсем рядом с Седьмой новой линией располагался большой парк, который обрывался крутым откосом правого берега Оки. Там было интересно смотреть на спортивные соревнования взрослых дядь. Пашку особенно заинтересовало, как один из них разбегается, прыгает, летит над площадкой из песка и при этом в воздухе выделывает ногами выкрутасы, как будто продолжает бежать.

А вечером Пашка вместе со своим товарищем Славкой бродили около освещенного двухэтажного деревянного здания школы. Школа располагалась посредине парка и работала в две смены. Пашка чувствовал какое-то благоговение перед этим храмом знаний и, конечно же, не решался войти в него, потому что, как говорила мама, ему туда пока рано. Наконец из школы вырывалась гурьбой шумящая толпа старших товарищей, и Пашка, возвращаясь с ними домой, пытался по их отрывочным высказываниям понять, что же происходило сегодня в школе.

Потом Пашка с замиранием сердца слушал скрипящий голос из круглого черного репродуктора, рассказывающий чудесные приключения о подводном путешествии группы мореплавателей с участием такого же, как он Пашка, мальчишки. Огромные акулы, живые морские звезды, гигантские осьминоги, ползающие в океанских глубинах светящиеся существа, поражали Пашку и продолжали жить в его воображении, в том числе и во сне.

А потом Моховые горы. Там отец стал начальником котельного цеха на стеклозаводе. Когда приехавшая к отцу семья в составе матери, Пашки, братика Юрки и только что родившейся Женечки открыла комнату, где им предстояло жить, они увидели на столе несколько пирожных. Отец, уходя на работу, оставил эти сладости, чтобы доставить им сладкую радость. Пирожное Пашка ел тогда впервые. Но дальнейшая жизнь оказалась не совсем сладкой. Есть было нечего. Пашке шел восьмой год, и он помогал матери в поездках в город Горький за продуктами.

А в это время трехлетний Юрка с малюсенькой Женей лакомились дома конфетами. Чтобы этих конфет было побольше, мама делила их на две, на четыре дольки. Хлеба не было. Ничего не было. Что-то должно было случиться. И оно случилось. От дизентерии умерла Женечка. На похоронах Пашка нес крышку гроба и еле сдерживал слезы. Шел 1939 год.

Одним из событий, которое осталось в памяти, было нечто необъяснимое. Пашка бегал по берегу озера по бело-желтому песку, как вдруг над головой возник большой светло-розовый шар. Несмотря на то, что шар поворачивался медленно, Пашка почувствовал в нем что-то бурно-клокочущее. Он смотрел на шар, не отрываясь, не испытывая страха. И вдруг шар взорвался, превратившись в массу искр. Пашка никому ничего не сказал об этом, не желая расстраивать родителей. Но память об этом осталась и воспроизводит это явление так же ясно, как это было тогда.

Недалеко от двухэтажного кирпичного дома, где в небольшой комнатушке жила семья, расположилось что-то вроде ярмарки. Там было много ларьков, где можно было купить иногда даже пряники. А вот хлеба или молока не было. Зато там было большое крутящееся колесо с креслами для отдыхающих. На этом колесе можно было подняться высоко-высоко. Иногда, когда отец был свободен, вся семья прогуливалась по ярмарке. И это были счастливые дни. Правда, на колесо отец Пашку с Юркой не пускал. Вдруг испугаются.

На дальнем краю ярмарки играл духовой оркестр, а чуть дальше, вдоль узкой дорожки, справа и слева от нее были высажены невысокие, тонкие стволы кустарника. Там готовилось какое-то представление. Взрослые кавалеристы на конях в военной форме выстроились вдоль дорожки. Один из них пришпорил коня и на скаку стал энергично направо и налево рубить саблей кустарник. Кусты разлетались в стороны, оставляя в земле столбики высотой в один метр.

- Чего это они делают? - спросил Пашка.

- Учатся владеть саблей, - ответил отец.

- Это чтобы воевать?

- Вот именно - воевать.

- А если будет война, ты тоже пойдешь воевать?

- Все пойдут, Павлик, и я пойду, если будет надо.

Пашка задумался: "Зачем воевать? Почему эти взрослые не могут просто так, если уж очень хочется, поиграть в войну и разойтись?"

- Калусели, калусели! - затараторил Юрка, показывая туда, где ребятня крутилась на деревянных оленях, волках, конях и козликах.

На каруселях каталось все семейство. Пашка устроился верхом на коня и видел себя уже лихим кавалеристом, размахивая воображаемой саблей.

Этой осенью отец сколотил Пашке из фанеры небольшой ранец, раскрасил его, и восьмилетний Пашка шагнул через порог школы. Начались уроки. Чтение букваря, где по слогам надо было читать МА-МА, ПА-ПА, не составляло трудностей. Вскоре он уже бодро читал:

Идет бычок, качается,

вздыхает на ходу:

"Вот досточка кончается,

сейчас я упаду".

На рисунке действительно был нарисован бычок, который шел по доске, положенной поперек бревна. Бычок шел вверх, подходя к середине доски, туда, где доска под его тяжестью должна была опуститься на землю другим концом. "Ничего с ним не случится, - решил Пашка, - устоит".

По арифметике - сложение и вычитание с использованием палочек. Пашка быстро усвоил эти премудрости и вскоре научился складывать и отнимать в уме. А вот по чистописанию было не все в порядке. Пашка держал в руках деревянную ручку с перышком номер восемьдесят шесть, макал это перышко в чернильницу-непроливашку и сосредоточенно выписывал в тетрадке палочки. При нажатии на перышко полоска чернил становилась шире, шире и потом неожиданно превращалась в кляксу. В результате страница в тетради была испещрена этими кляксами.

Молоденькая учительница, которая вела этот класс, хвалила Пашку за все уроки, кроме чистописания. После уроков она оставляла его вместе с такими же грязнулями и показывала, как надо писать. Написанные ее рукой черточки и закорючки выглядели произведением искусства. Когда ученики стали осваивать написание букв, выполнять задания учительницы стало еще труднее. Заглавная буква Д у Пашки получалась то с длинной петлей внизу, напоминающей вытянутую вперед кривую ногу, то с огромной, вытянутой вперед петлей вверху, напоминающей нависшую над буквой шляпу.

Поощряемый учительницей Пашка овладевал премудростями чистописания и, может быть, достиг бы на этом поприще совершенства, если бы зимой семья не переехала, теперь уже в Горький. Отец поступил работать начальником котельной на макаронной фабрике. Пашку родители устроили учиться в начальную школу военного клуба имени Фрунзе, принадлежащего Тобольским казармам. Те дети, чьи родители жили и работали в военном городке, переводились из этой школы для дальнейшей учебы в специальную школу-семилетку на территории этого городка "за каменной стеной". Остальные "чужие" дети должны были продолжать учебу в другой школе Ворошиловского района, которая находилась далеко от Макаронки, на Караваихе.


Иногда круглое отверстие в металлической двери открывалось, и в нем появлялся равнодушный глаз очередного охранника или просто любопытствующего работника тюрьмы. Пашка отвлекался от воспоминаний и ждал, что будет. Но ничего не происходило. И Пашка снова проваливался в прошлое.

Летом 1941 года девятилетнего Пашку отправили в пионерский лагерь. Там было очень интересно. Например, там была война между белыми и синими. Отличались одни от других цветом повязок на левой руке. Надо было сорвать повязку у противника. Значит, убит. Пашка не ввязывался в драку, надеясь выполнить главную задачу - упереть знамя из

штаба противника. Когда он вместе с таким же "разведчиком" неожиданно появился в штабе, оказалось, что война уже закончена. Кто-то более шустрый спер знамя синих, за которых воевал Пашка.

Когда Пашка вернулся из пионерского лагеря домой, он понял, что война бывает более жесткой и опасной. На эту войну ушел отец, так и не попрощавшись с Пашкой. Его отправили куда-то на восток на подготовку, а зимой, когда его часть направлялась через Горький на запад, и поезд был задержан на неопределенное время, он рискнул и неожиданно появился дома. Возвращался на вокзал ночью. Потом из письма семья узнала, что ему пришлось идти не по мосту (там задержат), а по молодому еще льду через Оку. Добрался.

Началась жизнь без отца.

Осенью Пашка ходил на картофельное поле с рюкзаком, собирая мелкую, недособранную картошку. Мать из нее пекла лепешки, добавляя небольшое количество муки.

Вскоре подошло время идти в школу. Первого сентября веселая ребятня расселась по партам на втором этаже клуба имени Фрунзе. В класс вошла учительница Ксения Александровна:

- Здравствуйте, дети.

- Здра-а-вствуйте, - невпопад зашумели ученики.

- Поздравляю вас с началом учебного года. Теперь вы уже второклассники. Будете изучать арифметику, русский язык, будете учиться писать. У нас будут уроки пения, рисования.

Ксения Александровна была высокая, черноволосая и очень добрая женщина. Детвора с первых встреч привязалась к ней, как к маме. Уроки проходили очень интересно, и даже мальчишки с Макаронки: Пашка, Васька Софронов, Арий Лихвор, Мишка Новиков - не позволяли себе нарушать дисциплину во время уроков. Ксения Александровна водила учеников на сцену киноконцертного зала, где она играла на пианино, а школьники пели хором. Некоторые пели отдельно от хора. Особенно хороший голос был у Люды Скородумовой. Потом они занимали места в зале и смотрели кино: "Тимур и его команда", "Светлый путь", "Веселые ребята" и многие другие. Рисование у Пашки не получалось. Зато маршировать под команду Ивана Петровича, участника Гражданской войны, и ползать по-пластунски - получалось лучше, чем у других мальчишек. Девчонки вообще были освобождены от таких уроков и бегали по стадиону в догонялки. Это у них называлось уроками физкультуры.

Прошлогодние мучения по чистописанию у Пашки кончились в основном потому, что Ксения Александровна разрешила пользоваться перышками, которые назывались скелетиками. На концах этих перышек небольшие миллиметровые шишечки, и они этими шишечками гладко скользят по бумаге, оставляя ровные линии букв.

После уроков скрытая в мальчишках энергия выходила наружу шумным гиканьем, и уже на лестнице любимым их развлечением было дернуть за кончик цветной ленточки, завязанной бантиком на миниатюрной головке какой-нибудь девчонки. Бантик развязывался, освобождая уложенные в мудреные клубочки волосы, превращая девчонку из прекрасной принцессы в лохматое, обиженное и иногда рассвирепевшее создание.

Возвращаясь домой, макароновские облепляли со всех сторон стучащий на стыках рельсов трамвай и, уже подъезжая к Макаронке, сыпались с него, как осенние яблоки с отяжелевшей плодами яблони.

По ночам участились налеты фашистских самолетов. Рядом с жилдомом, между откосом и Арзамасским шоссе, все было изрыто окопами. Несколько зенитных батарей разместились в непосредственной близости. Однажды ночью тишина взорвалась пронзительной сиреной, за которой последовала дробь артиллерийских залпов. Жилдом заходил ходуном от залпов орудий. Со стола посыпалась посуда. На этот раз мать работала в дневную смену и сейчас спала дома. Она наспех схватила кое-какую одежонку и потащила Юрку с Пашкой с пятого этажа в подвальное помещение, переоборудованное в бомбоубежище.

Соседи десяти коммунальных квартир забились в одну большую комнату. Сосредоточенные и побледневшие люди ждали, когда этот кошмар кончится. Привыкнуть к этому было трудно. Вдруг Пашка встал, удивленно посмотрел на ноги и сказал:

- Мамк, это что это я надел?

Все повернули головы туда, куда глядел Пашка. А тот стоял, и вместо штанов на нем красовалась мамашина юбка. Не рассмеяться было невозможно. На душе у всех сразу полегчало.

Четвертого ноября до мальчишек дошло страшное сообщение. Во время бомбежки Мызинского района немецкий самолет сбросил бомбу на завод имени Ленина. Погибло много людей. Тут же решили ехать - посмотреть. Три человека пристроились на буфере трамвая. Комфорт! Остальные разместились между вагонами, там, где два вагона состыковываются между собой. Это было излюбленное место мальчишек. Можно было бесстрашно показать язык, то одному кондуктору, то другому. Можно даже было показать кукиш контролеру. Самое устойчивое состояние, это когда одна нога стоит на выступе одного вагона, а другая - на выступе второго. Под ногами пролетают километры. Трамвай позвякивает, подпрыгивая на стыках рельсов, при поворотах приходится перемещать одну ногу по выступу. Иначе ноги разъедутся. Страшновато только в первый раз. А потом, приноровившись, малец, да и взрослый, чувствуют себя комфортно. Главное - бесплатно. Между вагонами гремят друг об друга два буфера, толстый электрошланг провисает на уровне живота. Есть за что уцепиться.

И вот интересно - не было случая, чтобы кто-то из ребят когда-либо свалился вниз. Только однажды, когда Пашка со своими двумя товарищами ехал сзади на буфере, под трамваем что-то загромыхало, треснулось о буфер, и из под трамвая вылетел солдат. На лице у него не было никакого выражения. Полнейший шок с вытаращенными глазами. На удивленье, солдат вскочил и побежал к проходной в Тобольские казармы. Шок, который он испытал, еще не прошел, и солдат еще не знал, какие из костей у него переломаны. "Еще немного, и он это узнает", - подумал Пашка, стоя на буфере заднего вагона.

Итак, трамвай ехал на Мызу, а на буфере его заднего вагона стоял, как всегда спиной к трамваю, Пашка. Вот миновали Тобольские казармы. Напротив, через дорогу, - клуб имени Фрунзе, куда Пашка ежедневно бегает в школу. Буфер угрожающе скрежещет по балке, подвешенной на цепях к корпусу вагона. После остановки "Щелковский хутор" трамвай круто поворачивает направо, и буфер снова скрежещет.

"Почему Щелковский хутор?" - думает Пашка. Никакого хутора он там не видел. Зато озера! Озера прекрасные. Там этим летом Пашка научился плавать на боку. Почему на боку? Да потому, что левой ногой он все время помогал себе двигаться вдоль берега, отталкиваясь ею от вязкого, облохмаченного тиной дна. А к осени того же года он уже свободно плавал и саженками, и на спине, но больше всего ему нравилось плавать на левом боку, загребая воду, как веслом, правой рукой. И скорость высокая, и не устаешь.

На Караваихе трамвай снова круто повернул, и Колька Караванов с Толькой Дементьевым, стоявшие на том же буфере, что и Пашка, только лицом к трамваю, вцепились в рейку окна вагона, прижав Пашку к трамваю, потому что буфер опять заскрипел и сдвинулся по балке. Еще десять-пятнадцать минут, и вот она - Мыза.

Ребята высыпали на остановку. Там, за мостом, с правой стороны шоссе они не увидели, но почувствовали то, что потрясло весь Мызинский район. Фугасная бомба попала в главное здание завода с кабинетом директора, и сейчас оттуда тянуло гарью. Слышно было, как там работали люди, машины, разгребая руины обрушившегося здания. "Сколько этих несчастных, находившихся на работе, погибло в один момент, - думал Пашка, - и за что? Почему? Какая звериная сила понесла сюда этих фашистов? Кто они? Неужели такие же люди, как и мы? И куда лезут? Неужели не понимают, что нас победить нельзя? Нас много. Если не справятся наши отцы, то вырастем мы и будем давить этих гадов". Еще немного подумав, Пашка решил: "Я буду летчиком. Я найду тебя, гад, и раздавлю прямо в воздухе своим самолетом, чтобы от тебя даже пыли не осталось". Возвращались ребята подавленные. До них начинало доходить, что такое война, с каким сильным, безжалостным и лютым врагом воюют сейчас их отцы.

А потом Пашка вспомнил, как ему в библиотеке клуба, седая библиотекарша выдала почитать сначала книгу про зайчика, потом про медузу Горгону. Пашка с каким-то благоговением потрогал толстую книгу, на обложке которой были нарисованы казаки.

- Тебе еще рано читать такие книги, - сказала библиотекарша, - приходи почаще.

И Пашка приходил, а потом дома по вечерам читал эти книжки.


Становилось холодновато. От неподвижного сидения на куче моркови ноги отекли, но сидеть, кроме этой кучи, было не на чем. Голые стены и маленькое окошечко наверху. Связь с внешним миром осуществлялась только через круглое смотровое отверстие надзирателя. "Что они меня, в карцер, что ли, засунули? И чего я тут, голодный буду сидеть? Или они ждут, когда я эту морковь лопать начну?" Походив по карцеру, Пашка снова устроился на кучу моркови и снова углубился в воспоминания.

Этой весной на склад, рядом с молочным заводом, приехал грузовик, груженный чем-то вкусно пахнущим. Следующий такой грузовик был немедленно атакован на подходе к складу, около Макаронки, перед подъемом по Арзамасскому шоссе. Один из мешков был располосован, и из него посыпались сухари. Оставалось только собирать. Но в это время из задней машины выскочил сопровождающий и бросился за мальчишками. Пашка проскочил мимо Мраморных домов и дал стрекача к откосу. Сзади слышался тяжелый топот преследователя.

Когда Пашка достиг откоса, он припустил по узкой дорожке вниз. Пора было торжествовать победу. В левой руке сухарь, впереди узкая дорожка. Там его уже не найти. А там! Там оказалось нечто, что ввело бы в транс любого взрослого. На дорожке лежал и смотрел на Пашку пустыми глазницами абсолютно голый череп человека. Остановиться было невозможно - слишком большая скорость. Пашка сделал еще два шага и прыгнул. Приземлился на сидячее место и полетел с откоса уже не по дорожке, а сначала с глинистого обрыва, а потом через кусты. Возвращаясь, решил посмотреть, откуда взялся череп. Нашел поляну. На ней было много костей, черепа и огромные могильные плиты с выбитыми на них крестами и другими непонятными знаками.

Выбравшись наверх, увидел, что рядом с откосом ведутся раскопки. Подполз к яме и понял, что это не просто раскопки, а довольно глубокая яма с ходами в разные стороны. "Какой-то склад, наверно", - решил Пашка. На следующий день с соблюдением всех правил конспирации Пашка, Герка Паскевич, Колька Караванов, Виталька Маркелов осматривали склад. Гена Барнуковский, как всегда, был на атанде. Изъяли два ящика с какими-то темного цвета макаронинами. Поднимали ящики на веревках. Спускались в склад и поднимались из него по длинной доске. Вторая попытка на следующий день оказалась неудачной: у склада стоял часовой. Макаронины оказались артиллерийским порохом и горели ярким пламенем. То, что в ящиках был артиллерийский порох, узнал кто-то из знакомых. Проверка боевых качеств производилась ночью. В обрыве откоса вырыли небольшую пещеру, засунули туда порцию пороха и подожгли. Полыхнуло, но не рвануло. Закралось сомнение - порох ли это? Но ведь обыкновенный порох или спичечная сера тоже горит, а не взрывается. А в поджиге так бабахнет, что шариком от подшипника можно доску прошибить.


Вдруг отверстие снова щелкнуло, и Пашка увидел глаз. Из-за двери послышалось:

- Господи! Пашка!

Прошло некоторое время, дверь с лязгом открылась, и Пашка увидел рядом с охранником тетю Машу, соседку по дому. Пашку провели через все многочисленные двери в обратную сторону и на выходе из тюрьмы передали с рук на руки заплаканной матери. Тетя Маша оказалась работницей тюрьмы. Увидев Пашку, она нашла его мать, и уже вместе они высвободили его из заточения. Но с одним условием: воспитательную работу с ним должна провести администрация фабрики.


Встреча в гадюшнике


Вечером к Пашке заявился Виталька Маркелов.

- Ну, как, пронесло? - спросил он.

- Пронесло. Только больше не полезу.

- Пошли в тюремский клуб. Там кино сегодня.

Тюремским клубом ребята называли клуб работников тюрьмы, расположенный в одном из жилых пятиэтажных домов. Виталька выпросил у своей матери на два билета в кино, и они пошли. Братику Пашка сказал, что к десяти вечера обязательно придет. После кино "Волга-Волга" Пашку с Виталькой занесло в пивную будку, что рядом с тюрьмой, с единственной целью: "А что там продают, кроме пива?" За стойкой стояла крупная красивая женщина и улыбалась буквально всем мужикам. Когда очередь к стойке кончилась, она поманила Пашку с Виталькой пальчиком и сказала:

- Заходите через полчасика. Угощу.

- А почему бы не зайти, если угостит? - решили ребята, и стали толкаться возле будки.

К будке подошли трое взрослых парней. У одного из них щека была рассечена шрамом. От Пашкиных глаз не ускользнуло, как этот парень со шрамом переглянулся с продавщицей, а потом заказал три кружки пива. Денег не дал. Зато получил какую-то бумажку. Эти трое выпили пиво и ушли. Продавщица взглянула на часы и строго сказала:

- Все. Закрываю. Ваше время пять минут.

Кто-то из посетителей попытался уговорить ее налить еще по кружке, но продавщица была неумолима.

- У меня дела. Закрываю.

Она закрыла будку, вышла с заднего хода и поманила ребят. Пашка с Виталькой вошли в будку. Продавщица усадила их за маленький столик.

- Итак, молодежь, угощенья принимаете?

Мальцы молчали.

- Молчание - знак согласия.

И она налила им по сто грамм водки. Пашке, конечно, не в первый раз приходилось пить спиртное. Один раз мать по карточкам на сахар получила в магазине чайник сладкого вина в надежде обменять его на что-нибудь съестное. Так они с братиком этот чайник почти весь понемногу и выпили. Пашке тогда - хоть бы что, а вот братику было очень плохо. Его выворачивало почти целый день. Пробовал Пашка и водку и не мог понять, зачем эту дрянь вообще пьют! Но в данном случае ударить лицом в грязь было нельзя, и он выпил эти сто грамм, вытаращив глаза. Виталька не смог допить до конца, поперхнулся и долго, долго кашлял. Продавщица дала им попить воды, потом по соленому огурцу, по куску хлеба, опрокинула полстакана водки себе в рот и одним глотком выпила ее. Пашке показалось, что она вообще не глотала, а просто влила водку в рот и та сама нашла дорогу. Когда у ребят в головах начался легкий шурум-бурум, она вытащила из стола конверт, из которого посыпались фотографии красивой женщины в различных одеждах. Вот она - красиво одетая и в очках, вот в какой-то шубе с воротником из лисы, а вот с удивительно модной прической.

- Что, мальчики, узнаете? Это все я. Какова артистка, а?

- А вы что, были артисткой? - спросил Виталька.

- Артистка? Да еще какая! Только не на сцене, а в жизни. В жизни играть интереснее.

- А кого играть? - задал глупый вопрос Пашка.

- Как кого? Красивую соблазнительную женщину, а то и глупенькую девушку или разбитную дурочку.

- А зачем? - спросил Пашка.

- Вот! Вопрос поставлен в корень, - сказала продавщица и опрокинула в рот очередные полстакана водки, - затем, чтобы заработать деньги, много денег. Вы хотели бы иметь много денег?

Женщина посмотрела на глупышей и добавила:

- Приманкой я была. За мной мужики на край света готовы были пойти. Вот я их без денег и оставляла. Не балуй, чем попало.

Она закусила соленым огурцом и налила себе еще полстакана.

- Так что, молодежь, пить будем?

Виталька взял стакан с недопитой водкой, выпил ее и тут же схватил соленый огурец.

- А я больше не хочу, - сказал Пашка, - голова кружится.

- А я выпью, - продолжала женщина и снова одним глотком отправила в свое пышное тело сто грамм водки.

- А как это вы мужиков обирали? - заинтересованно спросил Виталька.

Женщина становилась все словоохотливей и веселей.

- А я с бригадой работала. Клюнет на меня какой-нибудь офицер. С фронта в отпуск приехал, денег много, а девать некуда. Вот я его затащу в темный переулок. А там мои друзья - трах по темечку, и денежки наши.

Пашка посмотрел на Витальку. Видно было, что ему все это очень интересно. Глаза разгорелись.

- Так вот, зачем я вас позвала? Мне помощники нужны, такие, как вы. Покрутились среди выпивох, усекли у кого деньга большая, и мне на ушко. Больше с вас ничего не надо. А денег будете получать столько, сколько и не снилось.

Пашка вспомнил парня с рассеченной щекой. "Так вот она, твоя бригада, - подумал он, - значит, и мы в этой бригаде будем?"

- Ну, как? Принято предложение?

- Да, - с готовностью ответил Виталька.

- Ну, тогда вот вам аванс - две тридцатки, завтра в пять вечера прошу в пивную. А сейчас, если хотите выпить-закусить, пейте. Нет - тогда я закрываю.

Виталька взял деньги, и они с Пашкой вышли из пивной и нетвердой походкой пошли домой.

На следующее утро Пашка проснулся с какой-то тоской в душе. Сначала он не мог понять, что его так гнетет. Потом понял: он ненавидит эту женщину, но совершенно не знает, что делать. В пять часов дня к нему опять пришел Виталька.

- Пойдем?

- Я не пойду, - ответил Пашка.

- А что?

- Ничего, голова болит.

Весь вечер Пашка мучился. Ощущение было такое, что будто бы умирает кто-то родной, а он ничего поделать не может. Полнейшая беспомощность. Еще через день Пашку потянуло к этой будке, но не для того, чтобы участвовать в предложенной афере, а для того, чтобы еще раз взглянуть хотя бы издали на врага. У входа в будку Пашка с удивлением увидел Витальку с каким-то парнишкой.

"Все ясно, - подумал он, - Виталя соблазнился".

А еще через день Пашка узнал, что недалеко от тюрьмы, в небольшом овражке, около шоссе, нашли мужчину с проломленным черепом. В голове у Пашки молнией мелькнула мысль: "Это она!" Переживания прекратились. Они сменились готовностью к действию. "Уничтожить змеиное логово, - решил Пашка, - но как? Поджечь? Нет, найдут другое место. Взорвать? Точно! Взорвать, чтобы привлечь внимание милиции. Пусть разбираются потом".

На крутом откосе, напротив молочного завода мальчишки еще в начале лета обустроили два схрона. Один из них представлял собой неглубокую пещеру в обрыве, в двух метрах от поверхности земли, на которой росли деревья. Корни одного из них обнажились и свисали вниз. По этим корням мальчишки и лазили в пещеру. Неподалеку от нее они вырыли глубокую яму шириной в два метра, длиной три и глубиной полтора. Накрыли ее досками, покрыли дерном. Рядом вырыли небольшую, с метр в глубину, ямку и из нее проделали ход в основное помещение землянки. Это был вход, который тоже был закрыт крышкой с дерном и приоткрывался ровно настолько, чтобы пролез подросток.

Таким образом, взрослым вход внутрь был невозможен. В землянке был настил, небольшая печка-буржуйка с вытяжной трубой через крышу. Здесь мальчишки хранили свое боевое имущество, а иногда и ночевали. В пещере на обрыве хранились два ящика с артиллерийским порохом. Аналогичную землянку они соорудили на пустыре, напротив макаронной фабрики. Ребята то и дело ныряли в нее, озадачивая прохожих: "был малец - и нет мальца". Или наоборот - выныривали из нее, как из ниоткуда.

Пашка обдумывал, как сделать бомбу, используя имеющийся порох. "Надо попробовать законопатить его в трубу, - подумал он, - и рвануть. Сначала для пробы на откосе, а потом сделать еще одну и рвануть будку".

Ребячья мастерская была организована напротив Макаронки, под носом у энкавэдэшников. Там была металлическая болванка, которая использовалась, как наковальня. На этой-то наковальне Пашка и трудился, пытаясь сплющить один конец полуметрового отрезка трубы с тем, чтобы потом загнуть его как можно круче. Пробовал раскалить трубу в костре. Не получилось. Пробовал обрабатывать холодную. Труба трескалась, и приходилось все начинать сначала. Когда наконец работа была выполнена, стало ясно, что большой поджиг-пушка готов. Делай отверстие для запала, заряжай порохом, забивай пыж, затем что-то весомое, вроде шариков от большого подшипника, снова пыж и... бабахай.

Но Пашкина задача была посложней: требовалось зарядить трубу порохом, затем сплющить и загнуть ее второй конец. Это можно было сделать только в мощных тисках. А их нет. Можно было свинтить две такие трубы, сплющенные на концах. Но это вообще невыполнимая задача. Вечером Пашка притащил свое сооружение домой и сунул в ванную комнату, которую многочисленные жильцы пятикомнатной коммунальной квартиры превратили в овощехранилище. А рано утром их мужская половина с интересом рассматривала странную штуковину.

- Ты что, Пашка, пушку затеял сотворить? - спросил один из них, инвалид финской войны.

Рядом стояла мать, на лице у которой Пашка прочитал волнение и переживание за судьбу своего сына. Ей надо было торопиться на работу, но она не могла уйти, не разобравшись, что еще придумал ее непутевый сынок. Мать почувствовала, что на этот раз Пашка задумал, что-то серьезное. Она позвала его в комнату, посадила напротив себя и спросила:

- Паша, что происходит? Скажи мне, и я тебе помогу.

- Поможешь?! Не можешь ты мне помочь, мама! Тебя саму убьют! Эту гадину надо уничтожить! Она офицеров с фронта грабит! Она людей убивает!

Глаза у Пашки горели, он весь напрягся, руки его задрожали. Он вскочил со стула. Казалось, что вот сейчас он повернется и убежит, но вместо этого у него из глаз вдруг брызнули слезы, и он беспомощно упал матери на колени. Сказалось высокое напряжение последних дней.

- Она гадина! Гадина! Гадина! - захлебываясь причитал Пашка, - я взорву ее вместе с ее змеюшником... Там бандиты... Им Виталька помогает... они людей убивают, - взволнованно бормотал он в промежутках между всхлипываниями.

- Кто она? Расскажи подробней.

И Пашка, успокоившись, сбивчиво рассказал матери обо всем, что было связано с этой злосчастной пивной будкой. В углу из-за табуретки выглядывал озадаченный Юрка. Он первый раз видел старшего брата плачущим. Но, конечно, еще больше его удивил рассказ Пашки о бандитах. Юрка раскрыл рот и перестал жевать корку хлеба.

- Вот что, Паша, успокойся. Я же сказала, что я тебе помогу, значит, помогу. А сейчас посиди с Юрой минут пятнадцать, я отпрошусь с работы и вернусь. Тогда поговорим подробнее и подумаем, что делать.

Пашка почувствовал облегчение оттого, что ту тяжесть, которую он взвалил на себя в этом деле, разделят с ним его мама и, может быть, и другие взрослые. Через некоторое время мать вернулась. Он успокоился. Пашкой снова овладело то деловое настроение, которое руководило им при подготовке к ликвидации бандитского притона. Теперь он еще раз рассказал матери с подробностями все, что видел, слышал, и что волновало его последние дни.

- Хорошо, Паша, никому ничего не рассказывай. Этим делом больше не занимайся. Ты маленький и можешь наделать опасных ошибок. Я сделаю так, что этим делом займутся взрослые.

У мамы была подруга, жена офицера из отряда НКВД. В начале войны они сменяли друг друга в качестве операторов в бойлерной жилдома, предназначенной для его отопления. Потом маму взяли лаборанткой на фабрику, но дружба сохранилась. Кроме того, начальником охраны на макаронной фабрике был бывший фронтовой офицер, латыш по национальности. Так что Пашка был уверен, что маме есть кому доверить выполнение задачи по ликвидации бандитской группы вместе с пивной будкой, которую он хотел взорвать.

И действительно, когда через несколько дней Пашка пошел в кино в клуб работников тюрьмы, он вдруг почувствовал, что чего-то не хватанет. "Точно! Будки нет. Неужели взорвали? - подумал Пашка. - Да нет, наверное, банду ликвидировали, а будку убрали подальше от завода".

На душе стало легко. Жалко, вот только Витальки нет. Возмущенные какими-то его проделками, родители упрятали его домой и не выпускают на улицу.

"Знаем мы эти проделки", - подумал Пашка.


Держись, Кочан, мы рядом!


На следующий день утром команда отважных лазутчиков в составе Пашки, Кольки Караванова, латыша, Герки Паскевича, Фельки Чулкова, Ленидки и Кочана влезла по полусгнившим лестницам на поскрипывающую от ветра вышку для обзора территории, засаженной овощами у откоса Оки напротив здания военизированного отряда НКВД. Поле, что обозревали ребята, зеленело созревающей картошкой. Это было не интересно. Но в безбрежном картофельном поле просматривались проплешины, отличавшиеся по цвету: морковь, огурцы. Ярко выделялись делянки недозрелой капусты. С другой стороны, напротив тюрьмы, созревал турнепс. Его рассаживали на корм скоту, но мальчишки быстро разобрались, что есть что, и с удовольствием хрупали этот сочный, вкусный овощ.

- Что берем? - спросил Пашка.

- Огурцы и морковь, - предложил Колька.

- Хорошо. Тогда - туда, Герка на атанде, остальные - собирать. Мелочь не трогать: пусть растет. Топтать осторожнее. Возьмем немного картошки. Тащите к берегу. Там и разведем костер. Пошли.

И мальчишки пошли, соблюдая все правила конспирации и неписанное правило, порожденное здравым смыслом: таскать тащи, но по возможности не свинячь, то есть не навреди понапрасну тем, кто все это выращивал. Затарившись овощами, спустились по тропинке с кручи обрыва на зеленую площадку рядом с Окой, развели костер и стали есть печеную картошку с огурцами.

Кочан демонстрировал свой особый вкус. Он поглаживал подгорелую картошину, очищая ее от предполагаемой грязи, а потом ел вместе с черной горелой коркой. Она при этом вкусно похрустывала у него во рту, из которого при выдохе, как из трубы, вылетала черная сажа. Кочан вообще отличался особенностями вкуса. Когда мальчишки появлялись на небольшом рынке остановки "Тобольские казармы", он, изловчившись, хватал у торговки кулек с только что созрелыми вишнями, удирал через шоссе к клубу имени Фрунзе и являл этот самый вкус, съедая весь кулек вишни вместе с ядрышками. Однажды после дождя, схватив таким образом кулек с вишней, Кочан бросился через шоссе, но поскользнулся и растянулся в луже, рассыпав вишню по земле. Торговки радостно затараторили о том, что вот, мол, тебе наказание свыше: "Не воруй!" Особенную радость выражала та, у которой Кочан только что стащил кулек с вишнями:

- На, вот, на ишшо... и пусть тея хряснет харей-то. Пусть у тея ента вишня в заду встрянет, - потешала она торговую братию.

Посрамленный Кочан отряхнулся и пошел за клуб приводить себя в порядок.

А сейчас он решал важный вопрос: идти плавать в реке вместе со всеми или нет? Дело в том, что Кочан плавать не умел. Недавно научился держаться на воде, работая по-собачьи руками и ногами. Герка Паскевич тоже не умел плавать, поэтому решил остаться сторожить одежонку. А Кочан все-таки решился поплавать.

Поплыли. Он, отдуваясь, лихорадочно работал руками и ногами, постепенно отставая от остальных. Пашка подождал его:

- Кочан, возвращайся, - сказал Пашка и поплыл дальше.

Через некоторое время он обнаружил, что тот продолжает барахтаться за ними. Он снова подплыл к Кочану.

- Кочан, поворачивай назад!

- Б-боюсь, - запричитал тот, захлебываясь.

До берега было далеко. Проплыли уже треть ширины реки. Оставалась большая часть. "Один не доберется", - подумал Пашка.

- Хорошо, держись, мы будем рядом.

Пашка крикнул Фельке. Тот понял ситуацию и подплыл. Он зашел с одной стороны от Кочана, Пашка - с другой, и вся троица продолжила путь к другому берегу. Когда доплыли до середины реки, Кочан выглядел очень плохо. Казалось, что он выбивается из сил. Помогать ему нельзя. Вцепится, и конец заплывам. Пашка понимал, что помогать Кочану надо будет, когда тот совсем выбьется из сил. Тогда придется перевернуть его на спину, взять с обеих сторон под руки и дотащить до берега. Когда до противоположного берега оставалось треть реки, Пашка ободряюще крикнул:

- Ну, Кочан, молодец! Осталось совсем немного!

И тот с удвоенной силой замолотил руками. Что он там делал ногами, не было видно. Но руками работал как молотилка. Выплывали на песчаный левый берег реки измученные. Кочан упал на песок и долго приходил в себя. Когда он, наконец, очухался, Пашка показал ему на Окский мост, видневшийся вдалеке, и сказал:

- Видишь мост? Не так уж и далеко. Всего несколько километров. Побежишь по городу без штанов. Встретимся на Макаронке.

Кочан тоскливо посмотрел туда, где виднелся мост через Оку, и сказал:

- Не. Я отдохну и поплыву обратно с вами.

Пришлось прямо там преподнести ему первый урок по плаванию. Мальчишки наперебой советовали Кочану, как надо плыть.

- Главное - не торопиться, - объяснял Фелька, - спокойно набери воздух в легкие и двигай потихоньку "ластами". Пойдем, попробуем.

И они пробовали. Пробовали, пока Кочан не научился уверенно держаться на воде. Вот тогда и двинулись в обратный путь. В середине Кочан, а вокруг эскорт "учителей". Казалось, что этому заплыву не будет конца. Но все когда-то кончается. Закончился и героический заплыв Кочана через Оку. Туда и обратно. Возвратившись после заплыва, Кочан сначала отдыхал, потом в нем проснулся голод, и он жадно стал поглощать картошку с огурцами.


Неудачный день


Возвращались на Макаронку через поселок Мраморны дома. По традиции, как всегда, выстроились около входной двери в барак и начали бабахать в нее из поджигов. Конечно, жителям это не очень-то нравилось, а скорей всего, очень не нравилось. На этот раз все отстрелялись, а у Пашки спичка в запале пшикнула и погасла. Пока он перезаряжал в петлю загнутого гвоздя другую спичку, мальчишки с шумом проскакали по маленькому поселку мимо женщины, тащившей в ведре разведенный коровий навоз. Пашка увидел, как она яростно забрасывает им его друзей, а они увертываются и удирают от опасности.

Вот он, момент, который запомнится на долгие годы! Пашка должен подбежать сзади, сказать: "Ав!" и с воплями желтолицего индейца проскочить мимо испуганной женщины. Но получилось то, что он никак не предполагал. Как раз, когда Пашка подбегал к ней сзади, чтобы крикнуть этот "Ав!", женщина вдруг развернулась и бросила в него приготовленную пригоршню жидкого навоза. "Ав!" не состоялся. Зато Пашка проскочил мимо нее весь в дерьме и очень похожий на желтого индейца. Терять было нечего. Он развернулся, наставил на женщину поджиг и сделал движение левой рукой с коробком спичек по запалу, будто бы зажигает спичку запала. Этот фокус тоже не удался. Она не испугалась, и следующий шлепок навоза четко угодил на поджиг, который стал зеленым и... совершенно безопасным. Последний шлепок был вообще выше всяких ожиданий. Он попал прямо в лицо Пашки.

Героический проскок мимо опасности, сродни полету Чкалова под мостом, не получился. Получился полный срам. Никто не решался помочь ему оттирать пахучую слизь с тела и одежды, пока Пашка сам не стер ее с лица, рук, и одежды. А стирать этот первый слой срама приходилось, ползая по траве и взрыхляя носом землю.

После этого события ребята заменили прежнее название поселка новым - "Зас-й поселок". Однажды к играющим в войну мальчишкам подошел неизвестный гражданин и на ухо о чем-то спросил Гену Барнуковского. Гена показал на поселок.

- Че он у тебя спрашивал?

- Он спрашивал, где тут зас-й поселок.

Так, самостийно выросший поселок, не имея официального наименования, получил два незарегистрированных: "Мраморны дома" и не менее распространенное, - то, что искал неизвестный гражданин.

Позорный день, который лег в основу переименования поселка, был для Пашки вдвойне неудачным. В тот день ребята гоняли на самодельных самокатах по короткому отрезку дороги, ведущему от Арзамасского шоссе к основным воротам фабрики. Авторанспорт, следовавший из центра города по шоссе, поворачивал налево, преодолевая небольшой подъем между остановками трамваев, движущихся навстречу друг другу, и по стометровому отрезку асфальтированной дороги проезжал на территорию фабрики. Справа, по ходу транспорта, оставалось пятиэтажное здание жилдома, а слева - пустырь, заканчивающийся высокой стеной тюрьмы, рядом с которой пролегала железнодорожная однопутка, уходящая на фабрику еще через одни железные ворота. Пустырь был разделен канавой, выныривающей из трубы метрового диаметра, вкопанной под трамвайным полотном. Пересекая пустырь, канава пропадала под забором макаронной фабрики и вновь появлялась с другой ее стороны, неся свои грязные воды далеко- далеко, туда, где восходит Солнце.

По асфальтированному отрезку дороги с уклоном к фабрике и гоняли мальчишки на самокатах вперегонки. Самокаты были самодельными. На круглый деревянный брусок насаживался шариковый подшипник. Желательно большого размера. Этот брусок приколачивался к узкой доске с прорезью для подшипника. На другом конце доски приколачивался поперек еще один брусок. Это был руль. С помощью больших дверных петель к этой доске прикреплялась другая, а к ней под углом 70-80 градусов - еще одна, более широкая доска, предназначенная для того, чтобы на ней стоять. Сзади этой доски прибивался еще один брусок с насаженным на него подшипником. Вот и самокат. Побеждали в основном те, у кого на нем были большие и смазанные подшипники.

Рядом с указанным отрезком асфальта на пустыре солдаты соорудили когда-то спортивный комплекс. Одно из сооружений, которое облюбовали ребята, состояло из двух семиметровой длины столбов, поверх которых укреплена поперечина. А в ней были вделаны металлические крюки. На одном из них сохранился длинный толстый канат с петлей, накинутой на этот крюк. Внизу канат был завязан в большой узел. Когда-то солдаты поднимались по этому канату, подтягиваясь на руках. Самые ловкие и сильные из них держали при этом ноги под углом в девяносто градусов к туловищу. Теперь солдаты ушли на фронт, а спортивный комплекс с турниками и канатом остался.

Мальчишки тут же придумали применение канату. "Почему солдаты не догадались?" Если встать ногами на узел каната и начать раскачиваться, то вскоре летишь птицей то вверх, то вниз с гиканьем и другими веселыми возгласами. Если же раскачаться сильно, приседая наверху и распрямляясь внизу там, где скорость максимальная, то в момент максимального взлета захватывало дух.

В этот раз Пашка раскачался так, что вызвал восхищение у друзей. Он достигал верха столбов, и канат между ним и крюком на поперечине провисал от ослабления. Некоторое время Пашка падал вниз как при свободном падении, и только потом канат натягивался и выносил его на такую же высоту с другой стороны. Ощущение было незабываемое. Пашка чувствовал себя птицей, парящей в небе. Особенно, когда на мгновение зависал на верху. Но вот в момент максимального взлета произошло непредвиденное: по провисшему канату пошла волна. Пашка завис в воздухе, наблюдая за этой волной. Вот она дошла до крюка, и... Пашка увидел, как петля каната подпрыгнула над острием крюка и отделилась от него.

Ощущение птичьего полета как-то сразу померкло. Пашка остро ощутил разницу между ним и птицей. У птиц были крылья, а у него их не было. У него в руках был канат, сорвавшийся с крюка. Махать "лаптями" и этим канатом было бесполезно. Главное теперь было удачно шлепнуться. И он шлепнулся... на четвереньки. Сначала до земли достали ноги, потом - руки, и уж потом - нос. Руки и ноги сразу заболели, а из носа закапала кровь. Прохожий дядя поднял тридцатипятикилограммовое тело Пашки и понес домой. Полет закончился успешно. Пашка отделался растяжением жил. День был очень неудачный.


И снова воспоминания


Самое противное было то, что болело сразу все: и руки, и ноги, и нос. Утром мать еще раз намазала Пашке ушибленные места какими-то мазями, приказала лежать, не высовываться и ушла на работу. Юрка куда-то убежал, и лежать одному было скучно. От этой скуки Пашке стало жалко себя. И он стал мечтать. "А что было бы, если бы он воткнулся сверху вниз головой? Тогда сейчас бы играла траурная музыка и все вокруг плакали и говорили, какой хороший был Пашка, смирный, дисциплинированный, а самое главное, честный". У Пашке по щеке покатилась слеза. Он смахнул ее и подумал: "Вот дурак. Нюни распустил". Но делать было нечего, и Пашка стал опять вспоминать.

Когда отец неожиданно прошлым летом 1941 года ушел воевать, мать поплакала, поплакала да и решила: "Надо как-то устраиваться жить". Ее приняли на работу дежурным оператором в бойлерную жилдома. Последняя располагалась в подвале первого подъезда. Рядом было обустроено бомбоубежище. Бойлерная представляла собой три большущих цистерны (бойлера), с горячей водой. "Слава Богу, - думал Пашка, - что бойлерная на полтора метра глубже, чем бомбоубежище. А то бы как жахнула бомба, так бомбоубежище бы и затопило". У входа в бойлерную был расположен распределительный щиток с рубильниками для включения электричества.

Жила семья поначалу в первом подъезде на пятом этаже в десятиметровой комнате коммунальной квартиры. С наступлением холодов начались неприятности. Горячая вода не доходила до пятого этажа, и в комнате стало холодно, да так, что чернила в чернильнице у Пашки замерзали. Пришлось купить маленькую металлическую печь-теплушку с трубой, выходящей в форточку, и топить ее дровами. Но это тепло сразу улетучивалось, как только затухала печь. Утром отогревались в бойлерной. Там было тепло. Сменщицей у Пашкиной матери в бойлерной была тетя Лиля Паскевич - мать Герки Паскевича и малюсенькой пятилетней Светки. Мать Пашки с тетей Лилей работали сутками посменно. Одни сутки работает мать Пашки, а потом сутки - тетя Лиля.

Однажды поздним вечером Пашка долго не мог заснуть. Он смотрел на портрет отца, висевший на противоположной стене, и думал о нем. Вдруг отец на портрете ожил и подмигнул Пашке. Тот очнулся. Портрет висел неподвижно, отец спокойно, как всегда, смотрел на Пашку. Но что это? Увядший высокий цветок у окна тоже зашевелился и зашелестел. Пашка почувствовал, что у него под подушкой тоже что-то шевелится. Он поднял подушку и увидел двух здоровенных крыс, которые залезли к нему под подушку, чтобы согреться. Крысы бросились наутек. С цветка тоже свалилась крыса. Пашка заорал. Проснулся брат и заорал еще громче. Появились соседи и стали успокаивать Пашку с Юркой. Вот тогда мать и тетя Лиля получили разрешение содержать детей ночью в бойлерной. Кровать, в которой ночью спали Пашка и Юрка, на следующий день переходила во владение Герки и Светки. А потом и все четверо ночевали в бойлерной, не вылезая из нее неделями. Моторы в бойлерной страшно гудели, но к этому дети быстро привыкли и после, уже дома, не могли заснуть без этого монотонного гула. Было тепло и весело. Две семьи фактически переселились в эту гудящую бойлерную.

Происходили, конечно, и неприятности. Однажды ночью раздался громкий визг, а потом плачь. Оказывается тетя Лиля, дежурившая в этот день, вздремнула и не заметила, как любопытная Светка залезла на стол рядом с электрическим щитком. Ей захотелось дотронуться то ли до красивого медного рубильника, то ли до не менее красивой проволочки предохранителя. Дотронулась. Это было счастье, что она не свалилась со стола. Она стояла на столе и громко плакала. Потом приходили дяди и что-то делали со щитком, чтобы никто не мог дотронуться до оголенных деталей.

Были и другие неприятности. Пашке казалось, что на всю страну обрушились две напасти: крысы и вши. На первом этаже в середине жилдома находились магазины: продуктовый и маленький промтоварный. К ним снизу из бойлерной вели отопительные трубы. Как только наступал вечер, так вереница откуда-то взявшихся здоровых крыс спокойно, не опасаясь, поднимались по ним в магазин. Трогать их было опасно - загрызут. Одну такую крысу на улице поймали в капкан. Собрались любопытные коты и кошки. Крыса, у которой задняя нога была зажата в створках капкана, так огрызалась на кошачью команду, что ни одна из кошек не решалась подойти к ней на расстояние ближе полутора метров.

Однажды ночью Пашка увидел, как по полу в бойлерной разгуливает малюсенький, тощенький крысенок на очень, очень тонких лапках. Крысенок вел себя, как пьяный. Его качало и мотало из стороны в сторону, как будто он только что вышел из пивной. На самом деле он, по-видимому, только что родился. Пашка хотел спуститься с кровати, чтобы взять крысеныша, но мать строго приказала не прикасаться к нему.

- Крысы очень умные и злопамятные, - сказала она, - лучше не связываться.

Что касается другой напасти, то вши размножались со страшной скоростью. Почти каждый день Пашка проглаживал швы на своей и Юркиной рубашках тяжелым утюгом. При этом звуки лопающихся "гнид" раздавались пулеметной очередью. Из головы каждый день приходилось вычесывать этих паразитов. Трубы в бойлерной были очень горячими. И когда кто-нибудь укладывал на них свернутый свитер или какую-нибудь другую одежонку, вши, не выдерживая высокой температуры, выползали и беспорядочно ползали по поверхности одежды в таком количестве, что их можно было стряхивать в тазик и сжигать в керосине.

К весне наконец теплоснабжение жилдома наладилось. Пашкиной матери с двумя детьми дали в два раза большую комнату на пятом этаже второго подъезда. Комната оказалась с балконом в сторону Арзамасского шоссе. Теперь Пашка мог наблюдать все, что происходило на территории от макаронной фабрики до самого откоса. Маму перевели лаборантом на фабрику. Кроме того, что давали по карточкам, появилась возможность два раза в неделю покупать по пол-литра молока. Жизнь налаживалась.

Тетя Лиля с Геркой и Светкой остались в бойлерной. Тетя Лиля - очень красивая женщина. Несмотря на то, что у нее был муж командир в НКВД, она почему-то все время ходила со своей незамужней подругой тетей Надей в кино, театры и иногда на танцы. Потом она игриво рассказывала Пашкиной матери о том, как за ними ухаживали веселые красные офицеры. Пашка никак не мог понять, зачем ей эти офицеры, когда у нее муж офицер.

Потом он вспомнил соседку Нину, его одногодку. Он вообще выделял девчонок в разряд каких-то особых людей. Ему казалось, что им надо все прощать, ни в коем случае не обижать их, не расстраивать, а наоборот - защищать. Девчонок во дворе было много, но самая лучшая из них была Нина. Он даже стащил однажды у матери позолоченную заколку и подарил ее Нине. Она покраснела, взяла подарок и показала его своей маме. Та тут же выяснила, чей это подарок, и возвратила его Пашкиной матери. Мать переполошилась (такого еще никогда не было), а потом прочитала Пашке лекцию о том, что никогда никому нельзя дарить то, что тебе не принадлежит. Самый маленький, но заработанный своими руками, это и есть самый настоящий и дорогой подарок. Понял ли это Пашка? Он подумал и решил: "Да, понял". Пашка продолжал мечтать о том, как он едет на коне с шашкой на боку, как сажает Нину на этого коня и катает ее по широкому полю.

К действительности его вернул зареванный Юрка, который появился с раквашенным носом. Оказывается, они на площадке спорткомплекса по очереди залезали на турник, чтобы поболтаться на нем. Юрка болтался, болтался и шлепнулся... носом.

- Чего орешь? - спросил Пашка.

- С турника упал.

- Сам виноват, гимнаст. Лечиться пришел? Ложись рядом.

- Не буду-у, - хныкал Юрка.

- Ну, тогда и не ори. Мужчина должен уметь знаешь что?

- Что?

- Терпеть. Вот что. Ты думаешь, мне не больно? Иди, умойся, а потом садись, я тебе сказку буду рассказывать.

Наступил тот редкий случай, когда два брата, оба наказанные за неосторожность, спокойно и долго разговаривали между собой.


Подкоп на фабрику


Пашка лежал дома целый день. На второй он вскочил и побежал.

Найти место для будущей землянки было не просто. Дорога между заборами отряда НКВД и фабрики узкая, и любое сооружение на ней будет заметно. А надо, чтобы было незаметно. Нашли место, заваленное старыми ящиками. Ночью началась работа. Землю забрасывали через забор НКВД - пусть удивляются. Лаз на территорию макаронной фабрики в виде небольшой землянки был сделан за две ночи. Работали посменно. Выход со стороны фабрики завалили мусором.

Вскоре до начальства на фабрике дошли сведения о том, что кто-то ночью очищает горячие трубы теплоснабжения от разбросанных на них шлепков теста, которые "нечаянно" налепляли на них рабочие. Высохшие шлепки превращались в затвердевшие лепешки, которые были вполне съедобны. И употребляли их с большим удовольствием. Пашка часто заходил в Мраморны дома к своему товарищу по школе и по уличным баталиям Ваське Софронову. Когда они с Васькой приносили в дом охапку сушеных лепешек, там был праздник.

Но праздники эти длились недолго. Бывший фронтовой командир, а ныне начальник охраны фабрики, отец Латыша, узнав о систематическом хищении уворованного рабочими теста, быстро смекнул, в чем дело, и стал искать путь утечки. И нашел подкоп. А может, и Латыш раскололся. Когда вскрыли лаз, удивились:

- Да тут у них под забором целое хозяйство. Вон фонарик валяется, лопата, сумки какие-то. Во артисты! Неплохо устроились.

Лафа кончилась. Было жалко, но пришлось смириться.


Братик остался не меченый


Кочан и Ленидка рассказали своим бараковским об успехах жилдомовских в части изготовления "оружия". Там, в бараках за макаронной фабрикой, обитал основной рабочий люд этой фабрики, а, следовательно, и основной контингент мальчишек. "Технарей" из жилдома представили четырнадцатилетнему главарю огромной мальчишечьей армии Ваське Бугрову. Жилдомовские принимали поздравления и дарили старшим товарищам свои поделки. Появился художник по выколкам. Ну, как было отказаться от традиций. Художник нарисовал Пашке на руках ряд рисунков: на правой кисти - слово "Павел", чуть повыше - бабочка и простреленное стрелой сердце. На левой руке появилось изображение орла, несущего за грудь обессиленную женщину с повисшими руками и ногами.

Началось таинство увековечения рисунков. Три сложенных вместе иголки с намотанными на них нитками опускались в тушь, а потом острия иголок вонзались в тело, оставляя нестираемую точку на линии рисунка. Процедура была длительной. Основная масса парней разошлась. Работа подходила к концу. Оставалось только увековечить женщину. В это время кто-то из бараковских нарушил дружескую атмосферу и дал между глаз Кольке Караванову. Колька вообще-то был задиристый парень и, по-видимому, сам возник, но, тем не менее, раздался клич:

- Наших бьют!

После небольшой потасовки, прекращенной Васькой Бугровым, Пашка обнаружил утрату. Нарисованная женщина пропала. Она была, увы, стерта чьими-то соплями во время драки. Художник исчез, и орел на многие годы потерял свою добычу - женщину. Да что там, на годы - навсегда. Придя домой, Пашка обнаружил распухшую руку шестилетнего брата Юрки, на которой было выколото слово "Юра". Пашка взял руку братика.

- Мал еще.

И стал тереть маленькую ручонку, выдавливая из-под кожи только что попавшую туда тушь. Выдавил. Братик остался не меченый.


Бракованный поджиг


Лешка Лямин, самый старший из жилдомовских ребят, уже работал токарем на заводе. Поэтому ему некогда было блондить без дела с остальными. Но очень хотелось. В это воскресенье он появился среди мальчишек, сражающихся друг с другом на саблях. Лешка попросил Кольку Караванова зарядить для него поджиг, чтобы попробовать это оружие в деле. Поговаривали, что там, где работал Лешка, молодые парни сами изготавливали небольшого размера пистолеты, стреляющие мелкокалиберными пулями. Но сам Лешка в этих делах замешан не был. Колька сопел минут двадцать, зарядил поджиг мелкой дробью. Пошли на откос, пробовать.

Поджиг у Кольки был явно неправильный. Та часть медной трубки, которая находилась на месте запала, у всех была дополнительно обита тонким медным листом или, по крайней мере, усилена двумя слоями медной проволоки. У Кольки все было гораздо проще. Никакой дополнительной защиты в месте запала. Да при всем этом Колька не пожалел пороху для старшего товарища.

После окончания процедуры зарядки Лешка взял поджиг в правую руку, бравируя, нацелился на воробья, сидящего на ветке дерева, и чиркнул спичечным коробком по спичке в запале. Все прищурились. Сейчас бабахнет, и воробей улетит на тот свет. "Бабах!" А воробей, как ни в чем не бывало, сидит на ветке и даже не чирикает. Как будто все это его совсем не касается. Взоры всех обратились к Лешке. Тот удивленно смотрит на поджиг. Там, где была дырка запала, трубку разорвало вдребезги. На лице у Лешки, кроме удивления, появилось что-то еще, чего раньше не было. Оно покрылось темно-зелеными крапинками. Как будто появилось множество веснушек. Только они были маленькие и темного цвета.

- Лешка, у тебя порох на роже!

Лешка провел ладонью по лицу, на котором выступили маленькие капельки крови. Он бросил бракованный поджиг и побежал домой. Нагулялся. Провожая его взглядом, воробей вдруг весело зачирикал.


И в этот момент рвануло!


Когда возвращались домой, Латыш как самый любознательный и глазастый нашел рядом с какой-то копной гранату. Мальчишки сгрудились вокруг находки, не решаясь дотронуться до нее. Они видели гранаты только в кино. Правда, приходилось видеть учения, где тоже были гранаты. Их бросали солдаты - кто дальше. Только те гранаты не взрывались. В кино взрывались, а на учениях - нет. А это что за граната? Боевая или учебная? Кочан нагнулся, взял ее за рукоятку и размахнулся.

- Стой! Ты что, дурак, что ли? - заорал Пашка.

- А что с ней делать?

- Айда, в костре взорвем.

Недалеко от Мраморных домов солдаты вырыли учебные окопы. Метрах в тридцати от них росло единственное дерево. Вот туда и направилась ватага для проверки боевых качеств найденной Латышом гранаты. Развели костер рядом с деревом, бросили туда гранату, залегли в окопы и стали ждать.

Ждать пришлось недолго. Откуда ни возьмись, у костра появился взрослый мужик. Покрутил головой: кто бы это развел костер? У ребят сердца ушли в пятки. Пашка выскочил из окопа и стал орать мужику, показывая рукой, чтобы он уходил от костра. Мужик удивленно посмотрел на Пашку, ничего не понял, нагнулся над костром, выбрал горящий куст, прикурил папиросу и не спеша отошел. При этом он оказался, за деревом, с другой стороны от костра. Все с замиранием сердца следили: уйдет или не уйдет? А он отошел несколько метров от дерева, остановился, затянулся папиросой, выдохнул и, ощущая благодать земного существования, блаженно застыл на месте. Казалось, ему было так хорошо, так хотелось вознестись туда, в заоблачные дали. Он и не предполагал, что этот торжественный момент вот-вот наступит.

От созерцания прелестей жизни его отвлекли крики ребят, которые высунулись из окопа и все хором кричали ему что-то и махали руками, показывая в сторону от дерева. "Чего это они в окопах?" - удивился мужик. И в это время жахнуло! Костер разметался головешками. Мужик молниеносно упал на землю. Не ясно было, то ли он так быстро среагировал, то ли у него от страха ноги подкосились, то ли он действительно отправился в дальние странствия по Вселенной.

Мальчишки не успели сообразить, что же на самом деле произошло с мужиком, (может, помощь нужна), как тот вдруг вскочил и дал такого стрекача от дерева в сторону Мраморных домов, что помогать ему было бессмысленно, да и невозможно - летел он со скоростью курьерского поезда.

- Атанда! - крикнул Гена Барнуковский, который почти профессионально овладел способностью все видеть, постоянно находясь на стреме.

По трамвайной линии, от здания НКВД, отрезая ребят от дома, бежала цепочка солдат. Другая цепочка уже перебежала шоссе и приближалась к Мраморным домам, пытаясь преградить им путь к отступлению на откос. Эта группа явно опаздывала с выполнением своей задачи. Пространство справа, напротив тюрьмы, до откоса было свободно. Туда ребята и бросились наутек. Добежав до откоса и прокатившись по крутому глинистому обрыву к реке, они успели скрыться. Но не все. Гена Барнуковский, Васька Сафронов и Герка Паскевич попались. И рассказали все. Неизвестно, чем бы закончилась эта истории, но отец Герки Паскевича, один из командиров отряда энкавэдэшников, поверил объяснениям, что валяющаяся граната могла принести много вреда, попади она в руки кого-нибудь другого. А вот они - мальчишки - выполнили полезную работу, уничтожив эту гранату.

- А почему же к нам не принесли? - вопрошал отец Герки.

- Боялись. Вдруг вы подумаете, что мы какой-нибудь склад ограбили.

Отец Герки и не подозревал, как близки были эти слова к истине. Мальчишки действительно боялись, что у них в схроне найдут два ящика артиллерийского пороха с военного склада, обнаружат их скрытые землянки, пещеру в обрыве на откосе Оки и, наконец, обнаружат, что эта мелкота ходит по улицам с самодельным огнестрельным оружием - поджигами. Бояться было чего. И они боялись. Но на этот раз пронесло. История эта не оставила каких-либо существенных следов, кроме следов ремня на заднем месте у Герки Паскевича. Папа был недоволен его поведением и выразил свое недовольство традиционным способом.


Похороны останков солдат


А вечером Васька Софронов сообщил, что на склады между НКВД и молочным заводом что-то привезли в больших тюках. Три машины.

- Сам видел, когда сгружали, - заверял Васька.

- Айда, посмотрим, - предложил Пашка.

По заведенным правилам обеспечения безопасности Генка Барнуковский подобрался к дальнему дровяному складу и, стараясь как можно больше нашуметь, стал скатывать одно из бревен. Естественно, что его тут же засекла чуткая охрана. Генка бросился наутек. А в это время Пашка с Васькой по-пластунски добрались до склада с тюками и стали выбирать те, что поменьше. Тюки явно были скручены из темно-зеленоватой шинельной материи.

- Пашка, это шинели.

- Сам вижу. Рванье какое-то. Берем пока один.

- Не, я тоже возьму.

- Ну, бери.

И ребята поползли, волоча за собой тяжелые тюки.

Поверхность земли от складов до фабрики представляла собой бугор. Трамвайная линия около молочного завода шла на уровне земли, затем уходила на полкорпуса трамвая вниз, затем была видна только крыша трамвая, а около Макаронки вдруг возвышалась на двухметровой насыпи. Ребята подползли к обрыву, сбросили тюки на трамвайную линию и прыгнули туда сами. Операцию можно было считать в основном законченной. Тюки притащили к землянке на откосе, развернули один из них.

Сначала на лицах было любопытство, потом в глазах появилась какая-то недетская серьезность и наконец страх. Развернутый тюк состоял из разорванных или, скорее всего, разодранных какой-то неведомой силой солдатских шинелей, которые были все в шлепках темной, запекшейся массы. Все поняли, что это кровь. Стало как-то стыдно. Казалось, что вот они, мальчишки, потревожили прах бойцов, защищавших их на фронте. Сколько же их было, одетых когда-то в шинели, скрученные теперь в тюки, погруженные на три грузовика? И сколько таких грузовиков еще приедет на этот склад и другие многочисленные склады? Ребята перестали быть мальчишками. Они сразу повзрослели. Перед ними лежал прах их дедов, отцов и старших братьев. И они должны были решить теперь, что же делать дальше. Все молчали.

- Давайте их похороним, - наконец предложил Фелька.

- А где?

- А давайте, под военным складом, - сказал Пашка, - там, где могильные камни лежат. Там теперь новое кладбище давно похороненных образовалось.

Похороны состоялись вечером. Среди памятников старины, сброшенных сверху, выбрали место. Вырыли яму, положили туда два тюка, закопали. Сделали небольшой могильный холмик. Воткнули брусок с прибитой дощечкой, на которой написали химическим карандашом: "Здесь братская могила неизвестных бойцов, которые защищали нас. Мы их будем помнить". Выстроились и по команде "Огонь!" выстрелили вверх из поджигов. Это был салют. Салют в честь погибших защитников Родины. Вверху послышались голоса.

- Охрана! Тикаем. А то сейчас с собаками придут!

И ребята скатились с горы к реке, Там, среди домов, у берега, поймать их было практически невозможно.


Врешь ты все, Пашка


Как оказалось, Пашка пришел домой вовремя. В большой коммунальной квартире взрослых не было никого. Все были на работе. На кухне хозяйничал Юрка. Он на керосинке поджаривал картошку в большой чугунной сковороде. Подозрительно сильно пахло керосином. Пашка попробовал картошку и выплюнул.

- Ты что делаешь? - спросил он у брата.

- Калтоску зарю.

- А масло где взял?

- Вот.

- Это не масло, это керосин.

- А где зе масло?

- Тебе же мать объясняла, где. В тумбочке. Ты мог всю квартиру сжечь.

Юрка загрустил. Плевать он хотел на квартиру. Он есть хотел, а Пашка пропал на целый день.

- Ладно, - успокоил Пашка брата, - матери ничего не говори. Сейчас я поджарю картошку сам. А эту - в туалет.

После того, как Пашка поджарил картошку, вскипятил чайник, они с Юркой поужинали и пошли на чердак жилдома. Там мальчишки иногда собирались и обменивались впечатлениями. Чердак был особенный. Посредине его шла каменная стена, разделяя чердак на две части. Одна половина принадлежала первому подъезду жилдома, другая - второму. Попасть из первого подъезда во второй и наоборот через чердак было невозможно. Но не для всех. Ребята на уровне пола вытащили несколько кирпичей. Образовалась дырка, в которую могли пролезть только мыши да мальчишки. В ней был глубокий смысл. Бежит, допустим, какой-нибудь дядя за мальцом. Тот - нырк в подъезд, дядя - за ним, малец - на чердак, дядя - за ним, малец - нырк в дырку, а у дяди туда только нос пролезает, малец спокойно выходит из другого подъезда и идет, куда ему надо. А дядя долго ищет выход на крышу, чтобы по крыше попасть в другой подъезд.

На этот раз Пашка рассказывал мальчишкам интересную историю. Он нашел где-то книжку про собаку Баскервилей, прочитал ее и своими словами пересказывал прочитанное. Его слушали, раскрыв рты. Пашка вообще любил чего-нибудь рассказывать. Особенностью его рассказов было то, что если он что-нибудь рассказывал еще раз, то рассказ получался совсем другой. Как-то так уж получалось, что события во время повествования развивались сами собой, иногда принимая такие обороты, о которых Пашка даже не предполагал. Его часто подлавливали на этом.

- Врешь ты все, Пашка. В прошлый раз совсем по-другому рассказывал.

Пашка краснел, вспоминал этот прошлый раз и пытался выкрутиться, как мог. Всем было понятно - заврался. И все-таки всегда с интересом слушали его рассказы про леших, чертей, Иванушку дурачка, Соловья-разбойника, про богатырей: Илью Муромца, Добрыню Никитича и этого... Алешу Поповича.


Чучело


Поздно вечером, когда с работы вернулась мать, к ним в комнату вдруг с шумом ввалилось какое-то чучело. Им оказалась тетя Юля, подруга матери по девчачьим годам, когда обе они жили рядом в городе Павлове-на-Оке. Тетя Юля напоминала чучело, потому что ее голова была вся перебинтована белыми бинтами и при этом она была очень веселая. Оказалось, что тетя Юля тоже была замужем, но муж погиб еще в Финскую войну, и вот теперь она свободно порхает по свету, занимаясь всем, что подвернется. Недавно, например, она привезла из Астрахани несколько мешков с какими-то продуктами. Капитан грузового парохода не хотел ее брать: "Чего доброго, накажут за соучастие в спекуляции". Но тетя Юля - стреляный воробей в этих делах - сумела ему понравиться и добралась с товаром до Горького, как шамаханская царица, в кубрике капитана. Кто такая шамаханская царица и как она добиралась до Горького, Пашка не знал, но догадывался, что тетя Юля была баловница-грешница. Так вот, оказывается, эта тетя Юля на заработанные деньги устроила в Горьком пир с участием боевых офицеров, находящихся в командировке. Туда, где гуляла компания, по словам тети Юли, шурухнула бомба.

- Крышу пробила, прямо рядом с нашей кроватью пролетела на нижний этаж, - хвалилась тетя Юля, - но не взорвалась. Только пол обрушился вместе с нами. Вот сейчас прямо из больницы к тебе в гости.

Пашка, как специалист по захватывающим выдумкам, глядел на тетю Юлю и думал: "врет или не врет? Может, эта тетя Юля сама, как фугаска, в пьяном виде, с лестницы свалилась, а ей показалось: бомба!" Мама постелила ей матрац в углу комнаты, а когда Пашка проснулся, тети Юли уже не было: уплыла дальше в своем неудержимом путешествии по свету. Не было и матери: ушла на работу. На столе лежали деньги, хлебные карточки и записка Пашке: "Обязательно купи молока".


А что там, за макаронной фабрикой?


Что там за рекой? Ясно - там Сормово, Автозавод. Что за Мызой? Тоже ясно - там город Павлово. Что за площадью Лядова? Нагорная часть Горького вплоть до реки Волги, а за Волгой Пашка знал - Бор. А вниз по Волге Моховые - горы: он там жил. А вот что за фабрикой, за макаронскими бараками? Загадка. Надо посмотреть. Рано утром следующего дня десяток мальчишек, экипированных сумками для овощей и фруктов, двинулась на юго-восток. Туда, куда еще не ступала мальчишечья нога. По дороге через бараки прихватили Кочана и Ленидку, спустились с горы, перебрались по кочкам через какой-то ручей, влезли в гору, и... перед глазами открылась почти безграничная даль, поле, в конце которого виднелись заросли лиственных деревьев. В конце бесконечного, травянистого поля все чаще начали попадаться делянки созревшей картошки, за ними сплошь огурцы, морковь, свекла, капуста. Набили сумки овощами и двинули дальше, в лес. Издали призывно заискрилась недозрелая красная рябина, калина, а потом и отдельные яблони. Попробовали яблоки - кислятина. Лесные. Перешли какую-то дорогу, пробрались сквозь заросли и вышли к обрыву. Внизу река. "Широкая какая!"

- Огольцы, что это за река? - спросил Ленидка.

- Наверное, Волга, - ответил Пашка. - Был на площади Минина? Там, где наша Ока с Волгой встречаются?

- Был, конечно.

- Так это и есть Волга. Она как раз оттуда течет, - и Пашка показал рукой налево.

- Вот это да-а!

Мальчишки чувствовали себя путешественниками-первооткрывателями. Пашка вглядывался в противоположный берег реки и пытался отыскать знакомые очертания Моховых гор, где он жил полтора года тому назад. Он начинал понимать, что география, которую изучают в следующих классах, - интересная наука. Надо только своими глазами увидеть то, о чем написано в учебниках.

Пашка смотрел на эту могучую полноводную реку. Вот буксир натужно тащит против течения большую баржу. Вот малюсенькие, как муравьи, людишки копошатся на той стороне реки. Вот загудел встречный пароход, ему ответил каким-то хриплым голосом буксир. Пашка всматривался, и восприятие глубины пространства постепенно пропадало. Ему казалось, что стоит только протянуть руку, и он дотронется вон до того домика на другой стороне реки. Ему захотелось ввысь, в небо. Сейчас он прыгнет, взмахнет крыльями и будет парить над рекой вместе вон с теми чайками. Мысленно он был уже там, уже парил с ними. Пашка тряхнул головой. Ощущение реальности вернулось. Но не пропало чувство прекрасного.

- Как красиво, - тихо произнес он.


Снова в школу


Все ближе и ближе первое сентября, а значит, утром надо вставать пораньше и в приподнятом настроении идти в школу. Пашка жил предчувствием изменений в жизни. Он снова возьмет в руки книжку, в которой много, много нового, интересного. Собственно, не важно, что написано в этих книжках, главное в том, что он благоговел перед ними. Ему казалось, что книжка - это самое драгоценное, что есть на свете. Потом, когда начнется учеба, прелесть общения с ней пропадет. Начнут задавать домашние задания, потом - спрашивать. Сиди и дрожи, спросят или нет. Книга становится неинтересной. Сегодня надо читать один параграф, от сих до сих, завтра - другой, послезавтра - третий, когда первый уже позабыл, потому что между этими параграфами надо читать параграфы из другой книжки. И все это надо выучивать, чтобы пересказать. Нет, не интересно. Лучше уж взять да прочитать ее от корки до корки самому, без всяких уроков, или найти другую, о которой не знает учительница, а значит, и не будет заставлять пересказывать.

Однажды перед началом учебного года Пашка узнал, что в киноконцертном зале клуба в торжественной обстановке будут принимать в пионеры. Пашка прибежал в клуб, и его, как опоздавшего, поставили на самый край сцены. Когда открылся занавес, самым близким к зрителям оказался он. Но это было не самое страшное. Пусть смотрят. Самое страшное то, что все школьники были красиво одеты чуть ли не по форме, а Пашка стоял в майке, надорванной как раз с той стороны, где зрители. Ему, как и всем детям, повязали красный галстук, и было стыдно, что он такой раздетый, неумытый и растрепанный. "Ничего, - подумал Пашка, - на уроки приду, как все и в галстуке".

И вот он, этот день, наступил. В первый день в школе присутствует какая-то торжественность, радость новизны. Перед тем как подняться на второй этаж клуба имени Фрунзе и войти в классы, учеников построили на улице, и директор школы поздравил их с началом нового учебного года. Впереди группы учеников - отличники по прошлому году. Среди них самая красивая - Люда Скородумова. Кудряшки с бантиком, большие голубые глаза и улыбающееся личико настолько притягательны, что один из офицеров, присутствующий на церемонии, подошел, поднял Людочку на руки и поцеловал в щечку.

Ксения Александровна - хорошая учительница, но и ее назидательное вдалбливание знаний в головы учеников Пашке не очень нравилось. Зато в библиотеке ему дали несколько книжек с описанием планет Солнечной системы. Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн. Про каждую планету - отдельная маленькая книжка. Пашка увлекся чтением. А потом прочитал книжку про микромир, о том, что каждый атом состоит из ядра и множества электронов, которые очень быстро вращаются вокруг этого ядра. Пашка удивился тому, как похожи Солнце с планетами на атом с электронами. "А что если на этих электронах тоже живут люди? - думал он. - Только они очень, очень маленькие и живут во много раз меньше нашего. Просто там время течет быстрее. За одну нашу секунду там происходит столько событий, что хватает на всю жизнь. А далеко в звездном небе, время почти совсем остановилось, потому что в этом огромном пространстве совсем не заметно, движутся звезды или нет".

А еще Пашка узнал, что во Дворце пионеров, недалеко от площади Минина, дети занимаются в разных интересных кружках. "Наверное, кружок астрономии тоже есть", - подумал он и после уроков пошел посмотреть на этот Дворец. Подошел. Хотел войти, но посмотрел на свое рваное пальто и не решился. "Подумают еще, что хулиган. Ладно, приду в следующий раз". И, побродив вокруг Дворца, вернулся домой.

Ксения Александровна старалась относиться ко всем ученикам одинаково по-матерински. И тем не менее, класс учеников был разделен на две половины. В первую входили мальчики и девочки, родители которых работали в городке Тобольских казарм. В основном семьи этих детей были достаточно хорошо обеспеченными. Они были всегда опрятно одеты, и нареканий по дисциплине к ним не было. Вторая половина - это дети, попавшие в эту школу со стороны, потому что другой поблизости не было. Отцы у этих детей были на фронте, матери - на работе, и Ксения Александровна понимала, что привлекать этих матерей к активному воспитанию детей было бессмысленно. Лишь бы не голодали.

Однажды в школе был объявлен сбор средств на изготовление боевого танка. Дети с энтузиазмом откликнулись на призыв. В фонд изготовления танка родители давали детям небольшие суммы. Больших ни у кого не было. Конечно, дети из первой группы побеждали в этом негласном соревновании. Сережка, у которого отец был большим командиром в Тобольских казармах, внес в этот фонд несколько тысяч рублей. Остальные вносили от ста и более рублей. Зато по сбору металлолома вторая группа была впереди. Это тоже засчитывалось в фонд. Мальчишки тащили в кучу осколки от разрывов снарядов, старую металлическую посуду, ржавые трубы, детали различных металлоконструкций и прочие металлические изделия.

Учился Пашка средне. Отличником не был, потому что для этого надо было заниматься дома, а на это не хватало времени. Среди макароновских он был лучшим учеником. Особенно легко ему давалась арифметика. Таблицу умножения он освоил быстро и пользовался ей без запинок. Единственно, что никак не мог запомнить, сколько будет шестью семь и семью восемь. Приходилось напрягаться и считать в уме. Самым трудным предметом был русский язык. Что такое существительное, прилагательное, местоимения, числительное, предлоги, союзы - это куда ни шло. А вот когда дело доходило до словообразования, приставок, суффиксов, корней, падежей, голова начинала пухнуть. Зато, когда Ксения Александровна начинала читать сказки Пушкина, например, "Сказку о царе Салтане..." или "Сказку о рыбаке и рыбке", или басни Крылова про лебедя, рака и щуку, про ворону и лисицу, класс замолкал. Было очень интересно. И те книжки, которые Ксения Александровна рекомендовала взять в библиотеке, Пашка с удовольствием читал Юрке, а тот, разинув рот, внимал, переваривая в своей шестилетней голове написанные в книжках страсти.


Пусть Люда Скородумова обрадуется


После одного из таких чтений Пашка вышел на балкон и посмотрел вниз. Там, около трамвайной остановки, стоял старший брат Васьки Бугрова Николай. О нем среди мальчишек, да и среди взрослых, ходили легенды. Это был знаменитый вор, большую часть жизни пребывавший в тюрьме. Вокруг него толпились парни, каждый из которых пытался что-то ему рассказать. Рассказывая, они энергично, как глухонемые, крутили руками и изгибались, как на танцах. Как будто стая Тузиков ищет благосклонного отношения к себе у крупного Рекса. "Шестерки", - догадался Пашка. Бугор, так звали Николая Бугрова, снисходительно посматривал на вертящихся парней. Одет он был в хромовые сапоги, заправленные в них брюки и в куртке. На голове - большая фуражка. Бугор недавно вышел из тюрьм ы и остановился жить у одной красивой женщины в макароновском бараке. Она была матерью-одиночкой и жила с маленьким сынишкой. Среди взрослых шел разговор, что Бугор привязался к нему, как родной отец. Пашка решил спуститься вниз и вблизи разглядеть легендарного бандита, но, когда он спустился, Бугор со своей командой уже уехал на трамвае.

Пашка зашел в первый подъезд на четвертый этаж, где жил Гена Барнуковский. Гена сидел рядом со старшим братом Иваном, которому исполнилось уже семнадцать лет. Они что-то рассматривали.

- Здравствуйте, - поздоровался Пашка.

- Здорово, коль не шутишь, - ответил Иван, - к Генке пришел?

- Ага, к Генке.

- Ну, тогда иди сюда.

И он показал Пашке целый набор золотых колец разных размеров.

- Вот это да... Золото?

- Золото, золото. Только медное. Тащи пятак, я тебе такое же сделаю.

Пашка, не долго думая, залез в карман, нашел там несколько медных монет, выигранных в "чику", и отдал Ивану.

- Заходи завтра, - сказал Иван, - тебе какое? Побольше или поменьше?

- Поменьше.

На следующий день Пашка снова пришел к Барнуковским, и Иван вручил ему блестящее, ну как золотое, кольцо. "Кому-нибудь подарю", - решил Пашка. Ему очень нравилось, когда человек радуется. Когда он чего-нибудь терял, то переживал недолго, переносил потерю спокойно, надеясь, что человек, который это найдет, будет очень рад, гораздо больше рад, чем Пашка расстроился. На этот раз он решил незаметно, во время перемены между уроками, когда все выбегут из класса в коридор, бросить это колечко в портфельчик Люды Скородумовой. Решил - сделал и стал наблюдать. Жалко, Люда так и не обнаружила колечко. "Ну, ладно, - подумал Пашка, - пусть дома обрадуется".


"Эй, часовой! Отдай калошу!"


Осень становилась все холодней и холодней, и в жилдоме снова стали топить маленькие металлические "буржуйки". Их теперь на Средном рынке, рядом с площадью Лядова, можно было купить сколько угодно. Потребовались дрова. На одной из очередных встреч на чердаке жилдома мальчишки решили начать обеспечение дровами тех, кому никто в этом деле не поможет. У Пашки мелькнула игривая мысль:

- А давайте у энкавэдэшников таскать.

В переулке между НКВД и макаронной фабрикой забор со стороны НКВД высокий, но деревянный, подгнивший. За забором - дровяной склад из бревен. Решено: когда стемнеет, сделать длинный подкоп вдоль забора и завалить его мусором. Контроль за передвижениями постового поручили Гене Барнуковскому. Он залез через чердак на крышу жилдома и стал наблюдать. Сигнал фонариком означал опасность. Но опасных ситуаций не возникало, потому что часовой все время грелся в проходной, и в районе склада не появлялся. Так что, работа глубокими вечерами кипела во всю. Не жмотились: продавали дрова по дешевке, от пяти до десяти рублей за двухметровое бревно. Самой грязной работой - продажей - занимался Мишка Новиков, с которым Пашка учился в одном классе.

Мишка был трусливый и вредный парень. Он сидел на предпоследней парте. Последняя пустовала. Однажды директор приказал лишние парты вынести в другой класс. Мишка сразу оказался на последней парте. Когда Пашка вошел в класс, на его месте сидел он. Последняя парта опять-таки была пуста.

- Мишка, - сказал Пашка, - давай, двигай на свое место.

- А я и есть на своем.

- Ты че, не понял, что ли? Не видишь, передние парты увезли?

- А мне какое дело. Я сидел, и буду сидеть, чтобы у меня сзади была пустая парта.

- Ты у меня сейчас сопли будешь вытирать.

Когда дело дошло до рукоприкладства, в класс вошла учительница и объяснила Мишке, что парт стало меньше и поэтому придется сидеть без пустой парты сзади. Он долго недовольно сопел, но спорить не стал.

Так вот, этот Мишка добывать дрова со склада НКВД отказался. Зато охотно согласился продавать их жильцам жилдома. Мальчишки были довольны: люди не знали, кто на самом деле обеспечивает их дровами.

Но однажды произошел казус. Когда трое мальчишек забрались на дровяной склад, Латыш, подстраховывающий их в переулке, увидел вдруг свет фонарика на крыше жилдома и заорал:

- Атанда! Атанда!

Колька Караванов, Пашка и Виталька Маркелов одновременно бросились в подкоп под забором и застряли там. Когда выбрались и удрали, Пашка обнаружил, что в этой сутолоке потерял правую калошу. Пошел обратно. Но было поздно. У подкопа орудовали два мужика, заделывая дыру. Пашка снова ушел. Потом опять вернулся. Дыру уже заделали, и он начал канючить:

- Эй, часовой! Отдай калошу.

Часовой не откликался.

- Отдай, пятьдесят рублей дам.

Калоши стоили на рынке двести рублей, как буханка хлеба. А мать, наверное, получала всего рублей триста-четыреста. Конечно, в магазине все это было намного дешевле, но - по ордерам. А кто ему, Пашке, будет ордера давать на калоши, если он их так небрежно теряет на всяких там дровяных складах.

- Часовой! Слышишь? Зачем тебе одна калоша? Отдай за пятьдесят рублей.

Часовой не отзывался. Пашкины призывы остались не услышанными. "Пора мотать отсюда, - подумал он, - а то нагрянут, и вторую потеряю".

Пришлось на следующий день идти на Средной рынок за калошей. Их было много, но Пашке нужна была только одна, правая. А по одной никто не продавал. Наконец он нашел какого-то барахольщика, у которого была одна калоша, но левая и на два размера больше.

- Сколько? - спросил Пашка.

- Тридцатка, - ответил тот, закуривая самокрутку.

Пашка потоптался.

- А влезет?

- Примеривай.

Пашка напялил калошу и чуть не рассмеялся. Оба носа смотрели в правую сторону.

- Как у клоуна, - сказал он, глядя на ноги.

- Зато дешево. Осень проносишь.

- Ладно, возьму. Держи тридцатку.

Всю осень Пашке пришлось ходить в калошах с носами в одну сторону. "Ничего, переживем, - оправдывался он сам перед собой, - все равно скоро зима".


Вот это прокатился!


И зима действительно наступила скоро. Уже в октябре небольшие лужи скрепил тонкий лед. Начал порошить снежок, который днем таял, превращаясь в лужицы. К утру они снова покрывались ледком, приятно похрустывающим под ногами. Мальчишки во время уроков дергали впереди сидящих девчонок за косички, те попискивали, нарушая порядок на уроке. Ксения Александровна в этих случаях вызывала обидчика к доске и начинала задавать ему сложные вопросы по пройденному материалу. В большинстве случаев горе-ученик долго потел, ловил на лету еле слышные подсказки и очень часто получал заслуженную оценку плохо.

Зато после уроков, обретя свободу, мальчишки с шумом разбегались по своим неотложным делам. Однажды Пашка с Васькой Софроновым и Арькой Лихвором, выскочив после уроков на шоссе, увидели, как военный тягач, похожий на танк, только без башни и без пушки, гремя гусеницами, тащил за собой по Арзамасскому шоссе в сторону молочного завода большой скребок для сбора снега. Он был на полметра поднят. Мальчишки приготовились к тому моменту, когда скребок окажется рядом. В нужный момент все разом сделали попытку запрыгнуть на него. Арька Лихвор сразу же поскользнулся и упал. Васька Софронов запрыгнул на скребок, но тягач подскочил на какой-то кочке, скребок резко ударился об асфальт, Васька слетел с него и покатился. Пашка удержался. Он устроился на металлическом кронштейне и, размахивая шапкой, весело закричал:

- Ура-а!

Ему казалось, что он несется мимо знакомых мест на боевом танке к Макаронке, и все вокруг приветствуют его как героя-победителя. После молочного завода дорога пошла под уклон, и тягач начал разгоняться. Скребок все чаще ударялся о шоссе и все выше и выше подлетал после этих ударов. Пашкин энтузиазм улетучился. Его главная задача была - удержаться на скребке. Но это становилось делать все труднее и труднее. Когда тягач проезжал на огромной скорости мимо жилдома, Пашка наконец решился и прыгнул в кювет, в мокрый, грязный снег.

Недалеко находилась остановка встречного трамвая. Ее платформа была выше шоссе метра на два. Под ней и под трамвайной линией в сторону фабрики была проложена труба для стоков грязной воды как со стороны молочного завода, так и с другой - со стороны тюрьмы. Пашка вскочил, как ошпаренный, и посмотрел в сторону сумасшедшего тягача. То, что он увидел, заставило его вздрогнуть.

Тягач, разогнавшись с горы, вдруг свернул вправо и всей своей многотонной массой воткнулся как раз в насыпь платформы. При этом он раздавил метрового диаметра сточную трубу. Скребок же резко подскочил и с грохотом упал на люк тягача. Сначала Пашка подумал о себе: "А куда бы я улетел, если бы вовремя не догадался спрыгнуть?" Но тут до него дошла сложность положения танкистов. Сверху люк прикрыт скребком. Не вылезешь. Снизу накапливается сточная вода. А если они еще без памяти лежат? Пашка побежал к проходной энкавэдэшников и, путаясь, рассказал часовым, что танкистов надо вытаскивать.

Когда подошла помощь солдат из отряда НКВД, танкисты уже выбрались на крышу своего тягача. Их было трое. На них были специальные черного цвета шлемы. Тем не менее, на лбу у одного кровоточила ссадина, у другого кровь текла струйкой из носа. Но они не замечали этого, весело смеялись, обсуждая, как будут выбираться из этой ямы.

- Почему они такие веселые? - спросил Пашка у одного из солдат.

- Потому что пьяные, - ответил он и тоже расхохотался.

- Гы...- попытался засмеяться Пашка, но смех получился какой-то неестественный, а ноги продолжали дрожать от пережитого.


Зимние забавы


Прошло еще два месяца, и зима полностью вошла в свои права. Повалил снег, выросли сугробы. Начались новые игры. Одной из таких игр стали прыжки в сугроб с самой высокой точки клуба имени Фрунзе. Ею оказалась зачем-то выстроенная стена на крыше клуба со стороны откоса. Она на целый метр возвышалась над остальной частью крыши.

Как-то Арька Лихвор посмотрел на крышу, на сугробы и сказал:

- А слабо прыгнуть?

- Не, не прыгнешь, - возразил Васька Софронов.

- Давай на спор.

Васька с Арькой застыли в рукопожатии. Пашка разнял. Полезли на крышу. Высота была впечатляющая. Арька потоптался минуту, а потом зажмурился и прыгнул. Радости у него не было предела. Он воткнулся в сугроб на полроста и торчал теперь из него, размахивая руками и весело крича что-то нечленораздельное. К краю крыши подошел Васька. Тоже потоптался минуту, потом обернулся к Пашке и сказал:

- Давай, сначала ты.

Пашка подошел к краю, что-то мешало сразу, не раздумывая, взять и прыгнуть. "Вот что значит инстинкт самосохранения, - подумал он, - теперь понятно". И он прыгнул. Когда воткнулся в сугроб, понял: "Ничего тут страшного и нет. Подумаешь - инстинкт". Собрались другие мальчишки. Среди них из военного городка - отличники. Эти отличники по очереди летели с крыши, вытаращив глаза и хаотично махая руками и ногами.

Пашка решил усложнить задачу. Он залез на возвышающуюся стенку и, разбежавшись по ней, прыгнул в ту часть сугроба, которая еще не была умята предыдущими "парашютистами". На следующий день, когда все мальчишки освоили стенку, Пашка решил сначала с не очень высокой точки крыши прыгнуть с оборотом. Получилось. И вот, когда собрались зрители, а среди них - Люда Скородумова, он решил продемонстрировать "смертельный" трюк. Залез на высокую стенку, разбежался и прыгнул, сделав кувырок в воздухе. Кувырок получился чуть больше одного оборота. В сугроб пришлось войти не только ногами, но и руками, и носом. Техника прыжков с каждым днем совершенствовалась. Теперь уже несколько мальчишек, вместе с Пашкой, крутили по два оборота в воздухе.

Этому совершенствованию не было бы конца, если бы не один неудачный прыжок. Слегка потеплело, снег стал мокрым и более плотным, один "парашютист" приземлился в сугроб, под которым еще с лета находилась куча кирпича. Она ждала своего героя и дождалась. Когда появились взрослые, несчастный сидел и плакал. Учительница, узнав о парящих в воздухе учениках, строго-настрого запретила лазать на крышу клуба.

Не менее интересным занятием оказалось катание на лыжах. Собственно, не просто катание, а катание с гор Щелковского хутора. И не просто с гор, а прыжки с трамплинов. Их сооружали сами: сгребали снег и уминали его. А затем - кто дальше прыгнет. Всех дальше прыгал один парень с тридцать пятого поселка. Этот поселок, как и бараки, был расположен за макаронной фабрикой. Только бараки справа от нее, а поселок - слева. Так вот, этот парень взлетал в воздух и парил свободно, непринужденно, подбоченясь, как будто воздух - его стихия.

Лыжи у мальчишек ломались каждый день. Они отпиливали обломанную часть, заостряли укороченную лыжу лодочкой и, распарив конец над кипящей водой, сгибали. Получалась укороченная лыжина. Вот на этих обрубках в метр длиной мальчишки и бороздили склоны Щелковского хутора.

Сегодня они поехали преодолевать естественные препятствия. От города куда-то вдаль текла речка под названием, имеющим явно нецензурный смысл. Впрочем, оно вполне соответствовало содержанию речки, а содержание это распространяло по окрестностям неприятные запахи. По ней текли отходы человеческой деятельности.

С одной стороны речки - небольшая возвышенность, на которую морозный ветер нанес снежный сугроб метра в три высотой. С другой стороны - равнина. Нужно было разогнаться с горы и прыгнуть с сугроба через эту "ароматную" речку. Устоять при приземлении было трудно. Латыш прыгнул и приземлился вверх тормашками. Виталька перелетел речку и расслабился. Оказывается рановато: воткнулся плашмя и сломал лыжи. Пашке ломать было нечего. Он прыгал на метровых обрубках. Разогнался слабо и еле-еле дотянул до противоположного берега.

- Эй, шантрапа, - крикнул Колька с высокого берега, - смотрите, как надо.

И он побежал. По мере приближения к обрыву уверенность задиристого Кольки заметно пропадала, ноги стали подрагивать, и когда он оторвался от, если так можно выразиться, стола отрыва, то, по-видимому, окончательно струхнул. Ему очень захотелось обратно. Но было поздно, фортуна вынесла его над "ароматной" речкой. Колька лихорадочно замахал руками и ногами и, как подстреленная куропатка, рухнул в нее. Спасали товарища втроем, выбирая при захвате наименее намокшие части одежды. Колька выбрался, отряхнулся по-собачьи. В разные стороны полетели брызги.

- Осторожно брызгаться, - возмутился Виталька, - двигай быстрей домой, а то замерзнешь.

Колька снова полез в речку, нашел там потерянную лыжу и, распространяя амбрэ, заковылял домой.

Но самым интересным занятием было уцепиться металлическим крючком за трамвай и пронестись на коньках несколько остановок. Коньки, хоккейные или снегурочки, укреплялись на валенках с помощью веревок. Для того чтобы они крепко держались на валенках, на конек и на валенок одевались веревочные петли. В них вставлялись палки, с помощью которых петли закручивались и прижимали конек к валенку.

Чтобы мальчишки прекратили свое опасное баловство, между трамвайными путями власти приказали вырыть поперечные ямы, шириной в полметра. Это возбуждало еще больший интерес. Приходилось по ходу трамвая перепрыгивать через эти углубления.

Однажды кто-то прицепил к трамваю длинную проволоку, и он поволок человек двадцать будущих чемпионов или инвалидов - кому как повезет. Со стороны это представляло собой сногсшибательное зрелище, когда длинная цепочка мальчишек, поочередно перепрыгивающих через ямы, походила на гусеницу, с перемещающимся изгибом вдоль длинного тела, как будто ей дали по носу. Пашка оказался в этой цепочке последним. Когда трамвай, двигавшийся от Макаронки к молочному заводу, сбавил ход, Пашке наскучило это тихое передвижение, и он выехал на момент из-за спин товарищей в сторону, чтобы посмотреть, далеко ли до остановки. Посмотреть успел... на столб. Близко. Даже очень близко. Больше ничего не успел. Кроме как выехать навстречу столбу и "поздороваться" с ним лбом. Когда Пашка очнулся, вокруг толпилась вся группа "каскадеров", каждый из которых считал своим долгом дотронуться до здоровой шишки на его лбу и произнести:

- Вот это фонарь!

- Что это было, - спросил Пашка, - столб?

- Ага.

- А где он?

- Ты его разнес вдребезги, - сказал кто-то, - шапкой.

Помотав головой, Пашка стал приводить в порядок рассыпавшиеся от удара мысли.

Среди мальчишек распространился слух, что кто-то из бараковских повторил встречу со столбом. Правда, этот "каскадер" умудрился зацепиться за трамвай на лыжах. Но лыжа, она ведь не конек. Она длинная. Левая лыжа взяла да и заехала за встречный столб. Пострадавший какие-то доли секунды видел, как он приближается к столбу, но сделать ничего уже не мог. И... бух! Шапка на голову не лезет.

А лоб, что лоб? Он от ударов только крепче становится. Но были случаи и пострашней. В середине зимы наиболее отчаянные побросали металлические крюки и стали кататься на коньках, уцепившись за трамвай руками. Присядет такой конькобежец и скачет по кочкам рядом с ним. Особый шик - если рядом с колесом. Димка, сын тети Нади, с которой Геркина мать по театрам ходила, демонстрировал этот самый шик. Он цеплялся за трамвай у самого первого колеса первого вагона. Однажды вечером Пашка встретил заплаканного Герку Паскевича.

- Ты чего плачешь?

- Димку задавило.

- Как задавило?

- Под трамвай попал.

Когда Димку хоронили, его мать не плакала. Она смотрела на всех какими-то пустыми глазами и не могла сама идти. Ее поддерживали два неизвестных Пашке дяденьки. Кто-то из провожающих на похоронах говорил:

- Как она будет теперь жить? Мать, отец умерли, муж погиб на фронте. Оставался один сынок, и вот...

Пашке стало очень жалко тетю Надю, и он впервые ощутил свою вину перед ней. Почувствовал ответственность за всех и вину перед теми, кому не успел помочь, кого не успел вовремя остановить, предостеречь.


Знакомство с разведчиком


В январе вдруг неожиданно, после ранения и лечения в госпитале, приехал отец. Появился на несколько дней. Собрались его товарищи с макаронной фабрики. Отец рассказывал им про войну. Но не все. Рассказывать все он почему-то не хотел. Все он рассказывал только матери. О том, что в самом начале войны попал связистом в артиллерийскую часть. Связисты, которые тянули проводную связь под огнем противника, когда остальные сидели в окопах, почти все погибали. На их место приходили другие. Бои шли ожесточенные. Отец видел, как один командир артиллерийского подразделения поднял руку и скомандовал "Огонь!" И вместе с этой командой рядом раздался взрыв, а командир оказался без этой руки. Оторвало.

По ходу дела командование быстро оценило способности отца. Он был грамотный, умный и очень хорошо рисовал. Его взяли в штаб. Такие люди с хорошими графическими способностями были нужны в управлении. Отец говорил, что если бы он остался связистом, то наверняка бы погиб.

Когда их часть попала под обстрел, и надо было выходить, чтобы избежать окружения, они оказались в ложбине, а слева и справа на высотках засели гитлеровцы. На отступающих обрушился шквал огня. Группа солдат спряталась в глубокую воронку. Когда отец подбежал к ней, она была битком. Он успел только нырнуть туда, в эту кучу солдат, вниз головой. Раздался взрыв, и отец был легко ранен... в голову.

Январские морозы в последнее время подвигли мальчишек на систематическую заготовку дров. В углу коммунальной комнаты у Пашки стояли два двухметровой длины березовых бревна. В "буржуйке" горели дрова. Было тепло. Дома был отец. Но Пашке нужно было на время отлучиться. На сегодняшний вечер запланировано изъятие со склада около молочного завода дров для жилдома. Пропускать операцию было неудобно перед мальчишками. Он собрал бригаду, незаметно подошли по трамвайной линии близко к складу, и Пашка стал распределять обязанности.

- Ты, Гена, как обычно, на атанде. Герка Паскевич вон с того края тащит бревно и отвлекает на себя внимание. Я, Колька, Виталька и Васька в это время берем пару бревен и стаскиваем их на трамвайную линию. Если удастся, повторим.

При этом Пашка махал руками, уточняя где, как и что делать. Когда инструктаж подходил к концу, он вдруг почувствовал, что кто-то крепко держит его за шиворот. Неожиданное появление здорового мужика озадачило всех присутствующих. "Как это он незаметно подкрался к нам?"

- Так, командир, будем знакомиться. Я новый сторож на этом складе. А ты?

Пашка молчал. Мальчишки разбежались и издали наблюдали, что будет дальше.

- Ну, ты что, язык проглотил? Где живешь? Кто твои родители? Только имей в виду, от меня не отвертишься. Я бывший разведчик.

- А почему же вы не на фронте? - развязал язык Пашка.

- Отвоевался, - улыбнулся разведчик, - теперь инвалид. Но ты не надейся. Я хоть и инвалид, но от меня не удерешь.

Он все еще крепко держал Пашку за шиворот.

- Ладно, пошли домой, - предложил разведчик.

- А как же склад? - удивился Пашка.

- А нас тут трое... инвалидов.

Делать нечего, и они пошли домой... в бараки. Пашка все еще надеялся улучить момент и удрать. Он готов был оставить в руках сторожа свой шиворот, только бы не вести его домой, где сидел и пил чай отец. В бараках Пашка, как и следовало ожидать, "забыл", где живет, уперся и дальше не хотел никуда идти. Сторож предвидел такой исход и, не очень-то доверяя Пашке, стал спрашивать жителей барака:

- Эй, гражданочка! Вот тут парень один забыл, где живет. Вы не подскажете?

- Нет, не подскажу, - ответила гражданочка, тут же сообразившая в чем дело.

- Так это ж Пашка из семнадцатой квартиры, - проворковала молодая женщина, явно пытаясь понравиться этому статному мужчине, - к ним вчера отец с фронта явился.

- А где эта семнадцатая квартира?

- Так в жилдоме, у остановки трамвая.

- Это куда же ты меня завел, Сусанин? Ну-ка, пойдем. Мне с твоим отцом поговорить хочется.

Отступать было некуда. Пошли. Разведчик вошел в коммунальную квартиру, в которой соседи уже не удивлялись притоку многочисленных посетителей. Пашка провел его в комнату, где отец и мать, не отрывая глаз друг от друга, не могли наговориться. Сторож вошел в комнату, увидел в углу два березовых бревна и ухмыльнулся. Пашка покраснел.

- Здравствуйте, - сказал сторож, - простите, я на минуточку. Мне с вами надо поговорить о вашем замечательном сыне.

Отец попросил Пашку выйти, и он стал ждать, когда сторож поговорит с отцом. Минуточка затянулась часа на два. Встретились два фронтовика, и им было о чем поговорить, тем более что мать сбегала к соседям и принесла бутылку водки, которую в простонародье называли "сучок". Уходя, сторож потрепал Пашку за ухо и сказал:

- Будь здоров, командир. Старайся быть честным. Жизнь светлее будет.

А через два дня отец снова уезжал на фронт. Прощаясь, он прижал к себе по очереди Юрку и Пашку и сказал:

- Павлик, время тяжелое. Помогай маме и ни в коем случае не отбивайся от школы. Чего бы ни было, надо учиться.

- А ты, папка, береги себя. Фашистов бей, а себя береги.

Так и расстались.


Трагические события


А вскоре произошли три трагических события. Одно из них потрясло весь бараковский мир. Главного вора в округе по кличке Бугор убили. Говорили, что он не имел права жениться, а он в сорок лет от роду, вдруг, выйдя из тюрьмы, влюбился в женщину, и, когда у них вот-вот должен был родиться маленький сынишка, женился. Его предупреждали, напоминали о воровских законах, но он ими пренебрег. Его и зарезали.

Второе событие, похожее на первое, состояло в том, что Ивана Барнуковского расстреляли за убийство милиционера. Оказывается, он попал в плохую компанию воров-рецидивистов. Они залезли на склад фабрики, украли там приготовленную для столовой телячью тушу, перебросили ее через забор, погрузили на санки и повезли на Средной рынок. Из проходной фабрики выскочил сторож с двустволкой, пальнул вверх и крикнул: "Стой! Стрелять буду!" Около его уха просвистела бандитская пуля. Сторож с перепугу убежал в проходную, но тут же позвонил в милицию. Когда банда подходила к рынку, к ним навстречу вышел милиционер. Старший из бандитов сунул Ивану пистолет и приказал:

- Стреляй!

Иван замялся. Он никогда еще не стрелял из пистолета, тем более в людей.

- Стреляй! Тебе ничего не будет, ты малолетка.

И Иван выстрелил.

Пашка видел, как после приведения приговора в исполнение в точности такой же плотный мужик в хромовых сапогах, как Бугор, приходил к отцу Ивана и уговаривал его:

- Не волнуйтесь, папаша. Его наверняка не расстреляли. Расстреливают только предателей да политических. Его наверняка куда-нибудь заберут, и он будет жив. А мы вам поможем, чем можем.

- Вы уже помогли, - рассвирепел отец, - вон отсюда. И не попадайтесь мне на глаза. Убью.

Отец Ивана был больной, хлипкий человек, и Пашка понимал, что, если бы он был крепким и сильным, то действительно бы убил этих гадов. Пашка только никак не мог понять, почему Ивана расстреляли, а эти - в хромовых сапогах - хоть бы что, ходят на свободе.

Но самое трагическое событие произошло в бойлерной, где ночью работала тетя Лиля Паскевич. Туда ворвался бараковский мужик Езайкин, выключил свет и, освещая помещение фонариком, убил ее. Борьба между ними длилась долго. Тетя Лиля вырвалась, но, поднимаясь по лестнице из подвального помещения, обессилела от нанесенных ран и потеряла сознание. Там ее и обнаружили утром.

Убийцу нашли быстро. Ночью с гулянки возвращался один молодой парень. Он-то и видел, как из подвального помещения бойлерной выбегал Езайкин. Он выглядел сумасшедшим, и чуть было не налетел на парня. На суде убийца утверждал, что хотел, чтобы тетя Лиля жила с ним, но она отказалась. Поговаривали также, что к этому причастен отец Герки, который якобы таким страшным образом отомстил своей жене за многочисленные измены. Пашка помнил, как однажды, когда две семьи ночевали в бойлерной, к тете Лиле приходил один из военных командиров и дарил ей буханку хлеба. Тетя Лиля благодарила командира, и тот, раскланявшись, ушел. Пашка уже тогда подумал, что у Геркиного отца и матери какие-то нелады. После этой трагедии Герка и его сестра Светка стали жить с отцом. Череда смертей заставила Пашку задуматься о том, как много может выдержать человек, пока жив, и как мало надо, чтобы он умер.


Средной рынок


Если от площади Лядова пройти по улице Белинского мимо деревянных домов метров сто, затем повернуть налево и пройти еще метров тридцать вдоль деревянного забора, то можно выйти прямо к Средному рынку. Он огорожен забором, и сразу за входом открывается совсем другой мир, мир толкучки торговцев различным барахлом и карманных воров, ныряющих в этой толпе, как щурята среди неопытных рыбешек. У забора, рядом с входом, расположились с мешками торговцы табаком. У каждого из табака торчал наполненный стакан. Каждый махорочник старался выразить свою безграничную доброту, насыпая его с верхом. При этом стакан у каждого был обрезан почти на треть. Покупатели подходили, нюхали табачок, отрывали от газеты лоскуток, насыпали его и закуривали. Пробовали.

Рядом вдоль забора располагались продавцы радиодеталей: слюдяных конденсаторов, красивых, раскрашенных полосками разного цвета керамических столбиков - резисторов, катушек индуктивности. То есть всего того, что необходимо радиолюбителю для изготовления радиоприемников. Говорили, что радиоприемники запрещены. Слушай репродуктор. Но никто об этом не знал, а если и знал, то всерьез этот запрет не воспринимал. Среди торговцев радиодеталями выделялся один чернявый паренек лет четырнадцати. Со стороны он выглядел знающим человеком, активно вступал в беседы с радиолюбителями, советовал, что и как использовать.

- Подходи, покупай достижения радиопромышленности, - время от времени покрикивал он, забывая сообщить при этом, что все его богатство набрано на радиотехнической свалке некондиционных и забракованных деталей рядом с заводом имени Фрунзе.

За этими "первооткрывателями" начиналась, собственно, толкучка вещевого рынка. Здесь продавали все, от затоптанных штиблет до каракулевых шуб и шапок, от хорошего армейского ремня до хромовых сапог со скрипом, от дамских трусиков до пушистых платков. Эта толкучка занимала почти всю правую часть рынка. А по центру его и левее, на специально отстроенных лавках с навесами, продавцы разложили продукты: овощи, крупу, яйца, молоко (в морозы молоко иногда продавалось кусками по цене сорок-пятьдесят рублей за килограмм). С правой стороны вещевая толкучка плавно переходила в толкучку по продаже всякой всячины. Там можно было купить кусок хлеба, лепешку, селедину, калоши, букварь для первоклассника, перышки к ручке, чернильницу и прочее. Бойко шла торговля маленькими квадратными пакетиками с сахарином, сладким, как сахарный песок. Там же бойко шел обмен: два кусочка колотого сахара на кусок хлеба, пачку чая на три воблы.

- Спитой, поди, чай то, а? - интересовался покупатель.

- Какой спитой! Гляди упаковка нетронутая.

Основным продуктом обмена, конечно, был хлеб. За него шли шарфы, варежки, теплые платки и прочие промтовары к зиме.

Ученикам в школе выдавали по пятьдесят граммов хлеба в день. Он был тяжелый и скользкий, напичканный картошкой и отрубями. Можно было не брать эти пятьдесят граммов, а потом разом получить большой кусок или даже буханку весом в два килограмма. Вот такую-то буханку и получили Пашка и Васька в этот морозный день.

По предложению Васьки было решено с уроков удрать, а буханку продать на базаре. Она стоила там двести рублей. Пашка прихватил из дома одну из двух больших пышных булок, испеченных матерью. Одну - для Пашки, другую - для Юрки. Буханка была продана слету. С булкой возникли некоторые трудности. Пашка запросил за нее тридцать пять рублей. Булка была пышная, розовая, и жаждущих ее приобрести было много. Подходили, смотрели, отходили - дорого. Наконец один мужик не выдержал, подошел, взял булку, отщипнул от нее кусочек и съел. Потом постоял и сказал:

- Нет, дорого. На вот тебе пять рублей за порчу.

Васька посмотрел ему вдогонку и сказал:

- Знаешь, Пашка, у него просто денег нет, а попробовать захотелось.

Пашка расстроился - теперь придется съесть эту булку самим. Но в это время один из тех, кто все это время не мог оторваться взглядом от булки, отходил, но снова возвращался и продолжал кружить вокруг Пашки, увидел, что случилось. Он понял, что раздумывать больше нельзя, иначе будет поздно, и булку будет чавкать другой. Он подошел к Пашке и схватил булку.

- На вот, тридцатку.

И растворился в толпе, чтобы уединиться подальше и насладиться творением рук настоящей искусницы.

Задача номер один была решена. Дальше по предложению Васьки предстояло посещение бани. Поехали на улицу Маяковского. Парились. В парную забирались несколько раз. Вышли из бани с чувством необыкновенной легкости.

- Васьк, а Васьк, у тебя рожа красная, как здоровая свеклина.

- А ты на себя бы посмотрел, семафор.


Конкуренты не дремлют


Праздник продолжался. Пошли снова на рынок. Нашли коврижки по десять рублей кусок. Купили. Потом пошли в кинотеатр "Палас". В кино немного поостыли после парной. Глядя на экран, два часа сосали леденцы, купленные на рынке. По окончании сеанса люди выходили из кинотеатра, и многие закуривали. Появилась группа мальчишек с пачками папирос. По пять рублей пара. Торговля шла бойко.

- Смотри, Васька. Видишь сорванца с пачкой? В ней сто штук. Стоит она сто рублей: по рублю за штуку. А они по пять пара продают.

Васька заворочал мозгами.

На следующий день они уже бойко торговали папиросами по два рубля штука или по три - пара. Дело пошло. Так продолжалось несколько дней. Но вот однажды, проведя очередную операцию по продаже папирос, Васька с Пашкой решили сами посмотреть кино. Васька толкался на улице, а Пашка вошел в помещение, в одном углу которого расположилось окошечко кассы, а в другом - дверь в зал ожидания. Пашка сунул за пазуху полпачки непроданных папирос и встал в очередь за билетами. Его кто-то грубо вытолкнул из очереди, и он увидел, что окружен такими же, как он, мальчишками. Выражение их лиц не предвещало ничего хорошего. Из-за пазухи у Пашки кто-то спокойно вытаскивал недопроданную пачку папирос. Пашка инстинктивно сунул руку в карман, где находился кастет. В кармане уже была рука - чужая. Пашка рванул эту руку, и из кармана, звякнув об цементный пол, упал красивый, только что отлитый из свинца и обработанный кастет. Он был устрашающе завораживающим. Часть его, упирающаяся в ладонь, была в виде пластины с полукруглыми краями. Внешняя часть, предназначенная для встречи с челюстью зазевавшегося противника, выполнена не ровной, как это обычно делается, а с заостренными зубцами. В общем, кастет, подчиняясь фантазии творца, выглядел, как страшная зубодробилка.

Группа малолетних конкурентов застыла в замешательстве, удивленно уставившись на красивое изделие. Этим воспользовался Пашка. Он лбом двинул в грудь парня, загораживающего ему выход из помещения. Тот упал. Пашка пробежал по нему, выскочил на улицу и крикнул Ваське:

- Васька, тикаем!

Погони не было. Видимо, ошарашенная компания нападающих вздрогнула, увидев воочию, каким бывает личное оружие. Чего доброго, догонишь себе на погибель и получишь или нож в бок, или пулю в лоб. В общем, все обошлось, если не считать мелких потерь в виде полпачки папирос да отличного кастета.

"В следующий раз, - решил Пашка, - если уж приходить, то приходить с хорошей командой". В кино все-таки попали в клубе тюремских работников. Смотрели фильм "Свинарка и пастух". Очень понравилось. Решили: вот кончится война, поедем в Москву, зайдем в Кремль и пожелаем здоровья Иосифу Виссарионовичу Сталину. Предложим нашему главнокомандующему всей армии СССР, как сделать саблю из простого обруча и большую пушку из обыкновенной трубы.


Ссора


Весной 1943 года каждое воскресенье народ высыпал с лопатами на небольшие участки земли. Земля в этих местах была взрыхлена и чернела полями, которые должны к осени зазеленеть в основном картофельной ботвой. Чем гуще вершки, тем толще корешки. Пашка с матерью обрабатывали участок за Мраморными домами, рядом с обрывом Окского откоса. Справа и слева трудились соседи, и работа шла весело. Вместе с окончанием школы закончилась и посевная.

Мальчишки, как и в прошлый год, взялись за восстановление своего второго дома - землянок. Играли в основном в войну. Разгорались групповые сражения на самодельных саблях. В одной из таких стычек Пашка хотел поразить Герку Паскевича в фанерный щит. Герка поскользнулся, и удар пришелся ему под глаз. Герку спасло то, что сабля попала на два сантиметра ниже, и под глазом на всю оставшуюся жизнь остался шрам.

Нельзя сказать, что макароновские мальчишки всегда были дружны. Происходили и стычки. Однажды Пашка обратил внимание на толпу мальчишек, пляшущих вокруг клубка из двух тел и подбадривающих дерущихся. Пашка подошел и увидел, как его шестилетний брат Юрка дерется со своим товарищем, таким же малолетним Коленькой. Пашка разнял дерущихся и спросил Юрку:

- Ты за что его?

- Ни за что. Мне Колька Калаванов велел.

Оказывается, Колька Караванов для потехи заставил подраться двух мальцов и был очень доволен эффектом.

- Забавляешься? - спросил Пашка Кольку, - а если они друг другу глаза выцарапают?

Колька ничего не сказал. Он злобно посмотрел на Пашку и отвернулся. У того тоже появилась неприязнь к Кольке.

Это неприязненное отношение вскоре проявилось в небольшой стычке. Пашка играл в "чику". Каждый из участников игры ставил на кон в стопку по пятнадцать копеек орлом кверху. Чем больше участников, тем выше стопка. Затем все по очереди бросали с расстояния в двадцать метров круглую и тяжелую металлическую биту, пытаясь попасть в стопку. Тот, кто попадал, забирал все деньги. Обычно в стопку попадали редко, и тогда нужно было по очереди ударять битой по монетам. Если монета перевернется решкой кверху - она твоя. Играй дальше. Не получилось - отдай биту следующему. Первым право разбить битой стопку монет предоставляется тому, у кого она легла ближе всех к стопке. Дальше - по мере удаления.

Пашка на этот раз получил право разбить стопку. Он ударил битой по ней. Три пятнадцатикопеечных монеты перевернулись на решку. Их можно забирать и продолжать играть битой по рассыпавшимся монетам до тех пор, пока удар не окажется холостым. То есть, монета не перевернется. Пашка хорошо видел, что после первого удара перевернулись три монеты. А на поверку оказались только две. Он стал шарить глазами по земле. Ребята начали похохатывать.

- Ищи, ищи, тут, тут, - поддразнивал Колька.

Мальчишки хохотали все громче. И тут Пашка увидел, что Колька как-то неестественно держит правую ногу немного впереди. Он толкнул Кольку. Под ботинком оказалась монета решкой кверху. Пашка вскочил и дал Кольке кулаком между глаз. Тот попятился, споткнулся и упал на спину. Потом вскочил, схватил голыш и бросился на Пашку. Еще момент, и он бросил бы камень Пашке в лицо. Но не успел. Пашка, опередив, бросился на Кольку, снова свалил его на спину и навис над ним.

- Ладно, вставай, - сказал через пару секунд Пашка.

Ему стало неудобно за то, что он из-за каких-то копеек ввязался в драку с товарищем. Он подал Кольке руку и помог ему встать.

- Поучиться бы нам у кого, драться-то. А?.. Колька, - добавил он и спокойно пошел доигрывать свою партию в "чику". А Колька отряхнулся и, обиженный, поплелся прочь.

Юрка вскоре уехал в пионерский лагерь на Линду. Пашке места не досталось, и он, как и большинство мальчишек, оказался представленным самому себе и интересам мальчишеской компании.


Живая реклама


Часто ходили смотреть кино в кинотеатр "Палас" на центральной улице Свердлова. Проникали в кинотеатр через крышу. Пока зрители рассаживались по местам, согласно купленным билетам, мальчишки прятались с другой стороны экрана. Там же и смотрели фильм. Все было хорошо до тех пор, пока среди мальчишек не началась какая-то возня. Показ кино прекратился. В зале включили свет, и работники кинотеатра приступили к вылавливанию безбилетников. Беготня по залу не давала результата. Поднялся шум. Зрители смеялись. Билетерша догадалась открыть выходную дверь, в которую и стали выскакивать, как зайцы, мальчишки.

Все, кроме Пашки. Когда остановили показ и включили свет, он лихорадочно стал соображать, куда деваться. "Вот оно!" В глубине сцены за экраном просматривались темные занавесы. Пашка нырнул туда и увидел большой щит, прислоненный к стене. По краям щита через щели проникал свет. Пашка заглянул туда и увидел не что иное, как большое окно, закрытое этим щитом. Он нырнул за него. Место между щитом и стеклом окна было узкое. Рискуя вывалиться вместе со стеклом на улицу, Пашка замер. Только теперь он понял, что находится в окне над входом в кассу кинотеатра.

Напротив, через проулок, находилось здание университета. Прохожие останавливались и, смеясь, показывали на Пашку. Место рядом с кассой бойкое, и посмотреть на него собралась небольшая толпа. Все смеялись. "Что это они столпились?" - подумал Пашка. Осторожно повернув голову вправо, понял, в чем дело. Он, как живая реклама, стоял рядом с нарисованной красавицей. "Целиковская", - узнал ее Пашка. Нарисованная актриса исполняла какую-то песню. Она раскрыла объятья навстречу воображаемому возлюбленному. Им оказался совсем не нарисованный Пашка. Это было первое и последнее его рекламное выступление. Вылезать было нельзя до тех пор, пока не начнется кино, и он продолжал стоять, корча рожи прохожим, как живая реклама веселого кинофильма.


Вот бы шлеп получился!


С наступлением купального сезона мальчишки днями пропадали на берегу Оки, залезая на понтоны, рискуя провалиться между ними. Шлепая лопастями боковых колес, эти понтоны притащил буксир. Притащил, поставил и сам бросил якорь рядом. Мальчишки, быстро освоив лазание по якорной цепи, забирались на буксир и прыгали с него в воду, кто солдатиком, а кто вниз головой. Пашка прыгал вниз головой. Ощущение было приятное. Восторг от прыжков омрачался иногда тем, что во время ныряния слетали трусы, и их приходилось вылавливать. Когда буксир зацепил понтоны, загудел и уплыл вверх по течению Оки, ребята стали решать, что бы еще придумать. И тут Ленидка предложил: "Айда на водную станцию "Динамо".

Водная станция с плавательным бассейном и вышкой для прыжков в воду находилась рядом с мостом через Оку, в том месте, где она вливается в Волгу. Пришли. Здоровый дядя с усами, похожий на артиста, который в смешном кинофильме пел песню "Если хочешь быть здоров, закаляйся", с повязкой на руке, категорически не пускал мальчишек на вышку. Наверное, потому что слишком малы, а может быть, из-за того, что водная станция готовилась к какому-нибудь мероприятию, то ли к тренировкам, то ли к соревнованиям.

Когда дядя отвлекся, чтобы пресечь доступ на станцию многочисленным желающим, несколько мальчишек, улучив момент, проскочили к вышке и полезли наверх. Первая высота - три метра - не впечатляла. С нее мальчишки уже прыгали. Дальше была вторая - пять метров. Это уже высота! Но тут показалась усатая физиономия дяди, поднимающегося к ним по лесенке. Большинство мальчишек попрыгали в воду, а Пашка с Ленидкой полезли еще выше. Надо же побывать! На такой высоте они оказались впервые. Сердце сжалось, по телу прошла дрожь, в ногах появилась слабость. А тут опять голова дяди вылезает! Ленидка зажмурился и прыгнул солдатиком. Пашка топтался. Cолдатиком он никогда не прыгал. Впервые прыгнул вниз головой - так и пошло. Так вот, прыгать вниз башкой с такой высоты не позволяли ноги. Они подкашивались. Дядя тем временем влез на площадку. Усы у него раздувались то ли от негодования, то ли оттого, что он запыхался. Дядя протянул к Пашке волосатую ручищу. И тут Пашка прыгнул. Вниз головой.

Дыхание остановилось. Он видел, как приближается вода. Но самое страшное, что он увидел, появляющуюся из воды голову Ленидки. Лоб в лоб! Махать руками и ногами было бесполезно, да и времени для этого не было. Около самой воды Пашка дернул головой в сторону, предохраняя ее от удара. И все же, плечо и шея Ленидки скользнули по Пашкиному плечу, и они оба ушли под воду. Причем Ленидка ушел второй раз, не успев даже вздохнуть.

Вынырнули оба с повернутыми головами. У одного - влево, у другого - вправо. Вращать этими органами умственной деятельности было очень больно - растяжение жил. Гул в головах прошел почти сразу, а вот растяжение - только через неделю. Поэтому, чтобы увидеть что-нибудь справа или слева, нужно было вращать глазами и туловищем.

- Теперь учись нырять не вниз башкой, а вверх, солдатиком, - посмеивался над Пашкой Колька Караванов, - безопасней для жизни.

- А чем бы я тогда Ленидкину голову увидел? - ответил Пашка.

Потом задумался и добавил:

- Вот, если бы Ленидка нырнул вниз головой, а выныривал солдатиком, вверх ногами, тогда другое дело, можно было бы и мне прыгать солдатиком. Мы бы тогда не головами встретились.

- Во, бы шлеп получился! - рассмеялся Ленидка. Правда, сквозь слезы смеяться было больно.


Путешествие на реку Линду


Пьянящее чувство свободы побуждало к новым подвигам, к путешествиям. Однажды, когда Пашка, Фелька, Колька, Виталька, Латыш и Васька Софронов были в сборе, Пашка предложил:

- Айда на Линду, в наш пионерский лагерь.

Состоящий из двадцати малышей и одной молодой воспитательницы, он располагался в той же деревне, что и в прошлый год. Пашка хорошо знал это место. Все дружно согласились. Фелька предложил запастись хлебом. "Спички есть, остальное там найдем", - решили ребята. На железнодорожном вокзале возникло неожиданное затруднение. В вагоны пригородных поездов пропускали только по билетам. Зайцев вылавливали и отправляли в милицию. Как быть? Виталька углядел с другой стороны вагона разбитое окно. Его подсадили посмотреть.

- Ну, что там?

- Туалет.

- Залезай туда, закрывайся на крючок, и айда по очереди.

- А если кто в туалет захочет?

- Ничего. Пусть хочет. Похочет, похочет да перестанет. В крайнем случае, постучит, постучит в дверь рогами и сходит в другой вагон.

- Похочет, похочет, потом раз и захохочет, - неожиданно высказался обычно молчаливый Латыш.

- Латыш, да ты писатель, Пушкиным будешь, - рассмеялись остальные.

Помогая друг другу, шесть мальчишек пробрались через разбитое окно в туалет и просидели там несколько остановок. Желающие попасть в туалет подолгу стояли у закрытой двери, плевались: "и кого это так приземлило?" - и шли в другой вагон.

К месту расположения лагеря подошли почти к полудню. Нашли дом, в котором в прошлый год размещалась макароновская детвора. Нет, оказывается, на этот раз лагерь разместился в другом конце деревни. Пришли. Опять неудачно:

- Пионерия ушла на реку купаться с моей дочкой, - сообщила хозяйка дома, - а воспитательница в сельсовете.

В лагере осталась только половина детей самого младшего возраста. Юрки среди них не было. На подходе к реке увидели на берегу какую-то беспорядочную беготню. Молодая девушка, оказавшаяся дочерью хозяйки, металась по берегу, рассылая детишек постарше в разные стороны за помощью.

- Бежим! - крикнул Фелька.

Когда подбежали к берегу, все стало ясно.

- Петька утонул, Петька утонул, - лепетали малыши.

- Когда? - спросил Пашка своего брата.

- Только что.

Мальчишки бросились в речку и стали бороздить ее вдоль и поперек. Пашка сразу же увидел что-то белое на глубине полметра от поверхности. "Голова", - подумал он. Нырнул и хотел схватить за волосы того, кто был под водой. Рука скользнула по лысой голове, и голова пропала. "Вот ужас!" - подумал он. Это действительно был Петька. Только теперь его надо искать.

- Фелька! Сюда! - крикнул Пашка. - Он здесь!

И теперь они уже вдвоем начали нырять под воду в этом месте. Наконец, на поверхности воды появился Фелька, держа в руках безжизненное тело мальчика лет семи.

- Петенька, Петенька, - запричитала девушка, отвечающая за детей.

- Не мешай! - крикнул ей Фелька.

Его где-то уже учили, как надо откачивать утопленников. Они с Пашкой перевернули маленького Петьку вниз головой и начали трясти его, чтобы вылилась вода. Но вода не лилась. Петька, барахтаясь под водой, так испугался, что сжал челюсти и не разжимал их, пока не потерял сознание. Его положили на песок, и Фелька начал делать искусственное дыхание. Не помогало. Тогда Пашка, хотя его никто и не учил, стал двумя большими пальцами сжимать Петьке живот в тот момент, когда Фелька опускал руки мальчика вниз. Когда Фелька поднимал эти тоненькие ручонки, Пашка отпускал живот, чтобы расширить легкие. Раз, два, три, четыре. Пашка с Фелькой заработали в ритме, сжимая Петькины легкие и расширяя их.

- Умер, умер, - бормотал кто-то из мальцов.

- Работать будем до тех пор, пока не приедут взрослые, - сказал Пашка Фельке.

И в это время произошло чудо. Петька раскрыл рот и захныкал. Потом вскочил, побежал и заплакал.

- Милый мой, Петенька, - причитала девушка, обнимая малыша.

А тот, посиневший, прижимался к ней и плакал.

Решено было воспитательнице ничего не говорить. Но хозяйка дома, узнав о случившемся, отругала дочь, запретила ей водить детей к реке, а компанию "спасателей" угостила жареной картошкой с рыбой. Уходя из лагеря, Пашка прочитал Юрке и его товарищу Коленьке назидание о том, что бывает на реке, когда не умеешь плавать.

- Мы большее не будем, - просопел Юрка.

- Чего не будем? Ты что, тоже в речку лазил?

- Не, мы не лазили, мы ходили, кто первый перейдет реку, - уточнил Коленька.

- Как ходили? Пешком?

- Да. Мы думали, что по дну можно дойти до другого берега, - объяснил Юрка.

- Ну и что, можно?

- Петька ушел, а мы вернулись, - снова ввязался в разговор Коленька.

- Ага, а Петька, значит, чуть на тот свет не ушел. Я вот скажу матери, она вас домой заберет.

- Не надо. Мы больше не будем, - снова просопел Юрка.

- Значит, так, в Линду больше не лазить, - течением унесет. Приедете домой, на Щелковском хуторе научу плавать. Поняли?

- Поняли, - закивали головами напуганные происшествием Юрка и Коленька.

Возвращаясь из лагеря, обсуждали сегодняшнее приключение.

- Вот, если бы мы хоть на десять минут позднее приехали, - рассуждал Колька Караванов, - хана была бы Петьке.

- Это точно, - подтвердил Латыш, - мне мамка говорила, что есть судьба. Если судьба сказала - умрешь, значит, умрешь, если нет - значит, нет.

- Ты, Фелька, и есть Петькина судьба, - сказал Пашка, - я его чуть насовсем не утопил, а ты спас.

- Да... вот это приключение, - задумчиво произнес Виталька.

Но приключение это сегодня было не последнее.

По дороге к железнодорожной станции обнаружили небольшое озеро, а на высоте метра в полтора - деревянный помост. Когда-то этот помост сделали для того, чтобы с него стирать белье в озере, но оно со временем усохло, и помост вырос в высоту. Естественно, мальчишки начали с него прыгать в воду. Пашка забрался на помост и нырнул вниз головой. Ушел глубоко. Стал выныривать, а его со всех сторон как схватит кто-то колючий и не пускает. Стал защищаться. Схватил это что-то. Оказалось, лапа старой срубленной ели. "Во чудеса! Надо выползать". Он снова нырнул в глубину, развернулся в обратную сторону и на этот раз вынырнул на поверхность.

- Огольцы! Осторожно! Тут елки свалены, - крикнул он остальным.

Искупались, пошли дальше. Буквально около железнодорожной станции ребята увидели густой черный дым, поднимающийся к небу.

- Деревня горит, - догадался Пашка.

И все разом побежали туда. Горело два крайних дома. Один уже весь был в огне, а второй только начинал гореть. По дороге спешили люди, бегущие с работы, чтобы спасти свои пожитки. Из третьего дома группа мужиков вытаскивала имущество, остальные с ведрами безуспешно пытались потушить второй дом. Мальчишки, не долго думая, начали вытаскивать вещи из четвертого дома. В это время подоспела пожарная машина и начала тушить горящие дома. Появились хозяева того дома, который освобождали мальчишки. И давай раздавать им пинки и подзатыльники.

- Да мы не воры, - верещал Колька, получив хорошую затрещину.

В этих условиях развязавшихся мешков с пинками объясняться было некогда, да и бессмысленно. Пришлось бежать. Героическое настроение первого происшествия померкло перед стыдом оттого, что их, самоотверженно бросившихся на помощь во время пожара, приняли за обычных воришек-мародеров. На этот раз гордиться было нечем.

На железнодорожной станции пришлось долго ждать пригородного поезда. Было скучно. Пашка хотел уже рассказать что-нибудь интересное, например, из строения Солнечной системы, как вдруг увидел большую толпу разновозрастных, босоногих, грязных мальчишек в рваной одежде. Их было человек сорок. Толпа подчинялась каким-то внутренним приказам. Она то медленно двигалась, то вдруг резко набирала скорость, и в это время походила на стаю бездомных животных. Она воспринималась как единое целое. Будто жила самостоятельным организмом. Рождающиеся внутри стаи команды каким-то непонятным образом становились призывом к действию отдельных ее составных частей. И они, эти части, одновременно, не общаясь друг с другом, бросались выполнять их. Внутри стаи чувствовались сила и тепло, там пульсировала жизнь каждого. Отстать от стаи означало замерзнуть и умереть. Среди этих мальчишек Пашка узнал одного с длинным носом. Где-то он его уже видел. Где? "Ага, на Караваихе", - вспомнил Пашка. Когда стая пронеслась, Колька спросил, ни к кому не обращаясь:

- Кто это?

- Беспризорники, - сказал Виталька, - мне рассказывали про них.

- А кто такие беспризорники? - спросил Латыш.

- Это те, у кого нет родителей, - ответил Виталька.

- Или те, у кого эти родители есть, но им самим нужна нянька, - добавил Пашка.


Военные действия местного значения


Вечером Колька Караванов с Виталькой Маркеловым отправились в клуб тюремских работников посмотреть кино. Взяли билеты, вошли в зрительный зал, выбрали себе хорошие места. Правда, места эти были заняты какой-то мелкотней. Колька очень невежливо попросил ее освободить два места, дав одному подзатыльник, другому - пинка.

- Корову, Корову зовите, - заголосили униженные Колькой, обращаясь к своим товарищам.

В конце сеанса на выходе их уже ждали, и не какая-нибудь мелкотня, а ребята в возрасте двенадцати-тринадцати лет. Среди них был здоровяк. По-видимому, тот самый Корова.

- Ты че тут руки распустил? - обратился к Кольке один из встречавших.

- Тебя, что ли, толстопузого, испугался? - ответил Колька и тут же получил хороший удар в лоб.

- Да я из тебя щас винегрет сделаю, - рассвирепел Колька, полез в карман и тут же получил еще один удар, в ухо.

В голове у него загудело, в глазах задвоилось.

- А этот чего без дела стоит, глаза выпучил, - показал Корова на Витальку.

И Виталька тут же получил свою порцию воспитательных тумаков.

- Ну, гады, вы за это ответите, - бормотал Колька теперь уже расквашенными губами.

И действительно - ответили. Ответное избиение происходило в коридоре в непосредственной близости от кинозала. Макароновских пришло человек десять. Били виноватых, но под руку попадались и невиновные. Появился известный предводитель тюремских Корова с металлическим прутом в руках. Один из макароновских нырнул ему под ноги сзади. Виталька Маркелов толкнул Корову в грудь, и тот грохнулся на спину, показав всем какого цвета у него подметки. Из темного коридора раздавалось пыхтение, кряхтенье, глухие удары, и на фоне этого шума раздался возглас Кольки Караванова:

- Бей Корову по рогам, чтобы не бодалась!

С этого момента и началась война между тюремскими (детьми тюремских работников) и макароновскими. Отсутствие занятости мальчишек, какой-либо воспитательной работы со стороны взрослого населения, свобода и жажда героических поступков, помноженные на еще неустойчивую психику ребят, обеспечили эффект вспышки противодействия. Порох войны был готов взорваться. Не хватало фитиля. И этот фитиль нашелся в лице Кольки Караванова. Противодействие нашло выход в жестком противостоянии, которое перерастало в злость и ненависть. Война охватила все мальчишеское население.

На пустыре между макаронной фабрикой и тюрьмой, между трамвайной линией и откосом выстраивались две противоборствующие армии на расстоянии пятидесяти метров, поливали противников отборной бранью, сдобренной выстрелами из поджигов. Иногда эти противостояния заканчивались столкновениями, где обозленные мальчишки дубасили друг друга чем попало. Столкновения эти походили на средневековое противоборство людей, не понимающих, за что дерутся. Семен Костин, из бараковских, например, хвалился после очередной схватки:

- Во, смотри, - показывал он на металлический наконечник пожарного шланга, - я ему как по горбу дал, аж конец отлетел.

Территория пустыря переходила из рук в руки. Как любая война, эта тоже приносила разрушение материально-технической базы. В один из захватов территории тюремские нашли оборудованные землянки макароновских и превратили их в зияющие ямы.

Когда слухи об этих стычках дошли до начальства, между двумя противоборствующими сторонами в разгар противостояния появился маленького роста участковый милиционер по фамилии Жуков. Он вытащил из кобуры пистолет и стал размахивать им, крича в ту и другую стороны:

- Расходись! Стрелять буду!

С обеих сторон послышались шутки в его адрес. Никто расходиться не собирался. Вдруг со стороны макароновских выскочил Кочан с метровой палкой, похожей на биту для игры в городки, подбежал метров на пятнадцать к Жукову и бросил ему в ноги эту биту.

- Ура-а! - закричали справа и слева, и участковый милиционер растворился в этой шумящей, галдящей и рычащей толпе.

Война длилась дней десять. Кончилась она неожиданно, достигнув апогея. В этот день со стороны макароновских выстроилась группа человек двадцать из наиболее технически оснащенных жилдомовских, вооруженных поджигами, кастетами, металлическими прутьями. У Лешки Лямина в руках была устрашающая деревянная палица, утыканная на конце гвоздями. Рядом с ними в волнующемся боевом строю было несколько человек из Мраморных домов и из бараков. Со стороны тюремских было подозрительно мало "бойцов". Как всегда, шла перебранка на расстоянии пятидесяти метров.

Вдруг макароновские увидели большую толпу, человек в сорок, бегущую к ним со стороны жилдома. Это был стратегически правильный прием тюремских. Выманить

макароновских на пустырь небольшим количеством "бойцов", обойти основной массой через тридцать пятый поселок и бараки и, выйдя к жилдому, отрезать макароновским возможность отступления. Предстояло окружение превосходящими силами противника и последующая экзекуция с разоружением и избиением.

У макароновских задрожали поджилки. В этой ситуации мог спасти только героический поступок. И он созрел в голове самого старшего - Лешки Лямина. Он правильно сообразил, что прорваться к своему дому не получится. Надо нападать на слабую группу и прорвать окружение в сторону, противоположному своему дому.

- Вперед! - крикнул Лешка, поднял свою устрашающую палицу с гвоздями и бросился на малую группу тюремских.

Тюремские не дрогнули. Они видели приближающуюся поддержку и встретили нападавших в боевом порядке. Пашка бежал навстречу своему одногодку по прозвищу Баня. В правой руке Пашка держал шарообразную свинчатку с вплавленной в нее петлей из гвоздя. К этой петле была привязана резинка, другой конец которой проходил через рукав куртки и привязывался к плечу. Пашка бросил свинчатку в Баню. Тот отвернулся, и резинка со свинчаткой обернулась вокруг его шеи. Они были рядом. Их связывала резинка. Баня замахнулся заточкой из напильника, но в это время получил удар по голове Лешкиной палицей.

Освободившись от Бани, Пашка бросился дальше. Перед ним вырос длинный, на голову выше его, парень. Увидев боевой настрой Пашки, тот поскользнулся и упал на спину, подняв дрожащие руки перед лицом. "Лежачих не бьем", - подумал Пашка, и в этот момент их настигла основная масса тюремских. Но именно в это время и прекратилась война.

Оказалось, что когда основная группа тюремских обошла сзади фабрику и проходила мимо бараков, один из бараковских увидел их и, поняв замысел "врага", кликнул клич. Буквально в пять минут собралась толпа, по количеству превышающая противника. Она настигла основную группу тюремских как раз, когда шел "бой" между авангардами "бойцов". Тюремские тут же оказались окруженными бараковскими во главе с Васькой Бугровым. Сопротивление было бесполезно. Главаря тюремских Витяя привязали к дереву, и Васька Бугров приказал построиться тем, у кого есть поджиги.

- Для расстрела, - хитро улыбаясь, сказал он, обращаясь к своим.

И Витяй заплакал.

- Все, - сказал Васька, - отставить, война закончена. Теперь вы все кореша.

И действительно, настроение сразу переменилось. Пашка подарил Бане почти цельнометаллический поджиг: он был весь обит медными пластинами. Баня, вытирая кровь с расцарапанного лба, вручил Пашке заточку, очень похожую на настоящую финку. Обмен оружием ознаменовал окончание этой неизвестно зачем возникшей и неизвестно чем бы кончившейся войны.


С каждого по шапке


Самым любимым в катании на трамвае у Пашки было перемещение на буфере. Обязательно спиной к вагону, чтобы видеть небо, облака и, если посмотреть вниз, полотно трамвайной линии, уходящее из-под ног туда - в уплывающую даль. Но буфер на трамвае, место для привилегированных безбилетников, почти всегда занят. И тогда использовался следующий по комфорту вариант - в промежутке между вагонами. Когда же и это место оказывалось забито безбилетными пассажирами, приходилось искать другие, менее привлекательные варианты. Например, пружинящее ограждение между первым и вторым вагонами.

Ограждения эти навешивали, по-видимому, для того, чтобы во время штурма трамвая в часы пик кто-нибудь нечаянно не свалился на рельсы. Вот это-то ограждение и было обвешано парнями разных возрастов, когда Пашка подъезжал к остановке "Тобольские казармы". Каждый из тех, кто стоял на этом ограждении, держался за те или иные детали вагона. Кто за крышу, кто за рамы разбитых окон, а Пашка вставил ногу в пружину ограждения и уцепился руками за его верхнюю часть.

Когда трамвай подскочил на стыке рельсов, конструкция не выдержала тяжести облепившей ее ребятни. Крепление к заднему вагону лопнуло, и Пашка полетел в кювет. Легко сказать полетел. Нога-то была зажата в пружине ограждения. Так что сначала Пашка почувствовал сильный рывок за ногу, треск и только после этого, сделав два-три кувырка, ошеломленно уселся на траве в кювете. Первое, что он увидел, это то, что нет подметки левого ботинка. Она осталась в пружине, которая, отцепившись от второго вагона, гремела по шпалам за первым вагоном. Второе - он увидел друзей по несчастью, потерявших опору и висевших, кто за что уцепился.

Конечно, самым безопасным для здоровья способом всегда есть и остается передвижение на подножке. Но он оказывался иногда небезопасным по другой причине. Однажды Пашка запрыгнул на улице Маяковского на подножку трамвая двигающегося по маршруту номер один в сторону Канавина. Всего-то надо было доехать пару остановок до Окского моста. "Придется прокатиться дальше", - подумал Пашка, когда твердая рука втащила его за шиворот в вагон. В тамбуре уже стояли еще два таких же, как он, "зайца". Они опустили уши и не дергались. То же самое посоветовал Пашке старший из двух контролеров.

- Догоним - хуже будет, - строго сказал он.

Перед Окским мостом в вагон вошли два молодых милиционера. Контролеры попросили у них помощи отвести эту "гвардию" в отделение милиции. Пашка помрачнел. Кольцо блюстителей порядка сжималось. Дергаться теперь действительно стало бесполезно. На конечной остановке в Канавино - отделение милиции. Туда, по-видимому, и отправят троицу нарушителей порядка.

Но Пашка не терял надежды. Когда трамвай подходил к конечной остановке, он увидел большую толпу, которая готова была штурмовать задний выход вагона, где, собственно, и находились задержанные. "Вот он, момент", - подумал Пашка. Но оказалось, что об этом подумал не только он. Один милиционер прошел вперед, намереваясь выйти через переднюю площадку, а второй дал Пашке тонизирующего пинка в сторону переднего тамбура, предлагая следовать за первым.

Итак, впереди двигался к выходу милиционер, за ним - Пашка, за Пашкой - два зайца, затем - второй милиционер и замыкали группу два контролера. Справа сидит седой "одуванчик". Встает. Окно разбито. Пашка по-джентльменски пропускает его вперед. Теперь между первым милиционером и Пашкой убеленный сединами дедушка, препятствие, которое нельзя трогать: рассыплется. Сзади вообще не дотянешься.

Пашка спокойно ставит ногу на теплое еще сиденье, сгибается и выпрыгивает в окно. Прямо на тетю с двумя ведрами. "Хорошо, что с двумя, - думает Пашка, - женщина с ведром предвещает несчастье, а с двумя, может, и сойдет". Ведра грохочут, перепуганная тетя орет, а Пашка бежит, ныряя из одного проулка в другой. Только когда перед ним возникает высокое здание церкви, успокаивается. "Больше на подножках ездить не буду", - решает он.

В это лето как-то быстро распространилась мода ездить на трамваях, упершись ногами в уступы вдоль вагона и уцепившись за рамы разбитых окон. Причем, обязательно с противоположной входу и выходу стороны, то есть со стороны мелькавших перед глазами столбов. Однажды, уже к осени, мальчишки гурьбой облепили таким образом второй вагон трамвая. Возмущенный пассажир высунулся в окно и стал на них орать. Дунул ветер, и у пассажира слетела шапка. Мальчишки попрыгали с трамвая и стали рассматривать ее.

- Хорошая, - констатировал Колька Караванов, вознамериваясь присвоить общественное достояние.

- Давайте, - предложил Пашка, - подарим ее отцу Латыша. Он фронтовик, начальник охраны, пусть ходит в хорошей шапке.

Все согласились. Колька поежился и тоже согласился. Против коллектива не попрешь.

- А если он узнает, где мы ее взяли, - засомневался Латыш.

- А ты расскажи ему, что мы ее купили, - предложил Васька.

Латыш взял шапку и обещал передать ее отцу. Причем, без вранья. Упала, мол, из трамвая.

Пашке шапка тоже понравилась, и он решил, что завтра ему тоже должна упасть такая же. Скоро зима, а старый малахай полностью развалился. Сказано, сделано.

- Дядя, нагнись, чего скажу.

- А?

Цап шапку, и был таков. Шапка оказалась плохая. Нужно другую. Пожалуйста, нет вопросов. Пока пассажир в трамвае выбирает, с какой подножки прыгать, Пашки уже и след простыл. Появился азарт. Шапка вроде бы и не нужна, а азарт так и разогревает на очередной подвиг. Но, не зря говорится: сколько веревочке не виться, а конец будет. Конец этой опасной забавы был такой. На остановке "Макаронная фабрика" Пашка в очередной раз запрыгнул на свое "рабочее место", выбрал шапку и, не обратив внимания на пассажира, снял с него эту шапку и легкой трусцой побежал к жилдому. Услышав топот, оглянулся. За ним бежал здоровый молодой парень. Пашка включил максимальную скорость. Надо было только добежать до подъезда. Парень явно догонял его. Тогда Пашка, уже подбегая к подъезду, бросил шапку в расчете на то, что в первую очередь он должен остановиться, чтобы поднять ее, а уж потом и решить, стоит ли продолжать погоню. Вбежав в подъезд, Пашка влетел на пятый этаж, затем - на чердак, нырнул в узкое отверстие, разделявшее его на две части, вышел во второй подъезд и, не заходя домой, спокойненько сбежал вниз.

Выходя на улицу, Пашка был уверен, что в худшем случае парень сейчас бьется лбом в стенку на чердаке, а в лучшем - взял свою шапку и сейчас ждет следующего трамвая, чтобы на нем, уже стоя, не приближаясь к окну, доехать до нужной ему остановки. Но ошибся. Парень как раз обследовал подвальное помещение во втором подъезде. Ему было удивительно, куда девался этот проворный паршивец. И в тот момент, когда Пашка выходил из подъезда, из подвала появился потерпевший.

- Ну, здравствуй, - злобно произнес он.

- З-здравствуйте, - ответил Пашка, чувствуя, как душа уходит в пятки.

"Неужели бить будет?" - подумал он.

Но парень не собирался его бить.

- Шапку давай, - жестко приказал он.

- А ты что, ее разве не взял?

- Где взял? Это ты у меня ее взял.

- Я же тебе ее бросил. Вон у того подъезда.

- А я у того подъезда и не был. Я со стороны магазинов сразу к этому подъезду побежал, чтобы тебя, стервеца, здесь встретить.

- Ну и что? - задал Пашка глупый вопрос.

- Что, что! Вот и встретил. Шапку давай!

- Так пойдем туда. Она там лежит.

Пошли к первому подъезду, где Пашка бросил шапку.

- Ну, и где?

- Нету ее. Кто-то уже подобрал.

- Я тебе дам подобрал! Ты мне мозги не крути. Хочешь в милицию - сейчас пойдем в милицию.

- Слушай, не надо в милицию. Пойдем, я тебе самую хорошую шапку выберу.

- Куда пойдем?

- Домой ко мне. У меня в ванной их полно.

Пришли в коммунальную квартиру. В ванной лежало штук пять шапок. На разный вкус.

- Выбирай любую, - предложил Пашка.

Парень посмотрел, подумал.

- Нет, мне не любая, мне моя нужна. Ищи, иначе милиция.

Вышли на улицу. Появились ребята: Виталька, Колька, Фелька, Васька. По боевому настрою видно - готовы защищать.

- В чем дело, Пашка? - спросил Фелька.

- Да вот я шапку бросил у первого подъезда, а ее кто-то подобрал. Теперь отвечать придется. Может, кто видел?

Васька как-то сразу покраснел и, потоптавшись, произнес:

- Это я ее подобрал.

- Правда? Чего же мнешься? Тащи быстрей.

Пока Васька бегал за шапкой, парень молчал, а получив свою шапку, сказал:

- Ладно. Мне некогда, но я тебе гарантирую, что в милицию ты и без меня попадешь, а потом, может быть, и в тюрьму.

- Это почему?

- Потому что все, кто ворует, рано или поздно попадают в тюрьму. Понял?

- Понял, - смущенно ответил Пашка.

- А если понял, то прекращай. И чем раньше, тем лучше.

Пашка действительно понимал, что эта азартная игра хоть и увлекательная, но опасная. Прекратил.


Отравление в пионерлагере


Юрка остался в пионерлагере на вторую и третью смены, и наступило время, когда он должен был вернуться. Но вместо него пришло известие, что весь пионерлагерь во главе с воспитательницей лежат в местной больнице. Оказалось, что легкомысленная девушка повела детишек на прогулку. По дороге обнаружилась колхозная плантация спелого крыжовника.

- Тетя Валя, тетя Валя, разрешите. Ну, хоть по ягодке.

И тетя Валя разрешила. Более того, она сама не прочь была полакомиться сладким крыжовником. Детвора рассыпалась по плантации, с аппетитом уплетая крупные, красные ягоды. А потом у всех до одного детишек заболел живот. Заболел он и у тети Вали, которая не отставала от своих подопечных, лакомясь дарами природы.

Председатель колхоза, узнав о происшествии, быстро организовал отправку детей в больницу.

- Как же она не согласовала со мной, - сокрушался он, понимая, что теперь ему влетит по первое число.

Дело в том, что на этом поле он лично дал команду поливать с химикатами для того, чтобы уничтожить вредителей и быстрее созревал урожай.

Большинство больных, в том числе и воспитательница, быстро пошли на поправку, а вот двое из них - Юрка и Коленька - оказались в тяжелом состоянии. Врачи все сделали в борьбе с сильным отравлением химикатами, но те оказались сильнее. Один из двоих умер.

Известие о том, кто из них умер, а кто остался жив, затерялось в цепочке устных передач. И вот две матери - Юркина и Коленькина - быстро собрались и уехали, каждая моля Бога, чтобы ее сынишка оказался жив. Уезжая в пионерлагерь, Пашкина мать ничего не сказала ему о том, что, может быть, едет забирать бездыханное тело Юрки. А вдруг он остался жив! Дорога была мучительной для обеих матерей. Договорились, что те подарки, которые они везут своим детям, отдадут тому, кто выжил. Выжил Юрка. В больнице матерей приводили в чувство нашатырным спиртом. Одну - мать Коленьки, потерявшую сознание от несбывшихся надежд и получившую страшное известие о том, что Коленька умер. Другую - мать Юрки, не выдержавшую напряженного ожидания приговора судьбы.

Коленьку хоронили его мама и макароновские мальчишки. Других родных и товарищей у него не было. Когда дети, отдыхавшие в пионерлагере, вернулись, перепуганные родители долго еще выхаживали своих ребятишек в домашних условиях. Выхаживали и Юрку.

Воспитательницу наказали за легкомыслие и больше в пионерлагерь не направляли.


26я годовщина Октября


Вот и осень, снова в школу. И снова решение примеров по умножению и делению столбиком, знакомство с различными геометрическими фигурами, треугольниками с острыми и тупыми углами, четырехугольниками, многоугольниками, и снова головоломки по русскому языку. На дом Ксения Александровна задала выучить наизусть стихи Пушкина "У лукоморья дуб зеленый...", а также прочитать и рассказать рассказ Тургенева "Муму". Пришлось учить. Пашка прочитал стихи и попытался повторить. Не получилось. Еще раз прочитал. Потом еще, еще. Когда читал наизусть, спотыкался. "Там чудеса, там... там чудеса". Хотел заглянуть в текст.

- "Там леший бродит", - подсказал братик.

- О! правильно. "Там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях висит".

- Сидит, - поправил Юрка.

- Кто сидит?

- Русалка на ветвях сидит, - сказал Юрка.

- Так ты че, весь стих выучил?

- Не знаю. Может, выучил.

- Ну-ка, перескажи.

И братик без запинки пересказал все, что пытался выучить Пашка.

Когда он закончил последние строки: "... свои мне сказки говорил", Пашка, вытаращив глаза, уставился на Юрку, как будто перед ним не братик Юрка, а волшебник. С тех пор Пашка стал учить стихи с Юркой, а потом повторял их по его подсказкам.

Вскоре наступило время праздника, одного из трех главных праздников года - двадцать шестая годовщина Октября. Красные флаги на крышах домов, большой транспарант на здании макаронной фабрики, радостные лица взрослых и компания из трех мальчишек: Пашки, Латыша и Кольки, озабоченных тем, как бы не обнаружили на чердаке их заначку из двух бутылок водки. Одна - четверка, другая - поллитровка с отбитым горлышком и закупоренная бумажной пробкой.

Водку достал Виталька, но воспользоваться этим горячительным напитком ему не представлялось возможным, потому что папа с мамой, полагая, что их непутевый ребенок обязательно что-нибудь отчебучит, пригвоздили его к стулу приказом "не рыпаться!" Вот почему двум десятилетним мальчишкам Кольке и Латышу и одиннадцатилетнему Пашке предстояло эту водку выпить за Великую Октябрьскую революцию и за здоровье находящегося под домашним арестом Витальки.

Когда наступил торжественный момент, и эту водку надо было доставать из заначки, жаждущая торжества революции троица обнаружила, что четверок пропал. Слямзили. Осталась одна поллитровка с отбитым горлышком.

- Так и знал, - сказал Колька, - что кто-нибудь свиснет.

- Это свои, - догадался Пашка, - взрослые взяли бы обе бутылки.

- Ага, - добавил Латыш, - и потом, взяли только целую бутылку, чтобы легче в кармане утащить. Разбитую не взяли - ее тащить на виду надо.

Голова у Латыша варила хорошо. Принято решение: искать среди своих.

- А чего сейчас будем делать? - задал вопрос Колька.

- Чего, чего. Пить будем, - ответил Пашка и вытащил из кармана закуску - большой зеленый огурец, - во какой, в пупырышках!

- Дай-ка понюхать, вдруг этот гад водку перелил, а туда воды налил, - недоверчиво проворчал Колька.

- На, нюхай.

Колька взял бутылку, выбросил бумажную пробку, понюхал.

- Нормально, пьем.

Пили по очереди из одного стакана, принесенного Латышом. Закусывали одним огурцом, отгрызая от него, кто сколько сможет. Морщились, утирали рукавами слезы, но пили. Потому что праздник - без этого нельзя. Подступали к бутылке по три раза. Латыш все время кашлял, и половина водки текла ему по подбородку. Колька пил без затруднений. Только крякал, подражая взрослым. Пашка морщился, но пил. Бутылку так и не осилили, остатки решили допить потом. Пошли на улицу. Там их должен был ждать Фелька Чулков. Его тоже приглашали на выпивку, но он категорически отказался. Он никогда еще не пробовал спиртное и не собирался этого делать, потому что всерьез решил в будущем стать летчиком. Раскрасневшаяся троица вывалилась из подъезда, весело болтая друг с другом. Увидев Фельку, Пашка сказал:

- Привет трезвенникам. А у нас на чердаке бутылку свиснули.

- Кто-то из своих, - добавил Колька.

- Догадываюсь, кто, - сказал Фелька.

- Кто???

- Мишка Новиков. Я час тому назад видел, как он сверху спускался. И карман у него оттопыривался.

- Точно, - озарило Пашку, - чего ему в этом подъезде делать? Он же в первом живет.

Появился Кочан. Колька предложил ему побороться.

- Я тебя победю, - произнес Колька и попытался свалить Кочана.

Но Кочан вывернулся, и Колька оказался на лопатках. В это время произошло чудо. Из всех прорех в пальто Кочана повалил дым. Прорех было много, дыма - тоже.

- Горишь! - закричал Пашка.

Кочан скинул дымящееся пальто и сунул руку в карман. Карманов, правда, у него никогда не было и все, что ему нужно, лежало в полах дырявого пальто. А нужны ему были хнырышки от недокуренных папирос и спички. Раньше вместо спичек он носил с собой кусок ваты, осколок голыша - кремень и отрезок заточенного с одной стороны напильника. Если ударить вскользь напильником по кремню, в стороны разлетается веер искр, от которых можно зажечь все, что горит, в том числе и вату. Но эти приспособления, широко распространенные в народе, он постоянно терял через свои многочисленные дыры в пальто. Поэтому и стал носить с собой спички. А они представляли собой тонкие деревянные пластины, которые с одного конца выглядели, как гребешки с нанесенной на их зубцы серой. Эти спички отличались тем, что зажигались, если их чиркнуть по чему-нибудь твердому, например, по подметке ботинка. Так вот, пачка таких спичек во время возни Кольки с Кочаном и вспыхнула в широких полах пальто у Кочана. Сгорели все спички. Хнырышки остались нетронутыми. Зато вату подкладки пальто пришлось тушить.

Кочан ушел ремонтировать пальто, а подвыпившие мальчишки почувствовали прилив беспричинной радости, смеялись и прыгали. Фельке стало скучно с ними, и он ушел домой. Наступил момент, когда "море по колено". Колька попытался выгово-вы-рить настоящее имя Латыша. Не получилось. Тогда он разозлился на себя и заявил латышу:

- Я тебе лучше щас морду набью.

Латыш, знающий задиристый характер Кольки, промолчал.

- Че молчишь? Не боишься? Тогда я тебя щас ножичком пощекочу.

Он вытащил из кармана перочинный нож. Кто его знает, то ли он шутил, то ли с катушек съехал, только Латыш, от греха подальше, развернулся и дал стрекача вдоль двора. Именно это и надо было Кольке. Он угрожающе поднял нож и побежал за Латышом. Тот не на шутку испугался и хотел сделать полукруг, чтобы скрыться в проходной фабрики. Колька бросился наперерез. Не догнал. Может быть, и догнал бы, но, получив подножку, шлепнулся на землю. Развернулся на спину. Над ним навис Пашка.

- Ты што, совсем с ума сошел? - сказал Пашка, прижав обе Колькиных руки к земле.

Нож валялась где-то метрах в пяти. Колька выронил его, когда падал носом вниз. Он высвободил одну руку и полез в карман пальто. В кармане ничего, кроме семечек, не было. Он, вооружившись целой горстью, кинул эту горсть в лицо Пашке.

- На, жри, жри мою кровь

- Кровь? Вот так кровь у тебя. Ее грызть надо, - сказал Пашка и рассмеялся.

Рассмеялся и Колька. Они оба стали кататься по земле и беспричинно хохотать. Когда этот приступ смеха кончился, встали и увидели в приоткрытой двери проходной торчащий нос Латыша.

- Латыш, извини, пошутил я, - оправдывался Колька. - Вылезай, пошли гулять.

Латыш с надеждой посмотрел на Пашку, убедился по выражению его лица, что опасность миновала, вышел из своего укрытия, и вся троица пошла каламбурить, подражая взрослым. А чего тут особенного. Праздник же.

Вечером Пашка случайно обнаружил Мишку Новикова, который шел от бараков с рулоном толстой веревки в руке. Он готов был уже войти в свой подъезд, как перед ним возник Пашка.

- Стой, - сказал он, - ну-ка давай веревку.

Мишка бросил веревку, а сам бросился бежать.

Пашка развернул веревку и стал делать на одном ее конце петлю. "Чего я за ним бегать буду, - думал Пашка, - надену на него петлю, и никуда не убежит". Мишка стоял поодаль и ждал момента, когда можно будет проскочить в подъезд. Пашка сделал вид, что уходит, зашел за угол и стал прислушиваться. Момент был угадан точно. Как только Мишка подбежал к подъезду, Пашка выскочил из-за угла и накинул ему на шею петлю. Через несколько секунд Пашка пожалел об этом, потому что Мишка вдруг рванул вдоль двора и заорал.

Картина со стороны выглядела ужасающей. Впереди бежит человек с петлей на шее и орет, а за ним, уцепившись за второй конец веревки, бежит другой и затягивает ее на шее первого. Пашка понял замысел Мишки привлечь к себе внимание людей и вынужден был бросить веревку. "Пусть бегает и орет один". Мишка тут же перестал кричать.

- Ладно, черт с тобой. Ты только скажи, ты свиснул четверок?

- Какой еще четверок? - переминаясь с ноги на ногу, ответил Мишка.

- Не знаешь какой? Ну, смотри, узнаем - хуже будет.

Узнать, кто украл четверок, не составило труда. Оказалось, что хозяйственный Мишка именно этот четверок обменял в бараках на веревку.

"Во, гад", - решил Пашка и поймал однажды Мишку на лестничной клетке его подъезда.

- Ну, что? Признаваться будешь? - сказал он, уцепив Мишку за воротник.

Мишка вдруг развернулся и изо всей силы уперся своей большой головой Пашке в грудь, прижав его к стене. Тот попытался вырваться. Не получилось. Мишка оказался не только тяжелее Пашки, но и значительно сильнее. "Сейчас он из меня отбивную сделает", - подумал Пашка.

Есть разные люди. У одних в критическую минуту наступает ступор, и они становятся слабее самих себя, а у других наоборот - мозги начинают быстро перебирать варианты и находить выход из положения. Пашка нашелся быстро. Он что есть силы двинул коленом Мишке в грудь, тот согнулся и тут же получил тем же коленом в нос. Мишка взвыл и, будучи по природе трусом, бросился бежать вверх, к двери в свою квартиру. "Ладно, - подумал Пашка, - пусть он подавится этой четверкой".


Ба-бах по макаронной фабрике!


Жилдомовские ребята все учились в школе. Чего нельзя было сказать о бараковских. Там условия жизни были такими, что основной задачей являлось выжить. А мальчишки есть мальчишки. Если не учатся в школе, значит хулиганят. А за хулиганством следует воровство, затем бандитизм. Поэтому никто из взрослых не удивился, когда по всей Макаронке распространился слух о том, что Ваську Бугрова подстрелили. Он, четырнадцатилетний парень, был вовлечен в группу грабителей, и однажды милиция застала их во время грабежа квартиры. При попытке удрать он и был ранен. Бараковские остались без предводителя и все чаще и чаще стали драться между собой. Без Васьки порядка не стало.

Что касается жилдомовских, то большую часть времени они проводили в школе, и только по вечерам фантазия уносила их на какие-либо неблаговидные дела. К ним можно было отнести продолжающиеся налеты на склады у молочного завода. Если там раньше хранились сухари или спрессованные в пластины семечки, которые ребята называли колобом, то теперь стали появляться более вкусные продукты. К таким деликатесам можно было отнести яичный порошок. И что-то похожее на смесь сыра со сливочным маслом, только этот деликатес оказался таким жестким, что его надо было грызть. И грызли. С большим удовольствием. Вскоре все это стало появляться в магазинах и выдавалось по продуктовым карточкам, по талонам на жиры. Взрослые говорили, что все это - американская помощь.

Однажды рабочие, наводившие порядок на чердаке жилдома, заделали лаз между двумя помещениями чердака. И теперь мальчишки не могли попасть через него из одного подъезда в другой. Реакция последовала адекватная. Пашка нашел выброшенную в прошлом году трубу, из которой когда-то хотел сделать бомбу. Укрепили эту сплющенную и загнутую с одного конца трубу на обрезке бревна, выпилили отверстие для запала, засыпали порох, затем - ватный пыж, затем насыпали шариков от больших подшипников, снова пыж, насыпали на запал пороху, и пушка времен Ивана Грозного готова.

Нацелили эту пушку на фабрику, поднесли лучину к запалу, и...бабах! Бревно подпрыгнуло. Подпрыгнули от неожиданности и энкавэдэшники в своей проходной. Поймать не поймали, но все выяснили. Решено было поплотнее взяться за воспитание ребят. А кому поручить эту работу? Поручили руководству фабрики как наиболее заинтересованному в деле.

Именно поэтому Пашкина мама наскоро переодела Пашку в другую, тоже потрепанную одежонку, накормила супом с килькой, напоила чаем с хлебом и повела к директору фабрики.

- Евстолия Ивановна, - обратился здоровый дядя к Пашкиной маме, - разрешите, мы с ним по-мужски поговорим.

Мать осталась в коридоре.

- Ну, герой, заходи, садись, - пригласил Пашку директор, рядом с которым сидели еще два человека.

В одном из них Пашка узнал отца своего товарища Латыша. Отец Латыша был ранен на фронте, и теперь работал на фабрике начальником охраны.

- Так это ты прошлой зимой организовал незаконное извлечение дров с дровяного склада НКВД? - спросил директор.

- А вы откуда знаете? - вырвалось у Пашки, и он тут же сообразил: "наверно, Латыш отцу проговорился".

- Ну, это все знают, а я тем более. У меня работа такая - все про всех знать.

- Так ведь трубы в жилдоме полопались. У всех буржуйки, а дров нет.

- О! Оправдался, благодетель. А деньги тогда зачем брал?

- На коврижки, - смущенно ответил Пашка.

- Нехорошо это, Паша. Сначала дрова, потом огороды, а потом... потом превратишься в мелкого жулика, потом - в крупного. Приедет отец с фронта, а ты в тюрьме. Каково ему будет?

Пашка молчал.

- Плохо ему будет, Паша. Потому плохо, что отец твой, по сути, воюет с теми же бандитами, которые страну у нас украсть хотят. И тебя у отца украсть, и брата твоего, и маму твою. Вот он, отец твой, победит этих бандитов, приедет домой, а у него сын Паша - бандит. Понимаешь?

- Я не бандит.

- Да, пока не бандит. А что делает бандит? Он у людей заработанное отнимает или из общего достояния нашей страны ворует. Страна становится слабее, ее и победить легче. А вы гранаты взрываете, из самодельных пушек стреляете. И куда? В фабрику нашу стреляете, которая нашим бойцам на фронт продукты питания готовит. Не стыдно?

Пашка молчал. Он обдумывал слова директора.

- Ты отцу письма пишешь?

- Написал... два.

- А что ты там написал?

- Чтобы он бил фашистов, а я буду хорошо учиться.

- Молодец! А знаешь, что такое хорошо учиться? Это в первую очередь учиться правильно жить, своим трудом жить, а не за счет других. Тогда и гордиться можно. Тем гордиться, что ты честный человек. Ну, и конечно, в школе на "отлично" или в крайнем случае на "хорошо" учиться. Понятно?

- Понятно.

- А еще, когда папка с фронта приедет, он спросит тебя: "А как ты помогал маме и своему младшему брату в эти трудные годы?" И что ты ему ответишь? Что тебя по два-три дня по городу ищут. Мать убивается, переживает за тебя. Братику дома одному страшно, а ты? Так что, Паша, ты уже большой стал, пора совсем взрослым становиться. Ну, что скажешь?

Пашка засопел. Он представил себе, как отец расстраивается по поводу того, что он, Пашка, такой вот хулиган. И ему очень захотелось заплакать. Но он выдержал, и только пробубнил себе под нос:

- Я больше не буду.

- Верю, Паша, верю. А теперь иди и попроси прощенья у мамы за горе, которое она пережила, узнав, что тебя чуть-чуть не забрали, только теперь - не в тюрьму, а в НКВД за баловство с опасным огнестрельным оружием. А вот это, - и он передал Пашке шоколадку, - передай своему младшему брату Юре. Он ведь тоже за тебя переживал. А мы с тобой еще встретимся. Ладно?

- Ладно.

Пашка вышел от директора красный, как рак, и опять чуть не расплакался в объятьях матери. Но удержался.

Вечером, когда Юрка уже съел шоколадку и облизал обертку, к Пашке заявился Виталька Маркелов.

- Пашка, на склад чего-то привезли. Пойдем?

- Нет, Виталька, я сегодня никуда не пойду. И, может быть, вообще больше туда не пойду.

- А чего же ты делать будешь?

- Уроки учить буду. Матери обещал.

Обещание надо было выполнять. И Пашка все меньше пропадал на улице. Если раньше он не знал, что такое учить уроки, то теперь все чаще младший братик Юрка с любопытством наблюдал, как Пашка сидит над решением какой-нибудь задачи или читает что-то интересное.

В классе Пашка сидел за одной партой со своим неразлучным товарищем Васькой Софроновым. Васька учился на тройки и очень часто списывал у Пашки решение примеров по арифметике. Жил он в одной из десяти комнат деревянного барака Мраморных домов вместе со своей больной матерью и братом, который был на несколько лет старше, работал на заводе токарем и был единственным кормильцем в семье. Мать у Васьки была низкого роста, худая и все время ходила согнувшись. Лицо ее было круглое, морщинистое, глаза узкие, нос маленький. "Как чукча", - подумал Пашка, когда первый раз зашел к Ваське в гости.

Жила семья не то чтобы бедно, а совсем-совсем бедно и, если бы не брат Петька, единственный кормилец, который, кажется, умел делать все, то Васька все время ходил бы в ботинках, просящих каши, и был бы все время голодным. Заплатанные рубашку и штаны Васька носил и зимой, и летом уже не первый год. Что касается питания, то все вокруг питались одинаково в соответствии с нормой, выдаваемой по карточкам. Картошка, капуста, морковь с земельного участка, хлеб по триста-четыреста грамм на человека в день, деликатесы по карточкам в виде сахара, жиров в количествах, достаточных для поддержания жизни.

Те, кто работали на макаронной фабрике, имели возможность, во-первых, съесть на работе кое-что белое и пышное, изготовленное на территории фабрики, а во-вторых, так же, как хомяки умудряются за щекой притащить к себе в нору продукты питания, так и рабочие находили места под мышками, где можно протащить полуфабрикат для дома. Поскольку мать у Пашки работала на фабрике лаборанткой, то все, что оставалось от фабричных анализов, оказывалось на праздничном столе. Пашка имел возможность утаить от матери несколько кусков высушенного теста и принести их в Васькино семейство. Для них это был праздник, и поэтому они с радостью ждали Пашкиных подарков.

Рядом с комнатушкой семейства Софроновых была комнатушка еще одного товарища Ария Лихвора. Арька был неудержимый фантазер и хулиган. По дисциплине у него всегда было плохо или, в крайнем случае, посредственно. Учиться он не хотел, хотя при желании мог бы быть среди лучших учеников. Когда ко всему этому добавились постоянные пропуски школьных занятий, а потом он и вообще забыл ходить в школу, его просто-напросто отчислили. Пашка с Васькой пришли к нему домой и стали уговаривать вернуться в школу. Но Арька, узнав о своем отчислении, даже обрадовался. Отца у Арьки не было, а мать, сама не имеющая начального образования, не обратила на это событие никакого внимания.

- Нечего дурака валять, - говорила она, - чтобы выжить, надо работать.

Что касается Пашки, то он, несмотря на свою природную неусидчивость и тягу к свободе, все-таки ни за что не бросил бы учебу. Во-первых, это было интересно, а во-вторых, он помнил слова отца: "Что бы ни было, надо учиться, не отбивайся от школы и помогай маме". Не отбиваться от школы получилось, а вот как помочь маме, он, признаться, не знал. Ведь мама почти все время находилась на работе.

Так прошел еще один учебный год и, наконец, ему и Ваське, как и всем ученикам класса, выдали справку об окончании начальной школы с отметками хорошо и отлично.


Блокадник из Ленинграда


Наступило лето 1944 года. Пашке уже исполнилось двенадцать лет, и он считал себя почти взрослым. Появились люди, пережившие блокаду в Ленинграде. На них страшно было смотреть. Одного такого двенадцатилетнего блокадника макароновские мальчишки увидели, когда он ел полбуханки хлеба. Хлеб был старый, сыпался крошками, и он собирал эти крошки в горсть и ел не то чтобы с аппетитом, а усердно поглощая один глоток за другим. Лицо у этого блокадного мальчишки было каким-то серым, землистого цвета, щеки впалые, шея тонкая, губы обхватывали следующую порцию хлеба, и она пропадала во рту. Он не ел, он насыщался. Макароновские мальчишки окружили блокадника и с интересом наблюдали, как он поедает этот хлеб.

- Стой, - сказал Пашка, - подожди жрать всухомятку. Мы тебе сейчас рыбного супу принесем.

Блокадник согласился, и через пятнадцать минут он уже уплетал рыбный суп, принесенный Пашкой и котлету с картошкой, которые принес Фелька.

- Тебе чего, кроме хлеба больше ничего не дают? - спросил Фелька.

- Дают. Только я никак наесться не могу.

- Тебе молока надо и сыру американского, - сказал Пашка, - приходи к нам, мы тебе поможем.

Помогать пришлось недолго. Блокадников увезли куда-то в район, поближе к природе, ягодам, грибам, коровам, телятам, к молоку, маслу, мясу и прочим сельским благам.


Скрипуля


Основой существования людей было то, что выращивалось на небольших земельных участках, а также то, что выдавалось из государственных резервов по карточкам. На участках выращивалась в основном картошка. Некоторые, в этих делах более грамотные, выращивали капусту, морковь, огурцы, свеклу и даже помидоры. За годы войны народ понял: война - это голод. К осени вся земля между Арзамасским шоссе и обрывом к Оке с одной стороны и далеко, далеко за макароновскими бараками - с другой зазеленела дарами природы. Бугорки, пригорки, склоны гор и лесные поляны преобразились, превратившись в картофельные поля.

Деревенские бабушки собирали грибы, ягоды, кто-то ловил рыбу, некоторые умельцы научились собирать сладкий березовый сок. Но в городе люди не могли в полной мере воспользоваться этими возможностями. Они работали на заводах и фабриках, не успевая в промежутки между сменами отоспаться. Особенно голодно было весной, когда продукты прошлогодней заготовки иссякали, а до следующего урожая было далеко.

Однажды Пашка увидел, как из магазина вышла девчушка с целой буханкой хлеба, только что полученного по карточкам. Навстречу ей, хромая, шел изможденный, тощий, но еще не старый мужчина. Руки у него были черные, то ли в машинном масле, то ли в саже. На лбу тоже сохранились остатки этой рабочей грязи. Взгляд его упал на буханку хлеба в руках девчонки, и оторвать этот взгляд он уже не мог. Девочка, почувствовав неладное, хотела повернуться и убежать, но было поздно. Мужчина схватил буханку и посмотрел на девочку. В глазах отобразилось какое-то двойственное чувство: с одной стороны - жалость, с другой - жажда, желание отобрать хлеб. Он своими грязными руками отломил от буханки кусок и вернул буханку девочке. Та схватила ее и побежала, а мужчина тут же с жадностью стал есть краюху хлеба.

"Одинокий, - подумал Пашка, - таким вдвойне тяжело. Весь день на работе, а дома никого нет и жрать хочется".

Главный продукт - хлеб - выдавался в магазине, расположенном в макароновском жилдоме. По рабочей карточке работающим полагалось четыреста грамм в день, неработающему иждивенцу - триста. Некоторым рабочим выдавались карточки на пятьсот грамм в день. Другие важные продукты, например сахар, выдавались по продуктовым карточкам один раз в месяц. Но сахару не хватало, и хозяйственники изворачивались, отоваривая иногда талоны на сахар чем попало, в том числе и красным крепленым вином, потому что вино тоже сладкое. По талонам на жиры часто выдавалось подсолнечное масло. Для приобретения промтоваров: обуви, другой одежды - выдавались ордера, но они были настолько редким явлением, что люди не надеялись на эту благодать.

Люди терпеливо ждали, когда созреет второй хлеб - картошка, и потерять в это время хлебную карточку означало голод, страшнее которого, кажется, на свете ничего не было.

Однажды утром мать дала Пашке десять рублей, хлебные карточки на первую декаду июня и ушла на работу. Пашка выскочил на улицу, заглянул в магазин, увидел там большую толпу людей, стоящих в очередь к хлебному прилавку, и убежал на откос, к реке, где уже собрались макароновские для обсуждения важнейших мальчишеских мероприятий сегодняшнего дня.

Договорились встретиться, когда солнышко будет над головой, после чего Пашка вместе с Колькой Караванрвым, Васькой Софроновым и Виталькой Маркеловым вернулся к жилдому. Надо было кормить Юрку, а для этого проторчать в очереди за хлебом.

Когда подходили к магазину, увидели лихорадочно бегающую около входной двери в магазин Скрипулю. Кто первый назвал десятилетнюю девчонку Скрипулей, никто не помнил, но это прозвище настолько крепко прилепилось к худенькой, белокурой девчонке, что настоящее ее имя было напрочь забыто, как будто его никогда и не было.

Вообще макароновские, да и бараковские девчонки жили своей жизнью, которая никак не пересекалась с мальчишеской. У них были свои игры: скакалки, догонялки. При приближении мальчишек они прекращали свою беготню, щебетание и перешептывались между собой в ожидании: чего еще можно ожидать от этих хулиганов.

Если подруги Скрипули весь день были заняты играми, то ей приходилось много времени уделять своему маленькому брату Сереге. Тому было всего два года. Однажды, пока Скрипуля допрыгивала свою скакалку, двухлетний Серега, как матрос во время шторма, вышагивал около подъезда, постепенно приближаясь к запряженной в телегу лошади. На этот раз он был абсолютно лысый. Наверное, только что обстригли. Солнышко стояло в зените и нещадно разогревало голову Сереги. Вдруг Пашка увидел, как лошадь, нагнувшись к Сереге, шлепает верхней губой по его лысой голове. Пашка, который стоял тогда ближе всех к Сереге, бросился и выхватил его из под лошадиной головы.

Все, кто находился рядом, были поражены. Что она хотела? То ли по матерински остудить разогретую Солнцем голую голову Сереги, то ли раскусить ее своими огромными зубами? Так или иначе, когда Скрипуле рассказали этот эпизод, она немедленно утащила Серегу домой, а потом часто таращила на Пашку глаза, не зная, как отблагодарить его.

Обычно голос у Скрипули переливался какой-то трелью, а когда она смеялась - звенел, как колокольчик. Сейчас она охала, ахала, продолжая что-то искать у входа в магазин. Потом вбегала в открытую дверь и через несколько секунд выбегала. Убедившись в бесполезности поисков, она, побледневшая, обессиленная, упала на колени, некоторое время бессмысленно смотрела в одну точку, ничего не различая перед собой, и наконец, уронив голову на грудь, разрыдалась каким-то надрывным, исходящим из глубины ее хрупкого тела, голосом. Пашке стало не по себе от этого вырывающегося из глубины души плача. Когда мальчишка плачет, все просто. Значит, ему больно. Ну и что? Поболит, поболит и пройдет. Подерет глотку и перестанет. А вот девчонки плачут как-то по-другому. Они не глотку дерут, а душу.

Вокруг стали собираться взрослые, кто-то сбегал в проходную фабрики и вызвал с работы ее мать. К моменту появления матери толпа выяснила, что Скрипуля потеряла хлебные карточки на первую декаду. Три человека: мать, дочь и маленький двухлетний братик - оставались без хлеба на десять дней. Появившаяся вскоре мать уже знала, что произошло, - кто-то по дороге рассказал. Она сама была ошарашена известием, но главной ее задачей сейчас было успокоить Скрипулю и увести ее домой. Толпа стала расходиться. Пашка увидел среди зевак Юрку.

- Ты чего выбежал?

- А я с балкона увидел.

- Чего ты увидел?

- Сначала ее видел, как она бегала, потом тебя.

- Понятно. Сейчас купим хлеба и пойдем домой завтракать.

Из магазина вышел Виталька Маркелов:

- Я поглядел. Нет там никаких карточек.

- Кто-нибудь нашел, - сказал Пашка.

- Не, - отрицательно помотал головой Виталька, - вытащили. Рот разинула, у нее из кармана и вынули.

Ребята разошлись. Пашка встал в очередь за хлебом, получил половину большой буханки, и они с Юркой ушли домой.

После завтрака, состоящего из куска хлеба, напичканного отрубями, двух картофелин в мундире и чаю, Пашка собрался уходить, но происшествие у магазина не давало ему покоя.

- Юрка, а кого из знакомых ты еще видел?

- Я вас всех видел.

- Нет, до того, как Скрипуля забегала около магазина. Может, кто-то что-то нашел?

- Нет, никто ничего не нашел.

- А кто заходил в магазин или выходил?

- А-а, Латыш зашел, а потом к вам побежал.

- А еще кто?

- Еще этот... Чугун. Выбежал и побежал за угол.

- А еще?

- Дяди, тети входили. А потом она выбежала. Я увидел тебя и спустился.

"Значит, Чугун выскочил, - подумал Пашка, - и убежал за угол".

Чугун был неприятным подростком. По натуре он был трусливым, и все время вытирал рукавом сопливый нос. Как-то само собой получилось, что Чугун оказался вне группы макароновских мальчишек. Он был сам по себе. И не по причине отторжения коллективом, а по собственной воле. У него были свои личные интересы, которые он скрывал.

Однажды под влиянием этих "интересов" он выбрал момент, когда все были на работе, забрался в коммунальную квартиру на пятом этаже и попал в комнату, где жила Пашкина семья. Каким-то сверхестественным чутьем он нашел под матрацем семейные сбережения и хотел, было, уже ретироваться, но в это время появился Пашка. Он сразу все понял, взял Чугуна за шиворот, выволок на балкон и сказал:

- Видал, как птички летают? Сейчас полетишь прямо на тот свет.

И Чугун вывернул все свои карманы. В них ничего не было. Пока Пашка в нерешительности топтался, Чугун бросился бежать, но не успел. Получив подножку, он двинулся лбом в дверь. На одном ботинке Чугуна Пашка заметил развязанный шнурок.

- Снимай ботинок! - глядя ему прямо в глаза, приказал Пашка.

Чугун нехотя снял ботинок и, съежившись, засопел сопливым носом. В ботинке были деньги. Наглость Чугуна так разозлила Пашку, что он бил его его же ботинком по башке, по носу, по шее. Потом открыл дверь и дал ему ускоряющего пинка. Вслед полетел злосчастный ботинок.

Пашка вспомнил все это и подумал: "Там, где Чугун, жди мерзости. Я тебя поймаю, гад. Выкупить хлеб за сегодняшнее число он, конечно, попросит кого-нибудь из своих знакомых, а вот продавать его будет сам - такой делиться не будет. И искать его надо на рынке".

План на сегодняшний день менялся. Пашка собрал ребят, кто подвернулся. А подвернулись Фелька Чулков, Васька Софронов, Виталька Маркелов, Латыш, и Колька Караванов.

- У меня есть подозрение, что карточки у Скрипули стащил Чугун. Сейчас он будет продавать хлеб на Средном рынке. Что будем делать?

- Ловить, - предожил Фелька.

- А может он сегодняшнюю норму сожрал, - усомнился Виталька.

- Или разделил дома, - добавил Латыш.

- Нет. Чугун не такой, чтобы делиться, - возразил Пашка, - а сожрать килограмм хлеба - пузо лопнет. Продавать здесь опасно, Чугун будет продавать на рынке.

Решено было ловить.

- Латыш остается здесь и ждет, - объяснял Пашка, - когда Чугун появится на остановке трамвая, садись в другой вагон и смотри, куда он пойдет. Иди за ним. Фелька встанет у входа в рынок. Мы будем на толкучке. Там ты нас и найдешь.

Через полчаса все были на Средном рынке. Фелька занял свой пост у входа. Остальные распределились по углам толкучки. Топтались часа два. Уверенность в правильности решения постепенно пропадала. У Пашки заныло где-то внутри. "Неужели не поймаем? Ничего. Сегодня не выловим - завтра опять будем ловить. Рано или поздно поймаем". Прошло еще полчаса, подошел Виталька:

- Пора уходить. Если спер, значит сожрал.

Вдруг, как чертенок из поддувала, выскочил Латыш.

- Он там. В торговые ряды пошел. За ним Фелька идет.

Быстро сгруппировались и побежали к торговым рядам, где за длинными деревянными прилавками стояли торговки, предлагая всякую деревенскую снедь: масло, яйца, молоко, овощи. Нашли Фельку.

- Вон он, - показал Фелька на Чугуна.

Чугун подошел к женщине, торгующей коврижками, вынул полбуханки хлеба и стал о чем-то разговаривать с женщиной. По-видимому, предлагал купить хлеб. Пашка вплотную подошел сзади к Чугуну.

- Всего сотня, - торговался Чугун, - а я у вас две коврижки куплю.

- Ничего ты не купишь, - сказал Пашка, - мы милицию вызвали. Сейчас тебя, вора, заберут.

Чугун ринулся бежать, но его окружила группа ребят. Тогда он выхватил опасную бритву, раскрыл ее и уставился на Кольку Караванова. Полбуханки хлеба покатилась по земле.

- Эй! - крикнул Пашка.

Чугун резко развернулся в его сторону. Пашка видел раньше в руках противника и трость, и заточку, и кастет. Даже поджиг не вызывал у него такого животного страха, как опасная бритва, которая, казалось, без особой боли может располосовать на части.

- Спрячь бритву, - еле сдерживаясь, сказал Пашка, - утри сопли и подними хлеб. Иначе или мы тебя в грязь затопчем, или в детской колонии сдохнешь.

- Че надо? - визгливо спросил Чугун.

- Карточки давай, гаденыш, - ответил за Пашку Виталька, - у своих воровать начал? Удавлю!

В это время с краю торгового ряда раздались возгласы торговок: "Милицию, милицию зовите!" Чугун весь содрогнулся.

- Ну?! - сказал Пашка и протянул руку.

Чугун спрятал бритву, вынул из кармана карточки и отдал Пашке.

Шум в торговых рядах нарастал. "Бандиты, бандиты!" - раздавалось теперь со всех сторон. Пашка посмотрел на карточки, убедился, что все на месте, и сунул их в свой карман.

- Латыш, подбери хлеб, и тикаем.

Вечером Фелька отдал своей матери карточки и полбуханки хлеба. Мальчишки знали, что Фелькина мать - это абсолютно честная, стойкая и строгая женщина. Кроме того, у нее с Фелькой сложились доверительные отношения, как между двумя взрослыми людьми. Она верила Фельке и никогда его не ругала. Поэтому было решено поручить именно ей, вернуть утерянные карточки.

- Откуда это? - спросила она.

- Это Скрипуля потеряла, а мы... нашли. Надо вернуть.

- А почему сами не вернули?

- Так ведь подумают, что кто-нибудь из нас и украл.

Вечером в коммунальной квартире на третьем этаже всеобщее огорчение сменилось праздником. "Как это? - удивлялись соседи. - Нашли карточки и вернули?! Вот это мальчики!". Не ясным остался только один вопрос: зачем, найдя карточки, нужно было отоваривать их за сегодняшний день, а потом возвращать полбуханки хлеба, поваляв его предварительно в грязи?


Еще раз в четвертый класс


И снова осень, и снова в школу. Правда, теперь в другую, около площади Лядова, в пятый класс. Васька и Пашка должны были идти учиться в школу номер сорок восемь на Караваихе. Но это далеко, и Пашкина мамаша договорилась направить свое чадо с его товарищем Васькой в школу другого, Ждановского района, до которой было сравнительно недалеко от Макаронки. К сожалению, попали они в разные классы, но это ничего, зато школа одна. Начались занятия. Пашке очень понравилось учиться. Он впервые стал учить иностранный - немецкий язык. Литература, история древнего мира - все это было очень интересно. Прошел квартал, а Пашку так ни разу и не вызвали к доске. Ваську тоже. Может быть, потому, что они по привычке позволяли себе иногда пропускать неинтересные занятия?

Пашка только что написал отцу на фронт о том, что теперь учится в пятом классе в другой школе, что он будет учиться только на "хорошо" и "отлично", а ты, папка, бей фашистов. Пашка даже нарисовал отцу-артиллеристу пушку, из которой надо это делать. И вдруг по окончании первой четверти в класс вошла завуч школы и объявила Пашке, что он отчислен из школы за неуспеваемость. Не зная, радоваться ему или переживать, Пашка вышел в коридор и стал ждать перемены, когда можно будет встретиться с Васькой. Ждать пришлось недолго. Через несколько минут из своего класса выскочили трое, в том числе Васька, который радостно заявил, что его исключили из школы и тоже за неуспеваемость.

Началась свободная от каких-либо обязанностей жизнь, которая вполне устраивала Пашку. Но в душе он чувствовал какую-то обиду. Обиду за то, что его так бесцеремонно выкинули, не спросив, нравится ему учиться или нет. "Почему одним можно во Дворце пионеров, а другим нет, одним можно учиться, а другим нет?" - думал Пашка, и обида все глубже и глубже проникала в его душу.

Когда через несколько дней он рассказал матери об отчислении из школы, было уже поздно что-либо сделать. Тем не менее, мать сходила к директору школы и пришла злая и заплаканная.

- Они тебя и твоего Ваську выкинули, потому что вы из другого района. Наша школа Ворошиловского района на Караваихе.

Мать очень расстроилась, но смирилась. Она сама закончила только начальную школу. "Ладно. Пусть пойдет на следующий год в пятый класс в школу на Караваихе", - решила она.

"А чего же делать эту зиму? - думал Пашка. - Работать рано - не возьмут. Просто так болтаться, когда все учатся, - скучно". Захотелось снова в школу.

Однажды вечером к ним домой пришла учительница начальной школы, где Пашка этим летом закончил четвертый класс. Его дома не было. Были Юрка и мать.

- Здравствуйте, я Ксения Александровна, бывшая учительница вашего сына Павлика, - сказала она, - до меня дошли слухи, что двух наших бывших учеников отчислили из школы. Нам бы надо поговорить.

- О чем говорить-то? Выгнали и выгнали. Школа-то не нашего района. На следующий год в нашу пойдет.

- А за что отчислили?

- Да ни за что. Просто директор чистку устроил. От чужих освобождался.

- А формально за что?

- За неуспеваемость, говорят. Даже бумаги никакой не дали.

- Насчет бумаги, конечно, дело можно поправить. Официальный приказ-то есть, выписку можно сделать. Только она не поможет. Исключен за неуспеваемость, значит - год потерян.

- А что теперь делать?

- Видите ли, Евстолия Ивановна, вашему сыну нельзя срываться с учебы. Он у вас смышленый, ему обязательно надо продолжать учиться. Я верю вам, что он не виноват в том, что его отчислили. Но если он сейчас сорвется да попадет в нехорошую компанию - пропадет. Вся дальнейшая жизнь наперекосяк пойдет. В сорок восьмую школу его сейчас не возьмут, поскольку из одной уже отчислен за неуспеваемость. Если и возьмут, то только в четвертый класс. А в четвертый класс пусть лучше снова к нам идет. По крайней мере, при деле будет.

Когда Пашка пришел домой, то очень удивился, увидев бывшую свою учительницу мирно беседующую с матерью.

- Здравствуйте, Ксения Александровна.

- Здравствуй, Паша. Как дела?

- Хорошо, - неуверенно ответил Пашка.

- По школе не соскучился?

Пашка помялся немного и ответил:

- Соскучился.

- Вот что, Паша. У нас сейчас новая программа в четвертом классе. Уроки интересные. Приходи к нам снова, на следующий год пойдешь в сорок восьмую школу, а?

- А в эту, на площади Лядова?

- Нет. Туда лучше не ходить.

Так Пашка стал снова учиться в четвертом классе. Программа действительно изменилась. Ксения Александровна рассказывала про экватор, где всегда жарко, про Северный и Южный полюса, где всегда холодно, про два полушария Земли, на одном из которых расположены Северная и Южная Америка, а на другом - Азия, Европа, Китай, Индия, Африка и где-то далеко, далеко - Австралия. Рассказывала она и про Советский Союз, в котором все люди стали равны, про Конституцию СССР и про многое другое. Учиться стало интересней. Жалко только Васьки рядом не было. Он остался бездельничать.

Пашка был самым старшим в классе, но никто его не называл второгодником. Ученики помнили, что в прошлый год, когда они учились в третьем классе, он успешно окончил начальную школу, а потом опять вернулся. Когда его спрашивали, зачем он снова учится в четвертом классе, он спокойно отвечал: "Ксения Александровна позвала, чтобы не бездельничал".

На первом уроке по истории СССР Ксения Александровна раздала книжки. Их было мало, и поэтому пользоваться ими приходилось по очереди. Пашку очень удивило - многие портреты в этой книжке были зачернены какой-то краской. Часть текста тоже была замазана, но, тем не менее, ученики узнали, что на этих замазанных портретах были изображены маршалы Тухачевский, Егоров, Блюхер и другие полководцы. Только они потом оказались врагами. На уроках пения Ксения Александровна выводила учеников на сцену киноконцертного зала, и там они пели Гимн Советского Союза. Специально для школьников днем в клубе иногда показывали интересные кинофильмы: "Цирк", "Вратарь". Особенно мальчишкам понравился кинофильм "Александр Невский" и "Чапаев".

По вечерам в клубе показывали кино для взрослых. Зал заполнялся военными, и ребят туда не пускали. Но очень хотелось проникнуть. Известно, что чем больше хочется, тем больше проникающая способность. И решение нашлось. Вход в клуб был со стороны Арзамасского шоссе, там же была и касса. Посетители попадали сначала в широкий длинный коридор с раздевалкой по правую сторону. Слева - входные двери в кинозал. Если пройти по коридору до конца, посетитель попадал в большой зал, где иногда играл духовой оркестр, а в праздники даже организовывались танцы для служащих и рабочих Тобольских казарм. Повернув налево, можно было попасть в курительную комнату и в туалеты. Из окна курительной комнаты взору открывался вид на стадион, за которым правобережье реки Оки обрывалось крутым откосом. Это была противоположная, не просматриваемая сторона клуба. При выходе из курительной комнаты можно было повернуть направо и теперь уже по узкому коридорчику попасть во вспомогательные помещения. Там были гримерные, технические помещения, но самое главное - там был вход на сцену, откуда заезжие и доморощенные артисты с веселыми улыбками выскакивали на сцену.

Неудержимая творческая мысль привела ребят к простейшему решению. Во время одного из дневных посещений защелка форточки в курительной комнате была открыта, форточка для видимости прикрыта, и вот вечером, когда зазвучали звуки показа обязательного для просмотра журнала, мальчишки один за другим проникли через форточку в туалет. Правда, не все. Попытки крупного Гомзы не увенчались успехом. В форточку пролезла только его голова, да и то с трудом. Ясно было, что животу и тому, что ниже живота, не удастся даже застрять. Оно было явно крупнее возможностей форточки.

- Ладно, Гомзак, - так прозвали Гомзу, - мы тебе потом расскажем.

Из туалета группа ребят прошла по узкому коридору мимо хозяйственных помещений и... вот она - сцена, отделенная от зрительного зала огромным экраном. Нырнув за складки занавеса, мальчишки на полусогнутых вышли к экрану с другой стороны от зрителей и стали наблюдать. Изображение было какое-то бледное, не то, что с той стороны. Кроме того, приходилось крутить головой направо и налево, чтобы увидеть, что там происходит. Экран был слишком близко. Но самая главная неприятность подстерегала ребят совсем с неожиданной стороны. В самой глубине сцены, где они расположились, было много пыли. И вот когда на экране строгий папа, глядя в упор на своего непутевого сына, произнес: "Ну, скажи чего-нибудь. Чего молчишь? Скажи, ну!" Наступило молчание. И в это время Мишка Рослов смачно чихнул. На первых рядах кто-то гоготнул, Пашка, как самый старший, схватил Мишку за шиворот и зашептал:

- Ты что, с ума сошел? Заткни нос или выбирайся отсюда.

Тот схватился за нос и выпучил глаза.

- Смотри, как бы с другой стороны не вылетело, - погрозил Пашка.

На первый раз обошлось. Билетерше показалось, что чихнул кто-то на первом ряду. Процесс просмотра вечерних сеансов был отлажен, и даже Гомза теперь посещал специальные ложи с другой стороны экрана. Для него специально пришлось открывать, а потом закрывать створки окна.

Когда приезжали заезжие артисты, зрительный зал набивался до отказа семьями работников Тобольских казарм. Некоторые дети с папами и мамами тоже получали возможность занять места в зале, согласно купленным билетам. Но купленные билеты стоили дорого, и многие мальчишки не могли себе позволить это удовольствие. Пришлось напрягать неограниченные умственные способности, чтобы изобрести что-нибудь оригинальное.

И выход опять был найден. На уроках рисования и черчения самым лучшим учеником был Гомза. На одном из уроков Ксения Александровна поставила на стол графин и дала задание ученикам нарисовать его. У каждого графин получился по-разному, но никак не напоминал тот, который стоял на столе. И только у Гомзы этот графин оказался настолько красивый, что выглядел на листе бумаги даже лучше, чем тот - на столе. А треугольники, квадраты, кубы и другие фигуры на уроках черчения он вычерчивал - глаз не отведешь. Ксения Александровна рекомендовала родителям Гомзака направить его в художественное училище. В ответ Гомза в своей тетрадке нарисовал ее с указкой в руке у доски и с улыбкой на лице.

Кто-то из ребят в свою очередь рекомендовал Гомзе нарисовать билет на концерт. И вот, когда у входа в клуб появилась долгожданная афиша и в кассе появились билеты на завтрашнее представление, Гомза торжественно положил на парту два билета и спросил:

- Который настоящий?

- Вот этот, нет, вот этот, - начали спорить мальчишки.

Не придя к единому мнению, уставились на Гомзу.

- Оба поддельные, - объявил тот.

- А настоящий где?

- Настоящий у Нины Морозовой. Специально мне принесла. Сколько рисовать?

- Рисуй десяток, не пропадут, - ответил Пашка.

Настоящий билет был широкий. В нем было много всего напечатано. Особую трудность представляло для Гомзы выписывать мелким печатным шрифтом какие-то непонятные слова про Комитет культуры, про Московский театр и еще про что-то. Все это было напечатано в узких полосках сверху и снизу билета и никак не убиралось в строчку на поддельном билете.

- Гомзак, плюнь на это, - посоветовал Пашка, - лишь бы внешне было похоже. Давай здесь напишем что-нибудь понятное.

- А что понятное?

- Напиши, например: "Как ни старайтесь, все равно пройдем бесплатно. Потому что нам тоже хочется". Или еще чего-нибудь, что в голову взбредет. Главное, чтобы центральная часть и отрывной контроль были похожи.

Так и решили.

Вечером мальчишки один за другим, пропуская перед собой по два-три человека, проникли в зрительный зал и, распределившись по нему, наслаждались представлением. Так творческая мысль и талант художника определенное время способствовали эстетическому воспитанию мальчишек. До тех пор, пока одна из билетерш не заметила, что оторванные части билетов с надписью "Контроль" почему-то выполнены на разной бумаге. Светло-розовой бумаги у Гомзы под рукой просто не оказалось.


Конец войны


9 мая 1945 года Пашка играл в "чику", когда кто-то крикнул с балкона:

- Ур-ра-а! Война окончена!

На улицу высыпал народ. Все ликовали, целовались, плакали от счастья. Пашка побежал домой. Мать еще не пришла с работы. Юрка где-то гулял. В соседней комнате раздавались рыданья. Это тетя Клава рыдала навзрыд. Она недавно получила похоронку. Военкомат своим письмом извещал тетю Клаву, что дядя Матвей погиб смертью храбрых. Прошло немного времени, и тетя Клава забылась, и вот теперь она снова разрыдалась. "Да. Трудно получать посмертную, - подумал Пашка, - еще трудней получать ее перед самым концом войны". Пришла мать, потом Юрка, стали приходить соседи, и в коммунальной квартире на пять семей сам собой организовался праздник с вином, американской тушенкой для взрослых, сиропом и пирожками для детей. Тетю Клаву все по очереди успокаивали, и, выпив немного вина, она поддалась общему ликованию и заулыбалась сквозь слезы.

В районе Макаронки появились пленные немцы. Они свободно бродили по городу и, протягивая руки, просили:

- Брод, брод, - предлагая за хлеб кусочки сахара, которые им выдавали.

Пленные немцы восстанавливали то, что разрушили. Но не только. Те, кто просил хлеб, строили дома. Это были малоквалифицированные рабочие. Они были тощие, выглядели несчастными и какими-то приземленными. Злость, которая кипела при слове "фашист", "немец" у всех, кто потерял на фронте своих родных и близких, как-то пропадала при виде этих бывших совсем недавно бравыми солдатами фашистской Германии, а теперь поверженных, серых и поникших. Находились бабушки, которые, глядя на этих опустившихся людей, помогали им продуктами. Говорили, что на заводах, в институтах работали специалисты-инженеры. Они получали зарплату не меньше наших и жили не хуже. Правда, далеко от своих родных. Ну, так что поделаешь, сами полезли.


В школе на Караваихе


Как и было запланировано, в пятый класс Пашка пошел учиться в школу номер сорок восемь на Караваихе. Школа была большая. В классах были одни мальчишки. Для девчонок была другая школа. Порядки, царившие здесь, поначалу удивили Пашку. В том классе, куда попал Пашка, было два "главаря" - Миша и Кыля. Почему Колю называли Кыля, Пашка не понимал. Наверное, Кыле это нравилось. Хулиганы оба были отъявленные. Однажды они пустили в класс слезоточивый газ. У учеников потекли слезы. Вошла учительница математики Анна Ивановна. Она была классным руководителем.

- Перестаньте сейчас же притворяться, - потребовала она, - домой захотелось?!

Ей показалось, что ученики договорились сорвать урок и притворились плачущими. Через минуту она прослезилась сама. Только теперь она поняла, что урок все-таки сорван. Надо было проветривать помещение. Иногда учителя вынуждены были приглашать на урок директора Перлого. Фамилия у директора была другая, а Перлый - прозвище, которое ему дали ученики. Прозвали его так потому, что он однажды в праздничном выступлении не выговорил букву Р и сказал: "Да здгавствует пехгое мая!". Пашка не знал этого и по простоте душевной считал, что Перлый - это фамилия.

Так вот, этот Перлый входил в класс всегда с длинной трехгранной линейкой в руках. Тотчас воцарялась тишина. Ученики побаивались директора, потому что нарушитель тишины сначала ощущал легкое постукивание этой линейкой по головке, а если это не помогало, частенько получал по башке. Больше всех доставалось Мише, потому что заставить угомониться его иногда не помогала даже эта трехгранная линейка.

Ученикам каждый день выдавали пятьдесят граммов хлеба, а иногда даже четвертинку белой булочки. Однако, казалось бы, простая процедура получения этого кусочка Мишей и Кылей вскоре была сильно усложнена.

Вот открывается дверь, входит девочка, которую мальчишки прозвали буфетчицей, и несет на подносе долгожданное угощение. Раздается дикий вопль одного из этих заводил:

- Шарава!!!

Ученики бросаются к подносу, чтобы успеть схватить как можно быстрее и как можно больше. Буфетчица бросает поднос и с ужасом наблюдает выросший перед ней букет из торчащих кверху ног. Когда процесс "раздачи" заканчивался, ученики разбегались по местам, сжимая в своих кулачишках то, что досталось, а на подносе оставалось множество крошек, представляющих собой по весу треть того, что было принесено.

Пашка тоже привнес техническое совершенствование в школьный быт. Он изготовил "бабахалку" и принес ее в класс. Она представляла собой загнутую и сплющенную с одного конца медную трубку, начиненную серой со спичек. В трубку вставлялся согнутый под прямым углом гвоздь. При ударе гвоздя по начинке трубки под действием специальной резинки происходит возгорание серы и раздается "бабах!"

Вадим Альбертович, учитель литературы, человек, отличался от других тем, что перемещался по коридорам как-то непривычно плавно, здороваясь, кивал головой подчеркнуто вежливо как своим коллегам, так и ученикам, и от него всегда пахло духами. Он никак не мог заставить неугомонный класс полюбить литературу так, как, по-видимому, полюбил ее сам.

И вот однажды, войдя в класс, он, не обращая внимания на шум и гам развеселившихся в перемену учеников, подошел к окну и проникновенно начал декламировать стихи. Они были непонятные. Наверное, он читал их в старших классах, и они произвели там впечатление. Заканчивались стихи словами "Карету мне, карету!" Так вот, когда он читал эти стихи, класс примолк. И не потому, что стихи были проникновенными, а от неожиданности. С ними еще никто так не разговаривал. В наступившей тишине, наполненной возвышенными звуками стихов, раздался возглас Кыли:

- Сдвинулся! Слейте ему на голову!

Класс захохотал, но учитель упрямо декламировал, рассчитывая разбудить в детских душах ощущение прекрасного. Пашке стало стыдно за учителя, за весь класс, за себя и за то, что он свидетель всего этого. Он вообще считал верхом неприличия копаться в чужой душе. А тут взрослый человек распахнул настежь душу, а они, нежданно-негаданно оказавшиеся в роли наблюдателей этого бесстыдного раздевания, оскверняют ее, эту раскрытую душу, обидным для учителя хохотом. Он полез зачем-то в карман. Из него выпала "бабахалка". Пашка положил ее на парту и снова полез в карман. В это время Миша подскочил с задней парты, схватил "бабахалку", взвел ее, и, когда прозвучали последние слова учителя: "Карету мне, карету!", когда он повернулся к классу, читая по глазам, какой эффект произвело его чтение, в это время и бабахнуло. Учитель побледнел, сел на стул и долго-долго глядел совершенно пустым взглядом в журнал. Потом встал и вышел из класса.

- Держись, сейчас Перлый придет! - крикнул Кыля.

Действительно, в класс в сопровождении учителя литературы вошел директор.

- Кто принес в школу огнестрельное оружие? - строго произнес он.

Класс молчал.

- Будете сидеть здесь до тех пор, пока не признается тот, кто стрелял. Не признается - вызову милицию.

Класс стал перешептываться, посматривая на Мишу. Учитель литературы видел, кто "стрелял", но молчал. Ему хотелось, чтобы Миша признался сам. И Миша встал.

- Ну, я бабахнул, - пробурчал он себе под нос.

- Дайте мне оружие, - приказал директор.

- Это не оружие, - встал и произнес Пашка, - это спичечная "бабахалка".

Директор взял у Миши "бабахалку" и стал удивленно рассматривать ее.

- Кто изготовил?

- Я изготовил, - ответил Пашка, - у нас на Макаронке у всех такие "бабахалки". Они совсем безвредные.

- Безвредные? - обратился к нему директор. - А урок литературы срывать! Это что, по-вашему, полезно?

- У меня случайно получилось, - начал оправдываться Миша. - Я у него с парты взял и нечаянно нажал на резинку. Она и грохнула.

- Понятно, - сказал директор и сунул "бабахалку" себе в карман. - Сегодня весь класс после уроков пойдет в мызинскую столовую. Там для вас приготовили усиленное питание. Будете ходить каждый день. А вы, - директор показал на Мишку и Пашку, - в большую перемену ко мне. Продолжайте урок, - обратился он к учителю.

Ученики как-то сразу присмирели и больше не мешали ему заниматься своим делом - учить. Урок был о стихах. Учитель читал стихи Пушкина, Лермонтова, Стальского. Стихи Пашке понравились. Судя по молчаливым, сосредоточенным лицам учеников, им тоже.

В большую перемену директор, занятый неотложными делами, коротко отчитал Пашку и Мишу. Пашке он сказал, что увлекаться взрывоопасными игрушками нельзя - можно попасть в исправительную колонию.

- А мы хотим, - продолжал директор, - чтобы вы стали инженерами, художниками, летчиками, танкистами. А для этого надо учиться, хорошо учиться. Ясно?

- Ясно, товарищ Перлый, - ответил Пашка.

Директор вздрогнул и уставился на Пашку.

- Новенький, меня Михаилом Львовичем зовут или товарищем директором, а Перлым это вы меня так назвали.

Когда вышли из кабинета, Миша давился от хохота.

- Пашка, я думал, он об твою башку свою линейку сломает за Перлого. Ты че, не знал, что ли, что это прозвище.

- Нет, откуда мне знать? Все говорят Перлый, Перлый. Вот я и бухнул.

После уроков всем классом отправились в столовую, напротив завода имени Ленина. Кормили учеников супом с килькой и картошкой с рыбой. Даже третье было - сладкий кисель.

- Это чего в киселе? Сахарин?

- Ты что! Настоящий сахар, - утвердительно произнес Миша. - Тебе же сказали - усиленное питание.

После этой истории с "бабахалкой" он считал себя товарищем Пашки.

Вечером человек десять из класса, включая Пашку, Кылю, Мишу, пошли на Мызу в кино, в клуб имени Кринова. В зал набилось много детей. Все после школы. По окончании кинофильма в нем поднялся гвалт, толкучка. Выходная дверь на улицу была одна. В ноги Пашке кто-то паснул маленький портфельчик. Пашка отфутболил его дальше, полагая, что участвует в безобидной игре. Вдруг он увидел искаженное горем личико девочки-превоклашки. На ее лице отражался почти ужас. Кто-то из мальчишек выбил ногой из рук девочки маленький портфельчик. Портфельчик оказался на полу. Другой мальчишка пнул его дальше, потом портфель был перепасован так, что его уже не было видно.

Это была не игра. Это была первая в жизни трагедия девчонки. Она лихорадочно искала глазами свой портфель. Девочка только что вступила на этот неизведанный путь учебы в школе. Мама с трудом собрала ей необходимые книжки, тетради, порфельчик, и вот теперь все это в один миг куда-то пропало. Она плакала, бегала то в одну, то в другую сторону, не понимая, что портфель с ее школьными принадлежностями уже далеко, и найти его теперь не удастся.

Пашка нашел компанию мальчишек за клубом. Там делили "вещички". Портфельчик кто-то уже унес. Делили букварь, пенал с карандашами и ручками, с набором перышек, тетради с выведенными детской рукой буквами, ластик, чернильницу-непроливашку в матерчатом кисете с петелькой. Пашка подошел к мальчишкам и сказал:

- Огольцы, продайте все это мне.

- А тебе зачем? - удивились они.

- Надо.

- Сколько дашь?

- Тридцатку за все.

Ребята переглянулись.

- Бери.

Пашка взял у них все, что осталось от разграбленного портфеля. В это время подошли Кыля и Миша.

- О! Толкнем на рынке, - обрадовался Кыля.

- Нет. Я сам это купил за тридцатку.

- А тебе-то зачем? Это же первый класс.

- Надо, - коротко ответил Пашка.

- А у кого купил?

- Вон у тех, - и Пашка показал на группу мальчишек.

- Что?! Щас я им дам, - свирепо гаркнул Миша, - наших грабить!

Он вместе с Кылей устремился к счастливой от удачной сделки компании мальчишек. Шум, гам, подзатыльники, пинки... и вот сияющий Миша возвращает Пашке его тридцатку.

- Держи свои деньги.

Пашка стушевался, но взял деньги и сказал:

- Вот что, давайте истратим их на троих. Морсу купим, например, конфет или коврижки.

- Не, - возразил Кыля, - лучше курево.

- "Дукат", "Север"? - спросил Миша.

- Не, самых дорогих - "Казбек".

"Казбек" так "Казбек", и вскоре три мушкетера держали в зубах самые дорогие папиросы. Правда, Пашка еще не научился курить, но баловался.

- А это все-таки куда? - спросил Кыля, показывая на завернутые в газету учебные принадлежности девчонки.

- Девчонку найду и отдам, - ответил Пашка.

Кыля и Миша удивленно уставились на него.

- Ты че, свихнулся? На тебя стихи подействовали? - спросил Кыля.

- Стихи? - ответил Пашка, - да, тоже подействовали. Я сам скоро стихи напишу.

Оба его товарища остолбенели.

- Как это?

- А так. Помнишь, как Лермонтов про смерть Пушкина писал, когда его на дуэли Дантес убил? А ведь его - Лермонтова - тоже на дуэли убили. Мартынов. Вот я про смерть Лермонтова и напишу.

- А ты что, тридцатку за девчонку отдал? Тебе всех, что ли, жалко? - спросил Миша.

- Нет, не всех. А девчонку жалко.

- Почему?

- Потому что она девчонка. Слабая она, вот ее и жалко. Где у вас тут девчачья школа, знаете?

- Знаем. А что ты хочешь сделать?

- Зайду в учительскую и отдам.

- А тебя возьмут и повяжут. В милицию поволокут.

Решили сделать так: залезть через форточку в туалет. Пройти по опустевшим коридорам, положить сверток у входной двери в учительскую и выйти обратно. Опасную работу вызвался сделать Кыля. Пашка с Мишей ждали его минут десять. Наконец, в форточке появился Кыля и произнес:

- Всю школу обошел, пока учительскую нашел.

- Ну, ты молодец, - похвалил его Пашка.

И Кыля почувствовал, что он, неожиданно для себя, совершил первый в жизни благородный поступок. А Пашка подумал: "А вдруг не дойдет его посылка?" Он вспомнил убитое горем маленькое личико, и душа у него снова заболела. И всю дальнейшую жизнь Пашка будет корить себя за то, что не довел до конца начатое дело, из-за чего девчонка, может быть, вынуждена будет пережить первую в жизни утрату.

И в дальнейшем Пашка всегда считал себя виноватым в смерти своих товарищей. Не успел, не догадался, не оказался вовремя рядом, не помог. Постепенно созрело убеждение: каждый человек должен отвечать за всех.


В пятом классе все было по-другому. Каждый предмет преподавал другой учитель. Сколько предметов, столько и учителей. Появились и новые предметы. Вместо немецкого языка, которому учили в пятом классе школы на площади Лядова, здесь преподавали английский. Простое слово "нет" по английски надо было произносить не просто "но", а вытянув нижнюю губу, выдавать совершенно неестественное "не-е-у". Через несколько секунд после звонка в класс входит молодая учительница и с улыбкой бодро приветствует учеников: "Хау ду ю ду". В ответ раздается нечленораздельный гул.

- Скульский, - обращается учительница к высокому здоровяку, сидящему на задней парте, - повторите приветствие.

Скульский мнется, кряхтит, как будто готовится к прыжку, и, наконец, произносит:

- Хау ю... ду... ду.

- Нет, дуду не надо, - улыбается учительница. Скажите "Хау ду ю ду".

Скульский снова "разбегается" и произносит:

- Хау ю ду...ю.

- Что ты хочешь сказать, Скульский?

- Он хочет дуть в дуду, - вырвалось у Пашки.

Класс грохнул со смеха. Не выдержала и засмеялась учительница. Не смеялся только Скульский. Он потоптался еще пару секунд и сел, зло сверкнув глазами в сторону Пашки. Урок прошел весело и интересно.

На малой перемене Пашка хотел выскочить в коридор, но, получив подножку, пролетел мимо двери и шлепнулся на четвереньки. Когда он вскочил, перед ним стояла массивная фигура Скульского.

- Ты чего? - озадаченно спросил Пашка.

- А вот чего.

И Скульский по прозвищу Скула двинул своим кулачищем, намереваясь попасть Пашке между глаз. Пашка отвернулся в сторону, и кулак проскользил по уху. Вместе с болью в Пашку вселилось бешенство. Он опустил голову и, придав своему телу скорость, двинул этим инструментом нападения в грудь Скульского. Тот отлетел от входной двери к классной доске, удивленно вращая глазами, как робот окулярами, вскочил, и началась потеха: Скула бил Пашку сверху вниз по голове, Пашка отлетал, а потом, крутясь вокруг Скулы, норовил дать ему снизу в нос. Когда попадал, голова Скульского смешно дергалась. Он рычал и беспорядочно барабанил кулаками по воздуху, пытаясь двинуть по ускользающей Пашкиной голове. При попадании Пашка в очередной раз летел в дальний угол. Класс был в восторге. Раздавались возгласы болельщиков:

- Гвозди его, Скула, гвозди! - кричали болельщики Скульского.

- Сзади, сзади забегай! - давал Пашке советы Миша, - и по ушам, по ушам ему!

- Атас! Физкультура идет! - крикнул кто-то.

По коридору к классу приближался учитель физкультуры, на гимнастерке у которого красовались планки, означающие военные награды и отдельно - планки с ранениями.

- Что у вас тут? Опять шумите?

- Нет, мы спорили, кто выше подпрыгнет, - ответил за всех Кыля.

- А нос кто тебе расквасил? - спросил учитель Пашку.

- Это я ударился.

- Обо что ударился?

- Об Скульского, - ответил кто-то из учеников.

И в классе снова раздался смех. Смеялись все, в том числе и Пашка.

- Вот что, мальчики. Если еще раз здесь что-нибудь произойдет, классным руководителем у вас буду я со всеми вытекающими из вас последствиями. Ясно!

- Ага, - закивали мальчики.

В это время пять минут, отпущенные на малую перемену, прошли, раздался звонок, и в класс вошла учительница географии Эльвира Семеновна. Это была высокая, стройная и очень энергичная женщина. Она была опрятно одета и, несмотря на то, что волосы у нее наполовину были седыми, представляла собой саму молодость. Когда она бросала взор на шумящего ученика, тот моментально прекращал беспорядочное движение и замирал. Замирал не от страха, а от какого-то уважения, замирал, потому что не мог не замирать. Всем своим видом, движениями, поведением она не позволяла даже подумать о том, что ее можно ослушаться. Вела урок географии она интересно, дополняя книжный материал интересными сведениями.

На этих уроках Пашка узнал, что самая населенная страна - Китай, где проживает аж четыреста пятьдесят миллионов человек, что люди там едят почти все, в том числе специально выведенных червяков, что на огромных рынках в горшочках торгуют навозом для удобрения земельных участков. Очень интересная, оказывается, страна Индия, где проживает триста миллионов человек, где грузы перевозят на слонах и считают корову священным животным.

После рассказов Эльвиры Семеновны об Австралии, населенной сумчатыми кенгуру, о вечных ледниках Арктики и Антарктики, об Африке и Америке, просторах Советского Союза, протянувшихся на тысячи километров с Востока, на Запад и с Севера на Юг, о морях и океанах, омываемых берега континентов, у всех учеников появлялось естественное желание: "Эх, вот бы посмотреть!". Когда звенел звонок, предвещающий перемену, в классе еще несколько секунд было тихо. И только когда Эльвира Семеновна произносила короткую фразу: "урок окончен" и своей энергичной походкой удалялась по коридору к учительской, в классе постепенно нарастал шум, и все снова приходило в движение.

Коля с Мишей потешались над успокоившимся Скульским, пытаясь снова завести его, а Валька Локалин, с которым Пашка сидел за одной партой, дал Пашке по шее, приглашая таким образом к соревнованию в беге на скорость. Пашка бросился за ним, чтобы дать сдачи в размере, превышающем основную плату. Тот сначала бегал между парт, Пашка - за ним. Потом Валька стал прыгать с парты на парту и, наконец, выскочил в коридор, захлопнув за собой дверь. Когда Пашка подбежал к двери, она вдруг открылась, и Пашкин лоб ощутил удар Валькиного кулака. Было не столько больно, сколько обидно. Но все-таки это была шутка. Пашка догнал Вальку Локалина и надавал ему по шее.

Перемена была большая - пятнадцать минут. После примирения противоборствующих сторон Пашка стоял в туалете над раковиной умывальника и отмачивал шишку на лобном месте. Посчитав процедуру законченной, он подошел к двери, чтобы выйти в коридор. А надо сказать, что дверь эта открывалась не наружу, как это обычно принято дверям, а наоборот - внутрь. Так вот, когда он подошел к двери, какой-то из заигравшихся балбесов, убегая от погони, со всего маху двинул ногой в дверь. Дверь взвизгнула петлями и соответственно двинула Пашку по лбу, да так, как не двинул бы чемпион по боксу. Он отлетел к сидячим местам, и, когда к нему пришла ясность ума, понял, что теперь у него самое тренированное место - лоб.

Следующим уроком был урок истории древнего мира. Эти уроки тоже были интересными. Пашка сидел на второй парте и старательно прятал за Валькой Локалиным лицо от учительницы, чтобы не показать ей две шишки на лбу, напоминающие рога, созревающие на лбу молодого бычка. Но беда не приходит одна. Уж если не повезет, то не повезет. Учительница открыла журнал, прошлась взглядом по списку учеников и вызвала Пашку к доске. Теперь рога попали в обозрение всем ученикам. Посыпались шутки, веселый смех.

Спокойствие, - потребовала учительница, - рассказывай домашнее задание.

Пашка рассказывал про древних собирателей, охотников, живших много тысяч лет тому назад, про лук со стрелами, про каменные орудия, которыми древние люди пользовались и как оружием, и как орудиями труда, а сорок учеников шумели и хихикали над его разукрашенной физиономией.

- В чем дело? - возмущалась учительница, - перестаньте шуметь сейчас же!

А Пашка стоял у доски и думал: "Неужели непонятно? Сама виновата. Выставила на посмешище и удивляется". Наконец учительница взглянула на Пашку и догадалась в чем дело.

- Где это ты так?

- На косяк налетел.

- Шишек-то две, - усомнилась учительница.

- А я два раза налетел.

- Ну и ну! Хорошо. Садись и постарайся больше не налетать.

Пятые классы учились во вторую смену. Когда возвращались домой, темнело. Иногда трамваи не ходили. Приходилось идти пешком. Сначала от Караваихи до Тобольских казарм в гору, а дальше еще две остановки мимо молочного завода. В этих пеших походах Пашка познакомился со Щелкиным. Откуда тот приехал Пашка не знал, но то, что Щелкин пропустил несколько лет школы, это было понятно и так. Щелкин был года на два, на три старше Пашки. Он был крупным и длинным, но, несмотря на свои внушительные габариты, никогда не вмешивался в мальчишечьи баталии. Он был выше этого и по возрасту, и по общему уровню воспитания.

Его, в свою очередь, никто не трогал по естественным причинам - такого только тронь! Поэтому Щелкин был, несмотря на свои габариты, незаметной и никому не мешающей фигурой. Даже бешеный Миша, пролетая по классу и нечаянно налетая на Щелкина, останавливался как вкопанный и, проскочив стороной, как мимо неподвижной преграды, продолжал свое все и всех будоражащее движение. Спокойный Щелкин был интересным собеседником. Он мог рассказывать интересно и увлекательно. Дружба со Щелкиным, с одной стороны, и товарищество с Кылей и Мишей - с другой позволяло Пашке обрести независимость в классе и снискать уважение среди местной ребятни.


Возвращение с войны


Осенью 1945 года пришел отец. Радости не было предела. Но она, эта радость, была не долгой. Через два дня она сменилась тяжелым ожиданием: "Чем все это кончится?" Ночью отец схватился за живот и застонал. Мать побежала искать машину. Разбудила шофера. У грузовика на фабрике оказались разбитыми фары - ночью ехать нельзя. Уговорила ехать без фар.

- Эх, была, не была, - махнул рукой шофер, - поехали.

Отца привезли в госпиталь. И тут же положили на операционный стол. Прободная язва желудка. Если бы ждали до утра, то все кончилось бы трагически. По рассказам отца, он на фронте выдержал столько, что выдержать это в мирное время было бы невозможно. Прорываясь из окружения, очень долго ничего не ел, глубокой осенью сутками отсиживался по грудь в воде вперемежку с мокрым снегом, раненый, на ходу терял сознание и снова вставал и шел. На его гимнастерке были укреплены несколько разноцветных планок, в том числе о ранениях. Когда он пришел домой и расслабился, на него обрушилась куча болячек. Первую из них он пережил, потеряв в госпитале две трети желудка. Затем у него в легких нашли какие-то, то ли стафилококки, то ли еще какие-то кокки. Но потом оказалось, что это туберкулез в открытой форме. И снова началась борьба за жизнь. Она длилась десять лет. И в этой борьбе снова победил отец.

С его приходом полубеспризорная жизнь Пашки кончилась. Наступила счастливая жизнь с интересной учебой, занятиями спортом, художественной самодеятельностью, время, когда Пашка на одном из праздничных вечеров на макаронной фабрике вышел на сцену и прочитал свои первые стихи "На смерть Лермонтова".


Заключение


Я еду на своей Ниве от площади Лядова мимо общежития Нижегородского технического университета, бывшего во время войны госпиталем. Пустырь с правой стороны давным-давно застроен многоэтажными домами. Напротив тюрьмы уже не первый десяток лет функционирует огромный комплекс другого воспитательного учреждения - Нижегородского госуниверситета им. Н.И. Лобачевского. Здание военизированного отряда НКВД до сих пор принадлежит военным. А напротив вместо деревянной вышки выстроен плавательный бассейн "Дельфин" и чуть дальше, напротив бывших складов, - гостиница "Ока". Клуб имени Фрунзе сгорел. Трамвайная линия перенесена за макаронную фабрику и возвращается на свой прежний путь только около Караваихи, где выстроен большой кинотеатр "Электрон".

Я еду и узнаю старые постройки среди новостроек последних десятилетий. Военный городок Тобольских казарм на месте. Только часового в будке нет. Состарился и ушел. А будка все еще есть. Средной рынок тоже на месте и все также функционирует. Весь рынок поглотили продукты, овощи и фрукты. Вещевой рынок переместился ближе к площади Лядова. Школа на Караваихе на месте, и преподают в ней внуки тех ушастиков, которые познавали когда-то в ней азы знаний.

А вон на пятом этаже макароновского жилдома балкон, с которого мы с моим братиком семьдесят один год назад пускали пузыри. Макаронная фабрика спряталась уже не за одним, а двумя многоэтажными жилыми домами. Во дворе, так же как и в прежние времена, бегают такие же мальчишки, но... другие.

А многих из тех, кто бегал рядом со мной, я уже никогда больше не увижу. Я не увижу больше серьезного Фельку Чулкова, который реализовал свою мечту и стал летчиком, но, полетав в облаках отпущенный ему природой срок, ушел из жизни, оставив о себе хорошую память. Не увижу я и Ваську Софронова, который так и остался с четырьмя классами образования и, увы, был убит при невыясненных обстоятельствах. Поговаривали, что своими сверстниками. Такова была отчасти цена бесчеловечного решения директора школы на площади Лядова об отчислении из школы целой группы мальчишек по причине проживания в другом районе города. Не увижу я и Витальку Маркелова, который таки поддался соблазнам бурной воровской жизни, просидев часть ее в тюрьме, и умер, по-видимому, потеряв там здоровье. Где сейчас задиристый Колька Караванов, который еще в те далекие времена уехал в деревню и "приземлился" там в сельском хозяйстве? Где Гена Барнуковский, где Арька Лихвор, ставший впоследствии шофером, где Латыш, которого мы называли Латышом только потому, что назвать его по имени никто из нас не мог - язык сломаешь. Где ты теперь, Валька Локалин, с которым мы после окончания седьмого класса школы поступали в спецшколу ВВС. Где ты Миша, которого через десять лет после описанных в этой книжке событий, я - чемпион Горьковского госуниверситета по беговым конькам, безуспешно пытался научить бегать на коньках на стадионе "Водник".

Примерно в то же время, прочитав свои стихи на общеуниверситетском вечере, я за кулисами Оперного театра вдруг встретил колоритную фигуру Щелкина, как мне показалось, без штанов, потому что на нем были белые гусарские трико, и он в группе артистов Оперного театра готовился к выступлению. Встреча была интересной. Встречался я и с Лешкой Ляминым, который после окончания войны уехал в Ленинград и стал там третьим призером по штанге в каком-то ниже среднего весе. А Скрипуля (к сожалению, я так и не запомнил, как ее по-настоящему назвала мама при рождении) успешно закончила в свое время мединститут, и я надеюсь, что ее звонкий, похожий на колокольчик голосок до сих пор раздается в каком-нибудь из лечебных учреждений.

Маленький, щуплый когда-то Юрка сейчас весит сто пять килограмм. Кандидат технических наук. Когда, в начале девяностых, перестройка переросла в дикий капитализм с нечеловеческим лицом, он решил не участвовать в этой вакханалии. Купил себе дом на берегу реки Ветлуги, в поселке Красные баки, и стал принимать на отдых многочисленных членов семейства и друзей, проводя остальное время с женой Ритой и с огромного роста псом по кличке Грэй.

Порода Грэя до сих пор не установлена. На мой взгляд, такой породы просто нет. Когда я иногда приезжаю к Юрию в гости, Грэй каким-то неестественным чутьем обнаруживает мое приближение, подбегает, кладет лапы на мои плечи и в порыве радости пытается лизнуть меня в нос.

По утрам Юрий степенно прохаживается с Грэем по поселку, и все сторожевые собаки разбегаются по своим конурам, после чего оттуда торчат собачьи носы и слышится дипломатично-тихое рычание. Юрия знает весь поселок. Когда он входит в магазин, в очереди всезнающих старушек слышится перешептывание:

- Вот он, вот он.

- Кто?

- Да тот, у которого собака.

В поисках свидетелей тех далеких дней, которые описываются в книжке, я неожиданно нашел телефон одноклассницы Люды Скородумовой. Позвонил.

- Алло! Можно позвать Людмилу Николаевну Череповицкую?

- Можно. Это я, - ответила она мне бойким голосом.

- В прошлой жизни Людочка Скородумова?

- Да.

Я представился, и мы стали разговаривать. Оказывается, мы с Людой в одно и то же время, в пятидесятых годах прошлого столетия и (не побоюсь этих слов) прошлого тысячелетия, учились в Горьковском госуниверситете им. Н.И. Лобачевского. Только она - на филологическом отделении историко-филологического факультета, а я - на радиофизическом факультете. Более того, у нас были общие знакомые, а вот наши дороги, к сожалению, не пересеклись. А может быть, и пересекались, да мы не узнали друг друга. Я обещал подарить Люде (теперь Людмиле Николаевне) эту книгу после выхода ее из типографии.

Ребята, я не знаю, куда раскидала вас судьба, кто из вас продолжает интересную экскурсию по жизни. Знаю, что многие уже закончили эту дистанцию. Я помню вас, и более того, я написал о нас эту книжку. И пусть те, кто прочитают ее, знают, что когда-то в военное время на Макаронке жила такая неугомонная ребятня.

Единственно, с кем я не расставался все эти годы и никогда не расстанусь, так это с Пашкой, который был когда-то Пашкой-хулиганом, потом студентом, аспирантом, директором Специального конструкторского бюро. Для того чтобы посмотреть на него, сегодняшнего, убеленного сединой, улыбающегося уже не первым комплектом искусственных зубов, мне достаточно подойти к зеркалу и сказать:

- Привет, Пашка. Живи до ста лет.

И получить в ответ в точности такое же приветствие.

И никогда из моей памяти не сотрется образ замечательной учительницы Ксении Александровны, которая в поворотный момент моей жизни направила ее в правильное русло, которая выполняла свой долг воспитателя высоких человеческих качеств в полубеспризорных пацанах в самое тяжелое и тревожное время, время Великой Отечественной войны.


Примечания:

Книжка написана от третьего лица, хотя, по сути, она автобиографична. В ней все так, как было более семидесяти лет назад. Мне не хотелось писать ее от первого лица. Слишком много "я" прозвучало бы в ней, а я человек скромный.

Некоторые фамилии персонажей изменены по соображениям соблюдения чести и достоинства живущих ныне их родственников.


Содержание Стр

От автора

Маршрут трамвая номер 5

Возвращение из пионерского лагеря

Налет на огороды тюремских работников

Воспоминания за решеткой

Встреча в гадюшнике

Держись, Кочан, мы рядом!

Неудачный день

И снова воспоминания

Подкоп на фабрику

Братик остался не меченый

Бракованный поджиг

И в этот момент рвануло!

Похороны останков солдат

Врешь ты все, Пашка

Чучело

А что там, за макаронной фабрикой?

Снова в школу

Пусть Люда Скородумова обрадуется

"Эй, часовой! Отдай калошу!"

Вот это прокатился!

Зимние забавы

Знакомство с разведчиком

Трагические события

Средной рынок

Конкуренты не дремлют

Ссора

Живая реклама

Вот бы шлеп получился!

Путешествие на реку Линду

Военные действия местного значения

С каждого по шапке

Отравление в пионерлагере

26-я годовщина Октября

Ба-бах по макаронной фабрике!

Блокадник из Ленинграда

Скрипуля

Еще раз в четвертый класс

Конец войны

В школе на Караваихе

Возвращение с войны

Заключение

Примечания