# Сапёр Семёныч

Юлия Ивановна Шулепова-Кавальони

Провожатый


С июля 43-го в ходе Изюм-Барвенковской наступательной операции наш стрелковый батальон, входивший в состав 1-го гвардейского механизированного корпуса, стремительно двигался на запад уже практически без остановок. Форсировав Северский Донец, два взвода автоматчиков батальона с боем вышло на установленные позиции, чтобы сходу выбить врага из местечка Рубежное.

И тут наши автоматчики напоролись на минное поле. После двух или трех взрывов взводный старший лейтенант Серов отдал приказ остановить наступление.

Разместились вдоль речки. Кашевар Семен Левкин в прибрежных кустах кухню разложил. Дымком вкусным потянуло. Бойцы плотно окружили кухню в ожидании обеда. Ложки уже даже застучали в мисках.

А мы со старшиной смотрим на это самое поле, минами нашпигованное, и кумекаем, как его проскочить? Саперы наши на левом фланге у моста застопорились. А правофланговые соседи радиста нашего на чем свет стоит матерят: дескать, какого вы на берегу вылеживаетесь, почему не наступаете? Взводный кричит в телефон:

- Поле минное впереди!

Ему приказывают:

- Рвите это поле снарядами и двигайте вперед!

Если бы они были у нас, эти снаряды. Да и куда рвать-то? Поле-то - ого-го! Далеко впереди лесок. А из-за леса дым густой валит: не иначе фрицы палят что-то. Обычай у них такой фашистский: сжигать все на своем пути.

Ну, вот! Обозреваем мы это чертово поле вдоль и поперек. Вдруг старшина Неделин кричит мне:

- Товарищ лейтенант! Смотрите, заяц по полю чешет!

Взял я у старшины бинокль, всмотрелся. Действительно, прямо через поле от леса движется в нашу сторону какая-то зверина. Интересно так бежит: пробежит немного, остановится, потом опять бежит. Через время рассмотрел я объект.

- Нет, - говорю я Неделину, - не заяц это, а собака. Видишь, морду в землю опустила и дует перебежками.

Да, этот бегун оказался псом обыкновенной дворовой породы. Подбежав к пригорку, с которого мы наблюдали поле, он ловко прыгнул чуть ли не в руки к нам и залаял, как пулемет. Потом он рванул в сторону полевой кухни. Ну, правильно, мы и сами туда рванули бы!

- Что это такое было? - спрашивает Неделин.

- А то, что за нами этот пес прибежал, - отвечаю, - торопиться нам туда надо.

- А вдруг это немцы его к нам заслали? - говорит Неделин. - Он нас приведет с собой, а немцы всех нас и перебьют.

- Да брось ты, - говорю. - Какие немцы? Где ты видел у немцев таких беспородных псов? Да и голодный он, как собака. Видишь, как истощал. Немцы своих служивых собак кормят.

А пес, между тем, опять к нам подбежал. Лает и мордой в сторону поля крутит: побежали, мол, за мной! Чего вы тут ждете?

Я в палатку к взводному. А псина за мной. Серов с трубкой телефонной ругается. Все пытается с соседями договориться, в какую сторону двинуться: направо или налево. Ну, докладываю командиру: мол, пес из лесу прибежал и назад рвется. Не иначе, как либо в лесу, либо за лесом кто-то в беде. Не будет собака просто так беспокоиться. А потому нужно взводам прямиком через поле двигаться.

- Вы соображаете, что говорите? - кричит командир. - В поле мины. Мы и без того пятерых на этом поле потеряли.

- Коля, - говорю я, - не горячись, пожалуйста! Если этот пес сюда без всякого ущерба для себя добрался, то и отсюда таким же манером может назад перемахнуть. И нас всех за собой повести.

- А что, ты дело говоришь! - обрадовался Серов. - Этот зверь и вправду может провести нас через минное поле. Я слышал, что собаки нюхом чуют эти самые мины. После обеда поднимаем бойцов и двигаем вперед. А собаку накормить!

- Уже, - говорю, - накормилась.

Ну, мы сварганили из ремней ошейник и поводок, захомутали пса и стали готовиться к переходу через поле. Пес, конечно, все время, пока мы собирались в путь, очень сильно волновался: лаял беспрестанно и рвался в поле.

Решили идти повзводно. Цепочкой: след в след. Оружие взяли с собой, а все остальное оставили на месте до прибытия основных сил батальона.

Потом взводный присел на корточки перед собакой, погладил ее по голове и говорит:

- Вот, что, приятель! Давай так договоримся: ты нас аккуратненько через поле проводишь. А мы помогаем тебе и тем, кто тебя послал.

Удивительно умным оказался этот пес. Всю дорогу вел он себя не просто аккуратно, а прямо-таки заботливо. Пробежит немного, остановится, вокруг себя обнюхает территорию, потопчется, потом морду кверху поднимет: дескать, тут в округе все нормально. Дальше двигается.

Поле это оба взвода прошли без единой потери.

Лесок оказался совсем маленьким. И в нем уже мин не было. К деревне пес припустил рысцой. А мы за ним. Бегом по направлению к пожарищу, который, впрочем, уже затух, испуская зловонный дым. Еще на подступах к деревне поняли мы, какая жуткая трагедия развернулась здесь, в маленьком украинском местечке.

...Фашисты, отступая, не пощадили никого. То тут, то там по огородам, тянущимся в сторону леса, виднелись женские и детские трупы. Расстреливали, гады, тех, кто пытался бежать к лесу. Единственная в деревушке улочка тоже была сплошь устлана трупами женщин, стариков и детей. У самого пожарища пес уселся, поднял морду кверху и завыл.

Неделин, державший пса за поводок, хотел было притянуть его к себе, чтоб утешить, но Серов удержал старшину:

- Не надо! Пусть поплачет. Может, ему легче станет.

Потом бойцы прошлись по деревушке и по огородам, собрали трупы. Заодно обошли уцелевшие хаты: может, живой кто остался?

Никого. Ни одного живого существа: ни людей, ни скотины, ни птицы. Даже кошек, и тех не обнаружили. Бойцы стали копать братскую могилу.

...А пес все выл и выл, оплакивая близких ему людей и проклиная зверей в военной форме.


Семеныч


Этого умного дворнягу мы взяли с собой. Ну, не оставлять же его, сироту, одного в сожженной дотла деревне.

Неоценимым бойцом оказался этот пес. Служил он в батальоне верой и правдой и не раз он выручал нас в качестве проводника. По части минных заграждений он был просто ас. Главное, учить-то его этому никто не учил. Саперы брали его с собой на разминирования. Потом рассказывали, как этот самородок мины им выискивал.

Пускают его на поле (или там, скажем, в лесу). Он морду к земле опустит - и вперед. Покружится, покружится, потом сядет. Морду кверху задерет. Если мины нет, сидит молча. Если мину обнаружит, то морду поднимет и гавкнет. Минер подходит, обезвреживает мину, а наш следопыт дальше бежит. Ни разу осечки не было.

В свободное от саперных дел время наш пес выполнял различные мелкие поручения. Скажем, донесение доставить, раненых на поле боя поискать, или в дозоре посидеть. Ни от чего не отказывался.

Любили его и солдаты, и офицеры. Да и было за что. Многие жизнью ему обязаны были: и саперы, и разведчики, и те, кто ранен был. Однажды во время артобстрела телефонный провод повредило. Автоматчики один конец обрыва нашли, потом другой. Соединили концы, а телефон молчит. Что такое? Надо еще обрыв искать. А фашист лупит артиллерией со всех сторон. Носа не высунешь. Комбат в отчаянье: то ли опять автоматчиков под обстрел посылать, то ли ждать с моря погоды. Тут пес наш по-пластунски из воронки выползает и провод в зубах тащит. Как не любить такого солдата?

Долго мы ему имя подбирали. То Дружком называли, то Верным, то еще как-нибудь. Он, между прочим, на любую кличку отзывался - не гордый был. Но месяца через три, как он к нам пришвартовался, прилепилась к нему кличка Семёныч.

Дело в том, что самым задушевным другом для нашего пса стал повар Семён Левкин. Оно и понятно. Нет более заветного места для всякой приличной собаки, чем кухня. К тому же, Левкин был очень добрым, отзывчивым человеком, из той породы деревенских мужиков, которые ко всякой живности относятся, как к людям. У Семёна при кухне была еще лошадь, которую он любил, берег и за которой ухаживал, как за ребенком. Понятное дело, что когда в батальоне появилась собака, то огромная мужицкая любовь Семёна прямиком направилась в сторону этой собачьей сироты. Пес у Семёна не только харчевался, но и жил постоянно при кухне. Практически и спал вместе с Семёном под одной шинелью. Ну, бойцы и стали говорить: "Семёнов пес, да Семёнов". А потом просто Семёныч.

Надо было видеть, с какой тоской провожал Левкин своего друга на задание. Всякий раз, как в последний. Зато, когда саперы возвращались вместе с Семёнычем назад, уж Левкин старался накормить любимца вкусненько. Заодно и бойцов подкармливал сверх нормы.

Характер у Семёныча был еще тот. Терпеть не мог спирта и тех, кто спиртом баловался. Поэтому свои положенные сто грамм бойцы старались употреблять не в присутствии Семёныча. А еще не любил пес всякого проявления несправедливости. Его тонкая собачья душа очень реагировала на беды и обиды.

Однажды произошло в батальоне вот какое дело. Дозорные на посту задремали. А случилось это уже осенью 44-го. В составе 2-го Украинского фронта мы воевали на территории Венгрии. На чужой территории воевать всегда тяжело. А тут еще венгры относились к нам неоднозначно. Часть населения ненавидело немцев и фашистский режим, часть воевала на стороне нашего противника. Большая часть населения занимала выжидательную позицию. Люди боялись открыто вступать в контакт с нами. Находились и такие, которые днем демонстрировали нам свою лояльность, а ночью брали оружие и внезапно нападали на наши небольшие воинские формирования.

Конечно, в этих условиях надо было особенно быть осторожным в отношениях с местными. И начеку всегда нужно было быть.

Накануне тяжелый бой прошел. Понятное дело, устали все, повалились снопами, выставив караульных. Да только они тоже задремали. Обычно страшного в этом ничего не было, потому что у нас был Семёныч. Он-то по ночам никогда не дремал, а если и дремал, то очень чутко. И если кто-нибудь из часовых привалится на бок, тут Семёныч потихоньку подгребает и будит заснувшего. Особенно выручал пес часовых, когда проверка подступала. За два года бойцы наши привыкли к Семёнычевым побудкам и не боялись ни проверок, ни врагов. Только в этот раз, похоже, и сам Семёныч задремал. И вышло так, что ночью комбат прошелся по позициям, а караульные спят.

Как будил комбат караульных ночью, не могу сказать. А только наутро устроил он показательный разнос. А уж как наш комбат умел разносы устраивать, то особая статья.

И вот раненько утром, пока солнце еще не вывалилось из-за гор, поднимает комбат по тревоге весь батальон вместе с техсоставом, медперсоналом и обслугой, выстраивает на поляне перед штабной палаткой и начинает греметь, сотрясая своим командирским голосом весь лес и горы:

- ... считаю означенные мною действия даже не проступком, а настоящим преступлением, совершенным в условиях военного времени!

И тут со стороны строя раздается:

- Гав!

- Разговорчики в строю!

Опять:

- Гав, гав! - это Семёныч решил вступиться за товарищей.

- Я кому сказал: закрыть пасть!

- Гав, гав, гав!

- Сутки ареста за пререкания с командиром!

Бойцы еле сдерживают смех. Комбат поспешил скомандовать "вольно" и распустить строй. Серов пошел в штабную к комбату:

- Так чё, товарищ капитан, Семёныча действительно под арест?

- А я что, пошутил по-вашему?

- Так он же пес? Разве он что понимает?

- Если он воюет, как солдат, то и командира должен понимать, как солдат. Надеть ошейник и под арест на сутки!

Пришлось выполнять приказ комбата.

Главное-то, что удивительно: все ведь понял этот паршивец как надо. Может сам, а может, Левкин помог. Он своего любимца, конечно, привязал к дереву. Но без внимания не оставил. Вечером прибрал в своей кухне, лошадь накормил, потом к Семёнычу подсел. Треплет у него за ухом и проводит воспитательную беседу:

- Сам виноват. Чего ты с комбатом-то заспорил? Он, во-первых, правильно сказал. А, во-вторых, с командиром нельзя спорить. Не положено.

Внял Семёныч. И дней через пять молча тяпнул комбата за ногу, когда тот в довольно неэтичной форме отчитывал своего ординарца за нерасторопность. В тот самый момент, когда комбат особенно в раж зашел, подгреб сзади потихоньку и тяпнул. Тот сначала просто дара речи лишился. Потом взорвался и потребовал, чтобы этого пса немедленно убрали с глаз долой.

Укрывали бойцы Семёныча от комбатовского взора потом как могли. Однако сам комбат больше не позволял себе повышать голос на подчиненных.