# Как за речкою, за Кубаною...

Юлия Ивановна Шулепова-Кавальони

Историческая повесть о кубанском казачестве.

Пролог


- Как за речкою, за Кубаною

Шел с похода казак молодой.

За собой под уздцы вел буланого.

Торопился казак в дом родной.

Он коня попасал да к столбу привязал,

С ножен шашку вынал да огонь вырубал,

Шелкову траву рвал, на огне прожигал,

Больны ранушки он перевязывал.


Уж казак горевал и коня призывал:

"Ты товарищ мой, братец буланый,

Не смотри ты, конек, так с тоской на меня,

Не лечи языком мои раны.

Оборви ты, конек, повод шелковый,

Да беги, мой конек, все дорогою,

Не давайся, дружок, неприятелю,

А беги, мой конек, к отцу, к матери.


Расскажи про меня ты жене молодой,

Что женился в походе, в бою на другой.

А женила меня сабля вострая,

А как свахой была пуля быстрая,

А в зятья приняла мать, сырая земля,

На чужой стороне неприятеля"...

Покатилась слеза у буланого

Как за речкою, за Кубаною.


- Чудная песня, Иван Александрович!

- Тебе правда понравилась?

- Очень! Почему я её никогда раньше не слышал?

- Потому что очень старинная эта песня, Степа. Мне её давным-давно, когда я был еще маленький, певала моя бабушка, мать моего отца.

- У вас родители казаками были?

- И родители, и родители родителей. У меня, Степа, весь род казацкий с незапамятных времен. Вот уже три года, дорогой мой, я собираю в кучу свою родословную по отцовской линии. Но докопался только до своего прапрадеда, который погиб смертью храбрых в Первую мировую. Понимаешь, три года искал, собирал, писал. И вот, наконец, поставил последнюю точку. Как не запеть?

- Это вы свою родословную в этой заветной тетрадочке все время писали?

- Ну да.

- Теперь будете публиковать?

- Тебе прямо сразу уже и публиковать. Ни к чему это.

- А зачем же тогда писать?

- Для себя, друг мой. Для себя.

- Зачем?

- Затем, что каждому нормальному человеку нужно помнить свой род, свои корни, чтобы крепче держаться за свою землю. Она у нас, братец, кровью и потом обильно полита нашими предками. А те, которые своих корней не знают, все норовят в чужие земли забраться да все её прелести к своим рукам прибрать. А чужая земля - мачеха, чужаков не принимает. А если прибьется кто к ней, того задарма не кормит, а норовит три шкуры содрать. Вот так-то, брат.

- А мне можно почитать ваши записки?

- Интересно, что ли?

- Конечно! Вы же там, небось, не только о своих родственниках писали?

- Не только. Ну, если интересно, то тогда я лучше сам тебе прочту. Тебе трудно будет с моим почерком совладать. Буду читать, заодно и подредактирую А тебе, если что непонятно будет, спрашивай.


1. Четырнадцатилетний кормилец


"Рассказал мне эту историю мой дед, которого звали так же, как и меня, Иван Александрович. А ему - его мать, то есть, моя прабабка. Была она законной женой моего прадеда, которого звали Александром.

Когда началась гражданская война, стукнуло моему прадеду Александру четырнадцать лет, и был он уже вполне взрослым, по тогдашним понятиям, молодым человеком, имеющим за плечами четыре класса станичной казачьей школы".

- Должен тебе пояснить, Степа, что дореволюционные четыре класса станичной школы значили, примерно, столько, сколько в наше время средняя школа. То есть, по окончании четырех классов человек умел читать, писать, управляться со всякими арифметическими действиями, а, самое главное, вполне мог написать любое прошение или жалобу. Иными словами, был вполне образованным человеком".

-Так ваши предки, оказывается, дворянами были? - спросил Степа.

-Да нет, простыми казаками. А семья Корниловых, так и вовсе относилась к наиболее бедным казакам. И в первую очередь, потому, что Корниловы были малоземельцами, то есть в семье из поколения в поколение почти одни девчонки рождались. А на девчонок землю тогда не полагалось выделять.

-А как же станичная школа? - удивился Степа. - Насколько мне известно, в царской России бедняки не имели возможности обучать своих детей грамоте.

-Много тебе известно! Казаки не только могли, но даже обязаны были обучать грамоте своих сыновей. Поэтому у нас на Кубани до Октябрьской революции 1917 года все мальчики-казачата независимо от достатка и социального положения обязаны были посещать станичную школу. Вообще, обязанностей у них было намного больше, чем прав. К примеру, до 14-15 лет подросток-казачок должен был не только владеть грамотой, но и прекрасно джигитовать, управляться шашкой, знать приемы борьбы и кулачного боя. В доме и на подворье он обязан был выполнять всю мужскую работу, то есть работать в поле, строить, охотиться, владеть каким-нибудь ремеслом. Иными словами, он обязан быть готовым заменить в доме отца и старших братьев. А мой прадед был старшим из детей в семье. Остальные были девочки. Может, поэтому, а может, по причине своих природных способностей мой прадед не просто окончил четырехклассную школу в станице, но окончил ее с отличными результатами. Взрослые прочили ему блестящую карьеру: военного, ученого, строителя. А сам прадед мечтал стать путешественником. Станичное же начальство на первых порах определило его в помощники к писарю. Это была очень престижная и доходная должность.

"Но тут пришел 17 год.

И пошла у станичников жизнь кувырком. Свобода, равенство! Земля крестьянам, мир народам! Большевики, меньшевики, анархисты... Казачество расчленилось на сторонников и противников, на красных, белых, сочувствующих и непримкнувших.

Прадед мой, отрок Александр, стал на перепутье трех дорог: к кому податься? К красным, белым, зеленым? Может, вообще никуда из дома не выползать? Дома мать, сестры. Отец еще в империалистическую погиб. В 14 году призвали его в Отдельную кубанскую казачью дивизию. Сел отец на коня и ушел на войну. А спустя время вызвали мать в управу и сообщили, что погиб казак Михаил Корнилов смертью храбрых за Веру, царя и Отечество, и вручили матери отцовский Георгиевский крест и 250 рублей на помин души. Мать тут же 200 рублей отдала станичному казачьему совету в счет уплаты за коня, который вместе со своим хозяином погиб в бою смертью храбрых".

- Как это отдала, Иван Александрович? - воскликнул Степа. - За что?

-За то, что коня отец Александра взял в станичном обществе в долг. Видишь ли, в то время казак, отправляясь на службу, должен был иметь собственное обмундирование, своего коня и все, что необходимо служивому человеку на войне. А мой храбрый предок был бедняк. И был у него всего один конь, которого он оставил семье для работы по хозяйству. Но если казак по своей бедности не мог сам обеспечить себя для службы, то всем необходимым должна обеспечить та община, в которой казак состоит. Но в долг. В случае, если сам казак не мог возвратить долг, это обязана была сделать семья: либо уплатить, либо отработать долг.

-Ну и порядочки, - заметил Степа.

-Вполне справедливые, - сказал я. - За все надо платить. Казаки никогда не жили легкой жизнью. Все благополучие в семье и на службе добывалось казаком непрестанным трудом и верностью казачьим традициям. Одной из традиций было жить и трудиться так, чтобы самостоятельно обеспечивать себя и свою семью всем необходимым. Тогда казак вполне мог быть по-настоящему свободным и не зависеть в материальном положении от кого бы то ни было. Разве это не справедливо?

-Ну, справедливо. А если, к примеру, какая-нибудь экстремальная ситуация? Ну, вот, как у вашего предка: единственный кормилец на войне погиб?

-Тогда вся община брала опеку над семьей. Но ты не забывай: в этой семье был уже почти взрослый мужчина, который вполне способен был обеспечивать своих близких. Потому его и на работу в управу взяли.


2. Революция


Короче, 14 лет отроду стал Корнилов Александр Михайлович единственным мужчиной и кормильцем в семье.

-Ничего себе, мужчина! - усмехнулся Степа. - Всего-то 14 лет.

-По тем временам дети рано взрослели. Это сейчас наши недоразвитые недоросли до 30 лет норовят с родителей тянуть.

-Ну, так что дальше-то было? - прервал мои сентенции Степа. - Что же за история с вашим прадедом произошла?

-А вот я тебе и рассказываю

"Сразу же после отречения Николая II от престола, то есть, в марте-апреле 1917 года, казачество Дона и Кубани однозначно решает самостоятельно вершить свою судьбу и обращается за этим к Временному правительству. На Московском государственном совещании атаман Донского войска А.Каледин даже выступил с обращением к Временному правительству от имени всего казачества с требованием предоставить казакам право самим избирать форму взаимоотношений с Россией. Временное правительство, выслушав доклад, потребовало отдать атамана под суд и готово было бросить на Дон и Кубань крупные военные силы. Но на Дону и Кубани были уже самопровозглашены автономные казачьи республики. Так что к моменту октябрьского переворота на Кубани действовала своя, казачья власть.

Мой прадед Александр все так же работал писарчуком в управе. Конечно, работа в управе и в домашнем хозяйстве не позволяла ему носиться с приятелями по чужим огородам да играть в "казаки-разбойники", но он ведь все-таки был еще совсем мальчишкой. Революционные и всякие там популярные в то время идеи тоже носились в его голове. А тут еще сверстники из числа голопузой бедноты призывали отправляться куда-нибудь мировую революцию совершать. Казачьи старшины авторитетно требовали честно служить Вере и Казачеству. Старшие дядья по материной линии советовали идти в кадеты к генералу Алексееву. Тут еще и знаменитый тезка генерал Корнилов на Кубани объявился со своей Добровольческой армией. Дядьки Александра, Тимофей и Федор, вступили в добровольческий отряд к капитану Покровскому, который повел казаков защищать от Советов Екатеринодар. Александр было сунулся вместе с ними отправиться, да мать и сестры слезами и воплями умолили остаться дома. Пошел опять в управу бумаги переписывать.


Весь восемнадцатый год в станице то белые хозяйничали, то красные, то вообще какие-то непонятного цвета бандиты. Станичников резали, вешали и стреляли и те, и другие, и третьи. Белые вешали тех казаков, которые сотрудничали с Советами. Красные уничтожали казаков просто за то, что они казаки. Особенно зверствовали по отношению к тем семьям, мужчины которых воевали в частях Добровольческой армии. Так что почти все родственники по линии матери Александра были загублены. Правда, семья Корниловых, то есть моего прадеда, уцелела. Во-первых, потому, что взрослых мужиков в семье не было - одни бабы, а сам Александр на то время еще несовершеннолетний был. Во-вторых, вступился за Александра и его родных сосед Филимон Хлопоня, голь перекатная, москаль-побирушка. До революции в станице Фильку Хлопоню и за человека-то не принимали и даже презирали за то, что ленивый был Филька, брехливый и вороватый. И вся его большая семья была ему под стать. Старший сын Филькин, Дёмка, был одних лет с Александром. Мальчишки дружили по соседству. Мать Александра по-женски жалела Филькиных ребятишек: частенько подкармливала от своего стола, постоянно отдавала Филькиной жене кое-какую одежонку, из которой Александр и девчонки постепенно вырастали. В общем, помогала, чем могла.

Когда состоялся большевистский переворот, Филька сразу же метнулся к Советам. По части краснобайства и демагогии Филька оказался большим спецом, что помогло ему при красных выйти в люди. Очень скоро большевики назначили его своим уполномоченным в станице. Филька обрядился в кожанку, вооружился до зубов и стал квитаться с односельчанами за прошлые обиды.

Вот этот самый Филька и заступился за семью моего прадеда, когда весной 1919-го советы окончательно установили в станице свою власть. Он убедил своих покровителей, что семья Корниловых - бедняцкая, и что Александр может быть весьма полезен новой власти, поскольку он очень грамотный молодой человек.

Как-то поздно вечером прибежал Демка в хату к Корниловым:

-Санька, тикать тебе со станицы трэба скорийше!

-Зачем? - спросил Александр.

-Затем, что красные стрелять завтра или послезавтра всех казаков будут. Ну, которые с генералом Корниловым воевали.

-Кто тебе сказал? - не поверил Александр.

-Никто. До бати из города мужик приезжал. Полдня квасили и гутарили про это. Мужик привиз бумагу из города, отцу читал, а я почув. Еще казал мужик , шо собрать надо казаков всех вместях. Ну, навроде, как на казачий сход. Как все соберутся, так сразу же всех и порешить. А потом уж со всеми семьями расправиться.

-А батя твой что?

-Что, что! Батя пьяный вдупель, - махнул рукой Демка.

-А мужик?

-А мужик назад до своих ушился. Тут под станицей где-то карательный отряд ошивается. Тикай, Санька! А то убьют тебя вместях с мужиками. Ты же в управе робыл, да и дядьки твои с белыми якшались. К тому же фамилия у тебя самая, что ни есть, белогвардейская.

-Куда же я побегу, Демка? Да и как бросать мамку с девчонками?

-За баб не журысь. Моя мамка казала, шо сховает твоих, а ты тикай! - опять горячо зашептал Демка.

-Ладно! Спасибо, что упредил, - пожал Александр Демке руку. - Век не забуду!

Демка убежал домой, а Санька скорее к деду, материному отцу, поспешил. Надо же и самого деда спасать, и братьев своих, сирот, детей погибших дядьев.

Собирался дед недолго. В ту же ночь погрузил все свое семейство на подводу: бабку, невестку и трех внуков-подростков, кое-какое барахлишко и харчей на дорогу.

-Давай, Сашко, дуй пулей до дому. Нехай мать соберет тебе что-нибудь, а сама ховается у Хлопоней. Если Демка не сбрехнул насчет своей матери, то пересидят твои у Хлопонях в закутке. А тебе твою службу в управе каратели точно не простят.

Подумал Александр немного да и говорит деду:

-Не могу я, диду, с дома тикать. Раз про меня знают все, так шукать начнут. Не найдут меня, найдут мамку с девчонками. Тогда точно с ними расправятся. А если я сам дома буду, то скажу, что поихалы уси до родычей в город.

-А могёть, поидышь все-таки? - тихо спросил дед. - Бабы, гляди, и захоронятся. Не век же каратели будут в станице. А ты один из рода Корниловых остался. Сейчас до Армавира, дай бог, доберемся, а там через перевал до Новороссийска. Золотишка трошки я в пиджак зашил. А в Новороссийске у меня полковник, старый мой друг живет. Уж он-то сумеет нас до турка или грека на борт посадить. Беги за барахлом, и с матерью попрощайся!

-Нет, диду, не поеду! - решительно отказался Александр. - Не могу я маманьку с девчонками бросить. А суждено помереть, так хоть все вместях к Господу отправимся.

И остался. А дед уехал на подводе под покровом ночи".

-Ну, а дальше что, Иван Александрович? - спросил Степка, едва я завершил свой рассказ.

-Дальше все так и произошло, как сообщил моему прадеду Демка, - ответил я.

"Утром казаков собрали на сход перед станичной управой. Тут же всех каратели и порешили. Потом стали рыскать по домам в поисках тех, кто не явился на сход. Александр, естественно, дома оказался. Схватили его. Даже не обратили внимания на юный возраст. Тут Филька Хлопоня за парня-то и вступился. А семью искать не стали. Много позже Филимон Хлопоня в порыве откровенности как-то сказал Александру, что Демка признался в том, что бегал вечером к Корниловым, и что, если бы Александр действительно убежал бы, то мать его и сестер точно отыскали бы и расстреляли".


3. Революционная стихия


-Это, что же, Иван Александрович, выходит, что коммунисты как-то слишком неразумно принялись зверствовать с местным населением? Это же реальный подрыв всякого доверия к только что образовавшейся власти. Как же, в таком случае, эта власть смогла удержаться так долго?

- Вопрос очень хороший, Степа. А чтобы предельно правильно можно было бы ответить на него, нужно не только хорошо знать историю революции и гражданской войны, но и отчетливо представлять себе всю сложность этой исторической эпохи. Если говорить о власти, которую получили большевики в октябре семнадцатого, то ведь эта власть реально большевистской стала только в столицах, ну, и в некоторых городах центральной части России. А на всей огромной российской территории кому только власть ни принадлежала. Точнее, вообще никакой власти не было. Полное безвластие, анархия, беспредел.

Представляешь, только что окончилась Первая мировая бойня, в которой было задействовано почти все (способное воевать) мужское население страны. По окончании военных действий мужики, прихватив с собой оружие, разбрелись по своим селам и станицам. Понюхавши пороху, посидевши в окопах, насмотревшись на десятки, сотни смертей, эти люди порядком привыкли к военной жизни.

А тут революция. Вот развлекуха-то для бывших вояк! Еще и революционные лидеры всевозможных партий призывают народ не складывать оружие, а идти туда, не зная куда, отвоевывать свободу, равенство и братство. Для многих бывших фронтовиков завоевание свободы означало не что иное, как элементарный грабеж, разбой и насилие.

Врагом, которого необходимо было уничтожить ради этой свободы, мог быть объявлен кто угодно. Сначала, конечно, царь. Он оказался самым главным обвиняемым во всех российских бедах. И весной семнадцатого царя вынудили отречься, а затем и вовсе его и его семью арестовали. Что с ними потом сделали, ты знаешь.

Скинули главного обвиняемого, а жизнь лучше не стала. Более того, Россию, оставшуюся без должного управления в штормящем океане истории, стало швырять из стороны в сторону, предоставив жизнь российского экипажа воле стихии.

"Не Временное правительство, не Советы, не большевики после октябрьского переворота, не белые, красные или еще какие-то там управляли на местах и в целом страной, а стихия, которая поначалу жестоко истощила страну, ее экономику, ресурсы, народ - все, что накоплено было веками. И на этом фоне по всей стране разгулялись авантюристы всех мастей и цветов радуги, которые стали объявлять себя подлинными защитниками народа, дарителями свобод и вершителями судеб. Причем, все эти уголовники (красные, белые, черные, зеленые) свои кровавые идеи свобод представляли, как правило, по типу казачьей вольницы. Почти все военачальники периода гражданской войны по всей России от Украины до Дальнего Востока если не были точно казаками, то обязательно рядились в казачье обличье и объявляли себя атаманами, верховными правителями, старшинами. (И тем самым, естественно, сильно подорвали в глазах народа авторитет казачества). Исключение составляли разве что сторонники большевиков. Они прямо именовали себя комиссарами и красными командирами. Но методы их борьбы за власть были те же, что и у атаманов банд зеленых, черных или белых. Более-менее организованными в военном плане были бывшие императорские войска, которые составляли белые формирования. Но, с одной стороны, этих формирований было значительно меньше, чем военной силы, созданной революционной стихией, с другой - белая армия была значительно деморализована все той же революционной стихией. Ну, и к тому же, белой армии не хватало единоначалия".

Тут я хотел бы обратить внимание, Степа, что само по себе белое движение тоже не было однородным. Не следует в одну корзину складывать бывшие регулярные императорские формирования, составлявшие до революции русскую армию, и белые формирования, созданные уже в ходе гражданской войны, большая часть которых мало, чем отличалась по методам ведения борьбы от формирований противоборствующих сторон.

Иными словами, во время гражданской войны были армии, и были банды, которые гуляли сами по себе, выступая то от имени красных, то от имени белых, то от лица зеленых, черных и т.п. И этих самостийных банд было гораздо больше, чем действительно армий. Так вот, в регионах, где большую часть населения составляли казаки, в большинстве своем орудовали именно банды красных, белых, зеленых. А это Украина, Дон, Поволжье, Центральная часть, Сибирь и Дальний Восток. К примеру, на севере России казачества не было. Там и бандформирований не было, а были интервенты из Англии, США и других стран. И ожесточенных зверств со стороны соотечественников, какие свирепствовали на Юге, не наблюдалось. Так что свирепствовали среди населения одинаково истово и банды батьки Махно, и Зеленого, и атамана Семенова, и Белаша, погибшего у нас здесь, на Кубани. Причем, и эти, и многие другие атаманы и герои гражданской, к примеру, Щорс, Котовский, воевали то на стороне белого движения, то на стороне красного, но чаще сами по себе".


"-Так что, Степа, кем на самом деле были те каратели, которые пришли в станицу моего прадеда и выступали от имени красных, никто не знал, и никогда уж теперь и не узнает.

Всякая революция, брат, это такая жуткая мясорубка, что не приведи господь!

-А как же дед вашего прадеда? Добрался до Новороссийска? - спросил Степка.

-Добрался, - сказал я. - И даже до Турции добрался. Но это уже другая история.


4. Каратели


"В марте 1918, когда белогвардейцы под давлением превосходящих сил большевиков спешно покидали пределы Кубанской области, командование отступающей армии распорядилось срочно эвакуировать в Кавказскую раненых и больных бойцов Добровольческой армии, откуда их должны были отправить поездом на Дон. Но всех вывезти не удалось. Тяжело раненые и больные были оставлены в лазарете, под который приспособили станичную школу. Вместе с ранеными остались врач и три сестры милосердия, которые были жителями станицы, в которой жил мой прадед. Они были совсем еще юными девицами, эти сестры милосердия. Да и врач тоже был далеко еще не старый. Не из казаков. Он даже не служил у белых. Просто семья его жила в соседней станице, и ему незачем было куда-то далеко от семьи уезжать. В общем, служители самой гуманной на земле профессии были местными жителями. Ни с какими армиями, войсками, отрядами связаны не были. Просто они, верные долгу, честно делали свое дело: как могли, избавляли людей от страданий.

В начале апреля в станицу вступил конный отряд то ли белых, то ли зеленых, то ли еще какого цвета. В общем, форменные бандиты. И сразу же без остановки двинулся к зданию школы, где находились раненые и больные добровольцы. Увидев из окна здания вооруженных конников во дворе, врач спешно выскочил во двор навстречу всадникам.

-Ты офицер? - спросил командир отряда, ткнувши врача в плечо прикладом винтовки.

-Нет, я врач, - спокойно ответил врач.

-Что же ты здесь делаешь? - опять спросил командир, не слезая с лошади.

-Лечу людей, - ответил врач. - Здесь находится временный лазарет.

-И много людей в твоем лазарете?

-Тридцать человек, из которых 27 тяжелобольных и три сестры милосердия.

-Твоих тяжелобольных приказано ликвидировать, - мрачно заявил командир.

-Как же можно? - воскликнул врач. - Они же беспомощные!

-Они враги, - сказал командир.

- Какие же враги? Ваши офицеры и солдаты.

- Офицеры и солдаты воюют, а не вылеживаются, - и махнул рукой своим подчиненным. В то же мгновение человек десять всадников спешились и направились к крыльцу.

-Не позволю! - ринулся им наперерез врач.

Ни слова не говоря, командир поднял винтовку и в упор пальнул врачу в спину. Тот рухнул прямо на крыльцо.

В то время, когда бедный врач пытался безуспешно вразумить командира конного отряда, две сестрички милосердия спешно вывели через черный ход четырех бойцов, способных кое-как передвигаться. Перетащили через лаз в соседний двор, откуда старые казачки упрятали бедолаг в дальних дворах.

Когда сестрички вернулись назад в лазарет, бойня уже завершилась. Командир оценивающе осмотрел результат работы своих подчиненных. И тут он заметил, что убитых оказалось несколько меньше, чем 27 человек. Для верности командир пересчитал количество трупов. Вышло 23. А врач говорил о двадцати семи больных.

-Где остальные?! - взревел он, вонзивши взор в перепуганных сестриц милосердия.

-Не знаем! - почти шепотом пролепетала одна из них.

-В расход! - приказал командир, кивнув в сторону девушек. Их тут же расстреляли.

Станичники плакали потом, когда хоронили всех на местном кладбище".

-За что же эти скоты медсестер-то с врачом убили? - растерянно спросил Степка.

-За то, парень, что они свой долг выполняли, - ответил я.


5. Красные


"...При красных Филька Хлопоня заделался очень важным товарищем: председателем станичного совета. Теперь его следовало величать Филимоном Николаевичем. И хотя в доме у Филимона Николаевича по-прежнему было шаром покати, а хлопонинские ребятишки все так же сверкали голыми задами, сам председатель сельсовета щеголял в кожаной куртке, перепоясанной ремнем с кобурой, и в красных революционных шароварах-галифе. Кроме Хлопони в здании сельсовета еще обосновались два товарища, прибывшие из города в станицу для того, чтобы организовать и обустроить здесь новую жизнь.

Один товарищ был редкой породы мерзавец. Он был из прибалтов, звали его Вольф Кронкис. Товарищи называли его Волей, а все остальные - Волком. Это потому, что этому самому человеку ничего не стоило запросто и без всяких колебаний изнутри убить человека".

- Должен тебе сказать, Степа, что в те времена поляки и прибалты очень уж стремились в ЧЕКа пробраться. Чекисты осуществляли, в основном, карательную власть в стране. А уж лучше прибалтов и поляков никто не карал. Зверствовали они на полную катушку, потому что ненавидели весь русский народ, хоть и считались коммунистами

"В станице чекист Вольф призван был поддерживать коммунистический порядок, освободив станицу и прилегающие к ней земли от всех белых, кулаков и прочих всяких контрреволюционных элементов. Передвигался по станице Вольф исключительно верхом на коне. Бывало, что и во двор к кому-нибудь перескакивал вместе с конем, если забор был невысокий. Перемахнет, как черт, и давай по двору гарцевать, беседуя с хозяином. Грядки кой-какие перетопчет, крынки перебъет, живность какую-нибудь опрокинет. А попробуй, скажи что-нибудь, так и пулю в лоб схлопотать можно.

Другой товарищ был коммунистом. Звали его Марком Яковлевичем Концевичем. В станице он должен был, во-первых, образовать большевистскую ячейку, а во-вторых, провести в жизнь линию партии большевиков. Этот был намного демократичнее в общении со станичниками. Но все директивы по ликвидации и экспроприации исходили от него. Большим спецом был Марк Яковлич по этой части.

И вот в эту компанию головорезов Филька, то есть, Филимон Николаевич, и определил в качестве писаря-делопроизводителя юного казака Корнилова Александра Михайловича.

Конечно, не по своей воле пошел работать на красных молодой человек. А только пригрозил Филька, что если не станет Сашко по доброй воле работать, то самого его расстреляют, а семью в Сибирь отправят. Не страшно было парню голову под пулю подставить за правое казацкое дело, да мамку с сестренками жалко стало. Кому из людей они худо сделали, чтоб ни по чем зря погибать? А что плеваться ему в спину казаки стали, так это и стерпеть можно. Честь свою казачью Александр не порушал, а станичникам, гляди, и пользу какую служил, у красных-то работая.

Очень даже недоброжелательно отнеслись поначалу к Александру приезжие. Не доверяли, понятное дело, хоть и убеждал их Филька, что Сашко, если и казачьего роду-племени, но самый, что ни есть, бедняк. И в управе служил по причине своей бедности. А сам он шибко башковитый, и грамоте разумеет, и поскольку революции грамотные люди нужны, то следует его оставить работать в совете. Против таких доводов ничего не попишешь. Хоть и смотрели на него Концевич с Кронкисом косо, но загружали писаниной по полной. Сами-то в делопроизводстве мало, что кумекали. Можно сказать, что почти все большевистские документы, кроме, конечно, секретных, проходили через руки Александра. Потому, бывало, доводилось и выручать станичников. К примеру, узнавал Сашко наперед, когда продотряд за очередным побором нагрянет, или у кого из станичников имущество экспроприировать собираются, а то и вовсе, может, кого из казаков в район собираются увозить. Вот Сашко Демке Хлопоне шепнет потихоньку, чтоб сбегал, да предупредил кого нужно. А сам нарочно сидит в конторе безвылазно, чтоб на него никаких подозрений не упало. На Демку-то кто подумать может? Он же Филькин родной сын. Ну, крутится целыми днями возле конторы. Разве это кому-то запрещено?

А Демка был самым верным приятелем Сашка.. Слушался его беспрекословно, и готов был сделать для Сашка все, что угодно.

Ну, вот, шепнет Демка казаку или казачке, что, дескать, ждите гостей: завтра придут к вам имущество экспроприировать. Мужик ночью-то перешерстит все свое хозяйство: телку зарежет, коня хлопцы в хутор уведут, гусей по соседям распихают, а барахлишко какое-никакое в балке закопают и терном прикроют, чтоб незаметно было. Ну, конечно, оставят что-то и для "гостей": мол, чем богаты, тем и рады. Берите, забирайте у сирот, если без нашего добра советская власть прожить не может".


6. Побег


"Очень скоро станичники оценили выгодность Сашкиной службы в конторе. Особенно, когда спас он от верной смерти троих казачьих старшин, которые вернулись домой из-под Воронежа, где окончательно разгромлены были Красной армией белые добровольческие части. Пришли домой казаки потихоньку: без коней, без оружия, без казачьей амуниции, с котомкой за пазухой и парой сапог за плечами. Но разве в станице что скроешь? Вызвали их на другой день в совет: кто, мол, такие, и откуда явились? Казаки все честно рассказали. Дескать, надоело воевать, по земле душа истосковалась. Принимаем советскую власть и будем дома хозяиновать по-крестьянски. Волк с Концевичем переговорили с ними, записали себе что-то там, потом домой казаков отпустили. Только ушли мужики, тут Волк и говорит Концевичу:

-Брать надо эту контру, и к стенке ставить!

-Да ладно, - махнул рукой Концевич. - Поглядим пока. В станице и без того мужиков не хватает. Работать некому. А мы план по хлебозаготовкам не выполнили. Вот озимые станичники отсеют, тогда и повяжем твоих контриков.

-Нет! Прямо сейчас их брать надо! - стал настаивать Волк. - Неужели ты не понимаешь, что если эти казачки поднимут в станице бунт, то мы не только план хлебозаготовок не выполним, но и шкуры свои собственные потеряем.

-Ой, любишь ты краски-то сгущать! - поморщился Концевич. - Ладно! Ты ведь все равно от своего не отступишься. Как стемнеет, возьми четверых бойцов и езжай за своими контриками.

-А я говорю, прямо сейчас надо брать! - стукнул кулаком по столу Волк.

-Сказал, что до вечера ждать будешь! - рявкнул Концевич. - Нечего народ лишний раз привлекать. И без того на нас, как на зверей, смотрят. Взять их надо без шума. Увезете подальше в плавни. Там и кончите. А в станице не стрелять! Чтоб все тихо было!

-Ладно, - согласился Волк. И ушел. А Концевич с Филькой и Александром остались дописывать отчет по сдаче подсолнечника.

Как на иголках сидел Александр, обдумывая проблему о том, как бы предупредить казаков. Время идет, а уйти нельзя. Концевич не разрешал писарю уходить из конторы раньше, чем он сам уйдет. Еще и Филька крутится чего-то.

И тут явился в контору Демка.

-Ну, ты, че, батя, снидать домой придешь, али нет? - с порога напустился он на отца.

-Ах, ты, ядрена вошь, причина! Чи, уж и обедать пора? - воскликнул Филька. - И чего ты гремишь на всю контору? - напустился на сына. - Чай не глухие тут.

Демка снял с головы картуз и поздоровался с присутствующими. Сашко слегка мигнул ему глазом заговорчески. Когда еще на крыльцо Демка ступал, Сашко увидел его из окна, ну, и на газетном обрывке записку черкнул. Демка степенно подошел к столу, за которым сидел Сашко, и важно протянул руку для приветствия. От всей души пожимая приятелю руку, Сашко вложил в протянутую ладошку плотно скомканную в комок бумагу.

-А ты скоро до хаты? - так же громко поинтересовался Демка. - Твоя мамка велела спытать.

-Не-е, - замотал головой Сашко. - У нас тут отчет. Небось, только к вечеру закончим.

-Ну, ладно, тогда я пошел, - сказал Демка. - Пошли, батя! Без тебя мать не велела приходить.

-Беспокоится, ить! - горделиво вскинул головой Филька. - Нудьгует без мэнэ. Ну, ты беги домой, кажи мамке, шо я скоро буду, - приказал сыну.

Демка пулей вылетел на улицу.

Вечером казачьих старшин, пришедших накануне с Дона, дома не оказалось. Перепуганные насмерть бабы объявили Волку и его приспешникам, что ушли, дескать, мужики в город. Как явились из конторы, так сразу и подались все трое. Заскрежетал зубами Волк, подался было сначала галопом на шлях, который в город ведет, да потом вернулся, и тут же к Концевичу прискакал.

-Убегли, Марк! Убегли контры белозадые! С под носа утекли! - заорал он прямо с порога.

-Да тише ты! - поднялся Концевич. - Говори толком, и не звени. Куда убегли?

-А я знаю, куда? Не наче, упредил их кто.

-Да кто упредить-то мог, ежели никому не ведомо было, что мы их брать собирались? - остудил товарища Концевич.

-Никому не ведомо, говоришь? - ехидно улыбнулся Волк. - А Филимон с писарем? Они в конторе были, когда мы с тобой говорили.

-Ну, так и что? Филимон свой человек. У него на этих контриков свой зуб. А хлопец весь день из конторы не вылезал. Со мной и ушел час назад, - сказал Концевич.

-Вот за этот час он и успел упредить! - настаивал на своем Волк. - Зуб даю: или Филька днем продал, или писарь сейчас упредил. Брать их надо, пока тепленькие, и душу трясти.

-Да цыц, дурак! - прикрикнул на Волка Концевич. - Все бы тебе брать. Говорю тебе, что не мог Филька. Один из этих казачков весной семнадцатого отца Филькиного, старика немощного, насмерть запорол. Станет он после этого выручать врага своего смертельного?

-Тогда пацана брать надо! - не унимался Волк. - Чует мое сердце, что он это упредил.

-Ну, если даже он и упредил, - принялся рассуждать Концевич, - то куда, по-твоему, могли за этот час офицеры ушиться? Ты же сам на шлях скакал.

-На шлях-то скакал, да по станице не искал. В станице они, если не утекли еще, - убежденно заявил чекист. - Пошли брать писаря.

В доме уже все спали, когда нагрянули Концевич с Волком.

-Пошли, хлопец, в контору! - грозно приказал Концевич.

-Зачем? - удивленно воззрился на него Александр.

-Расскажешь, как ты офицеров упредил, и куда они попрятались.

-Та вы за шо, дядько? - невинно заморгал глазами Сашко.

-А вот мы тебе там все и объясним! - пообещал Концевич.

-Не пущу! - завопила мать Сашка. - Дывыться, добры люди! Мало, шо цилыми днями хлопец робит на них, ровно мужик, так ще и по ночам таскать стали!

Но Александра все-таки приволокли в контору, связав, как арестованному, руки за спиной. Тем временем бойцы Волка, невзирая на ночь, принялись врываться во дворы и дома станичников и шарить по всем углам и закоулкам в поисках беглецов. Подняли на ноги всю станицу от мала до велика. Волк даже хотел было вызвать по аппарату подмогу из района, да Концевич остудил его. Дескать, не стоит поднимать шум. А не найдутся если беглецы, то могут в районе и самим по шапке дать.

В конторе Александру быстро объяснили, что к чему. Естественно, сам Александр все обвинения тут же отверг. Плакал натурально и крестился:

-Вот те истинный крест, что никому ничего не казал!

И весь свой путь от конторы до дома по минутам расписал. Прибежавший в контору Филька сказал авторитетно:

-Если казак осеняет себя крестом и божится, шо не робыл чого, то не робыл. Богом клясться зазря никто не станет.

-А вот найдем ваших беглецов, тогда посмотрим, что зря, а что не зря, - пригрозил Волк. - Убьем вместе с офицерами.

До утра беглецов не нашли. Поиски продолжили и при свете дня. Тем временем возле конторы собралась приличная толпа из баб и ребятишек. Вся станица, почитай, собралась. Шумит народ, требует хлопца освободить. Тут и "свидетели" нашлись, которые видели, как утром офицеры уходили шляхом в город. Пришлось Волку с Концевичем освобождать Сашка.

А на следующее утро не появился Александр в конторе. Послали домой, а девчонки, сестры его младшие, сказали, что ушел в город. Самому главному начальнику жаловаться. И Демка вместе с ним подался.

-Как, Демка? - подскочил на месте Филька. - Зачем Демка-то?

-А затем, что невинного человека полдня в кутузке держали".


7. В городе при большевистской власти


-Так он, что, действительно жаловаться пошел на этих людей? - спросил Степка.

-Ну, разумеется, - ответил я.

" Нашли они с Демкой здание с красным флагом и потопали прямо к руководителю районной партийной организации. И, представь себе, он их принял. Ну, они - так, мол, и так: всем сердцем и душой за советскую власть, и служим, дескать, верно, и хотим защищать до последней капли крови. Да только станичное руководство учиняет самоуправство, и тем самым вредит делу революции. В общем, расписали все в красках, упирая все, в основном, на то, что своими репрессивными методами Волк с Концевичем не только дискредитируют идею революции, но и поднимают станичников на прямой бунт. А в станице не только казаки живут, но и неказаки. Но их тоже подвергают различным притеснениям и унижениям.

Партийный руководитель оказался толковым человеком. Он не только внимательно выслушал мальчишек и пообещал им немедленно во всем разобраться, но и, узнавши, что они вовсе не собираются возвращаться домой, предложил им поработать в городе. И отправил их с запиской к Сидору Степанычу.

-А это кто? - спросил Степка, сладко зевнувши.

Сидором Степановичем, друзья мои, оказался молодой парнишка, примерно, одних лет с Александром и Демкой. Он был вожаком коммунистической молодежи в городе.

Сидор Степанович долго мусолил в руках комиссарову записку, мучительно вчитываясь в малопонятные каракули. Потом положил записку на стол и молча протянул Александру руку для приветствия. Потом так же молча поздоровался с Демкой.

-Нам толковые ребята нужны, - наконец, произнес Сидор Степанович. - Потом подумал немного и спросил, - В милицию работать пойдете?

-А что это такое? - спросил Демка.

-Ну, бандюгов всяких, карманников и прочих воров ловить. В нашем союзе коммунистической молодежи образовался отряд народной милиции. Уголовного элемента много, а милиционеров в отряде мало. Ну, так как?

-Занятное дело! - загорелся Демка. - И что, оружие в милиции выдают?

-А как же! - кивнул Сидор Степанович. - Без оружия как на грабителя пойдешь?

-А еще какая у вас работа есть? - спросил Сашко.

-У-у! Работы пропасть! В паровозном депо, например. Железнодорожники постоянно воют, что специалистов не хватает. А где их возьмешь? - сердито сплюнул Сидор Степанович. - А еще всеобуч нужно организовывать. Вон, бумажку прислали из Краснодара, а специалистов к ней присовокупить забыли.

-Каких? - поинтересовался Сашко.

-Таких, которые могли бы письму да чтению народ обучить.

-Ну, так и отправляй нас на этот ваш всеобуч, - предложил Сашко. - Я же в станице писарчуком робил.

- Врешь! - не поверил Сидор Степанович.

-Вот те истинный крест! - перекрестился Сашко. - Могу и в арифметике, и в чтении.

-Ну, тогда пошли! - обрадовался молодежный вожак. - Покажу, где жить будете.

В тот же день устроились ребята с жильем в общежитии, пропитанием в ревкомовской столовой и работой. Правда, Демка выбрал все-таки милицию. Но это даже лучше: у Демки с науками всегда большие проблемы были.

Ученический контингент у Александра был самый пестрый: мастеровые из кожевенной артели, рабочие депо, прачки, домохозяйки. Восприняли поначалу Корнилова насмешливо-снисходительно. Называли не иначе, как просто "хлопец". Но Александр не обижался на людей, понимал, что для настоящего учителя он был слишком юн. А во время занятий всегда проявлял терпение и тактичность. Никакую зарплату Александр, конечно, не получал. Кормился по талонам в столовке, жил в общежитии, а еще выдали ему в ревкоме матросский бушлат и пару сапог. Время было тяжелое. Голод, разруха и тотальный беспредел вольно гуляли по Кубани. Ватаги беспризорников болтались по городу. Нищие, калеки, жулики всех мастей не давали проходу. Вокзал и местную барахолку прочно оккупировали жители из ближайших станиц, покинувшие родные хаты в надежде обменять в городе нехитрое барахло на что-нибудь съестное. Но в городе их ждало глубокое разочарование.

По весне в 1922-м навестила Александра мать. Привезла сыну кое-какую одежонку и кучу станичных новостей. После побега Сашка и Демки из станицы Филька Хлопоня запил, чекист Волк прямо на глазах у всего честного народа утонул в полынье прямо вместе с конем. То есть, конь все-таки сумел выгрести на берег, а Волк нет. Слишком большая полынья оказалась. Да и вода холодная. Звал, конечно, на помощь. Но никто из станичников не стал ему помогать. Концевич уехал в Краснодар, да так и не вернулся. Зато на место его приехал другой партиец: Федор Завгородний. Станичникам этот Завгородний понравился приветливостью, веселым нравом и твердой убежденностью в том, что нужно всем станичникам объединяться в коммуну, тогда никакая лихоманка не страшна. "Гуртом, - говорит, - и батька бить легче".

-То правда, - согласился с таким доводом Сашко. - Мы тоже тут с хлопцами в общежитии коммуной живем: у кого харчи подвернутся, у кого одежда. Дуще всего Демка выручает. Как разгребут с оперативниками очередную "малину", так что-нибудь и домой притаранит.

-Шел бы и ты, Саня, до Демки в милицию, - советовала мать. - Кой тебе прок от твого всеобуча?

Александр и сам уже не раз подумывал бросать школу. Ученики таяли на глазах. Того убили, другого жена и дети малые не пускают, третий просто так ушел. Не до учебы нынче.

Может быть, долго еще раздумывал бы Корнилов над тем, идти или не идти ему в милицию, да случилось несчастье: прямо в грудь навылет убит был в перестрелке Демка, когда брали милиционеры банду Зверя. Проплакал Сашко два дня над телом друга, а на третий, проводив Демку в последний путь, надел на себя его кожанку, взял в руки его увесистый наган и сказал решительно:

-Берите меня, хлопцы, заместо Демки!

Через полгода его назначили командиром особого отряда милиции по борьбе с бандитизмом и саботажем".


8. Гость из-за кордона


-Стало быть, ваш прадед пошел по милицейской части? - спросил Степка.

-А вот и нет, - ответил я. - В милиции мой прадед прослужил до 1925 года. Женился к этому времени, переселился из общежития в отдельную комнату в коммунальной квартире. И даже родил сына, то есть моего деда. А в 25-м в городе открылись курсы десятников. Ну, Корнилов и пошел на эти курсы.

-А десятники - это кто?

-Да бригадиры на строительных объектах. Или мастера. В общем, специалисты по строительному делу среднего звена. Короче, переквалифицировался мой прадед из милиционера в строители.

"Однажды ночью в марте 1925 года разбудил Александра звонок в дверь. Ничего удивительного в этом звонке не было. Александра частенько вызывали по ночам на объект. Я уж говорил, небось, что после милиции Корнилов пошел учиться на десятника и стал работать мастером на различных строительных объектах. Самое беспокойное время для всякого мастера-строителя, когда объект готовится к сдаче в эксплуатацию. То там что-то не доделали, то тут долатать следует, то рабочие мусор не успели убрать, а то приемщики просто придираться начинают. А мастер кругом виноват. В общем, в такие дни ночные вызовы на стройку - обычное дело, к которому даже соседи по квартире привыкли. Если Корнилову ночью звонят, то это уж точно по строительной части.

Но в этот раз к Корнилову заявился гость вовсе не из строительной конторы. Александр вообще этого человека никогда раньше в глаза не видывал. Потоптавшись немного у порога, гость подозрительно оглядел комнату, остановивши взгляд на ширме, за которой прятались супружеская кровать и плетеная люлька, подвешенная на крюке в потолке. Эту фамильную люльку привезла на бричке из станицы мать Александра.

-Я на минутку заскочил к вам, - виновато пробормотал гость. - Мне поручили передать вам вот это.

С этими словами гость торопливо принялся шарить у себя за пазухой. Наконец, откуда-то из самой глубины извлек клочок бумаги, свернутый треугольником на манер конвертика, и протянул этот конвертик Александру.

-Кто поручил? - спросил Александр, - не решаясь принять в руки треугольник.

-Мой друг. Он вам двоюродным брательником приходится.

-Каким брательником? - не понял Корнилов.

-Ну, да вашим. Собственным. Который Михаилом Джигуном звэться. Вот он вам это письмо и передал.

-Мишка, что ли? - невольно вскликнул Александр. Но тут же взял себя в руки.

-Да вы проходите, пожалуйста, садитесь! - пригласил гостя вглубь комнаты и взял, наконец, письмо.

Из-за ширмы вышла жена Корнилова. Поздоровалась с гостем. Потом подошла к мужу и положила ему на плечо руку.

-Ты, это, Аня, накрой, пожалуйста, что-нибудь там на стол! Человек с дороги... Извините, я не знаю, как вас величать?

-Ах, да! - порывисто вскочил гость, - Простите, что не представился. Меня зовут Николаем Семеновичем Левченко. Сам я, вообще-то, из Новороссийска...

Но Александр уже не слушал, что говорил гость. Он читал братово послание:

"Здравствуй, дорогой мой братушка Атос!" - Защемило в груди у Александра, едва прочитал он эти строки. Точно брательник Мишка прислал весточку! Потому что лишь Мишка да Сережка с Костей звали его так: Атосом. А сам Мишка был Арамисом. А Сережка с Костей - Портосом и Дартаньяном. Это братья играли так в детстве в "трех мушкетеров", когда прочитали в станичной библиотеке знаменитый роман...

"... посылаю тебе с моим корешом весточку, если, дай Бог, дойдет она до тебя.. Обустроились мы сейчас с Дартаньяном во Франции, в городе Лионе, работаем на ткацкой фабрике наладчиками станков. Работа несложная, но тяжелая из-за сильного шума. Живем вместе с Дартаньяном и другими нашими казаками с Кубани общиной. Дед помер еще в 20-м на Лемносе. Брат Портос утонул в море, когда мы переправлялись с Лемноса в Сербию. Остались мы с братом одни. Скучаем очень по Кубани. Как вы там? Живы ли, здоровы? Доходили до нас вести, что у вас там страшный голод. Рады бы помогти, да чем, как, куда? Бог его знает! Если получишь письмо, то, может, отошлешь какую весточку? Всех обнимаю! Землю родную целую! Авось, Бог даст, свидимся когда-нибудь! Твой брат Атос".

Смахнул Александр невольную слезу со щеки, голову склонил и задумался. Погиб, значит, дедуня, царство ему небесное! И Сереги, самого меньшого, нет уже в живых, храни его Господь на небесах! Не уберег дед ни себя, ни любимчика своего, внучка. А что с теткой и бабуней? Что-то ничего братуха не написал про них. Полететь бы на крыльях к братьям дорогим, утешить бы, посидеть бы за одним столом. Ан, вот, хоть бы письмо как-нибудь передать получилось.

Между тем, пока Александр читал брательниково письмо, жена успела и гостя раздеть да за стол усадить, и на стол поставить закуску, какая нашлась в буфете.

-Что ж, Николай Семеныч, помянем по-русски родственников наших дорогих, да и всех славных казаков, которые загинули на чужбине по злой воле недругов наших, - сказал Александр, поднимая стопку. - Хай им всем земля будет пухом, та хай Господь хранит их светлые души до скончания веков! А мы будем помнить их, покуда бьются ниши сердца!

-Добре, - ответил гость.

Анюта, жена, тоже пригубила за упокой душ и тихонько удалилась за ширму.

-Ну, отповидай, Николай Семеныч, кто ты, откуда, каким боком до моих братов притулился и когда их последний раз видел?

Как я уже сказал, - начал рассказывать Николай Семеныч, - родом я с Новороссийска. Батько мой, казачий полковник, был старинным другом вашего деда Джигуна еще со времен службы в Его Величества казачьем полку. В 19-м году мы с отцом, вашим дедом и его внуками пошли в Турцию на греческом паровом сухогрузе. Тамошние моряки за умеренную плату спрятали нас в трюме промеж контейнеров с пшеницей. Этой пшеницей мы по дороге и питались. Из Стамбула сразу же перебрались в Салоники. Знаешь ли, в Греции все-таки православные обретаются, а в Стамбуле - сплошные нехристи-басурманы.

-А женщины куда подевались тогда? - перебил Корнилов рассказчика.

-Какие женщины?

- Та бабка моя и тетка. Они ж с дедом вместях в Новороссийск подались.

-Да там же в Новороссийске и остались вместе с моею матушкой и теткой. Дом там у нас имеется. Мамка моя учительшей устроилась в городскую школу, которую Советы еще в 18-м для детей пролетариев открыли. Ну, а ваши в доме остались на правах родственников. Тетка с бабою вашей и доси живут у моей матушки. Дай Бог им здоровья! - пояснил гость, перекрестившись. И Корнилов перекрестился трижды. Гость, между тем, продолжил:

-Отсидели мы в Салониках до весны 21-го. Жили общиной. Кубанцев-казаков тогда много там набилось после исхода с России. Работали на всяких работах, помогали семейным казакам, у которых ребятишки были. Вместях все же легче было чужбину переживать. Кое-как наладилась жизнь. Тут греческие власти собрали всех казаков, которые до Греции притулились, да отправили на остров Лемнос.

Там мы тоже казачьим станом жили. По казачьему уставу и порядкам. Потом с острова некоторые подались в Сербию, у кого семьи были. Бессемейные да казачьи офицеры поехали дале: кто в Америку, кто во Францию, частью в другие страны.

-Зачем же с острова надо было уезжать, если обустроились? - спросил Корнилов.

-А что на этом острове делать? Робить негде, потому что никаких там заводов или фабрик нет. Для пшеницы земля там не пригодна. А чем еще заниматься, скажем, нашим детям и внукам? Ну, не туристов же обслуживать. А в Сербию мы подались к своим братьям-славянам православным. Они вправду приняли нас по-братски. Да только и у самих сербов в их Сербии жизнь не сладкая. Главное, что работы не найти было. Не будешь же всю жизнь в батраках ишачить. В общем, кто помоложе, да посильнее оказался, собрались гуртом и поехали во Францию на заработки. Так вот в Лионе и оказались.

С братьями вашими я с самого первоначалу вместе путешествовал. Батько мой в атаманах в Сербии остался, а дед ваш еще в Лемносе преставился. Достались хлопцы мне, навроде, как дети. Они же совсем еще малыми были. Как бросишь?

-А в Россию-то каким чудом удалось вам, Николай Семеныч, проскочить? - спросил Корнилов.

-Да никакого чуда нет, - усмехнулся гость. - В позапрошлом годе я переехал из Лиона в Марсель, чтобы работать в порту. До эмиграции я в Новороссийске в порту работал докером. Ну, вот, устроился докером и в Марселе. Выучился управлять краном. Поставили меня на кран. Я этот кран изучил, как свои пять пальцев. А тут вызывает меня в контору хозяин и говорит, что нужно, дескать, послать в Россию консультанта-наладчика, чтобы наладить в Новороссийском порту работу кранов, которые Марсель продал России по бартеру за пшеницу. Вот выбор на меня пал, потому что я, во-первых, русский, и могу без переводчиков работать, во-вторых, башенные и все прочие краны с закрытыми глазами могу собрать и разобрать, а, в-третьих, родом я с Новороссийска, потому город назубок знаю. В общем, подхожу я по всем статьям. А что я русский, про это никто здесь не знает, да и не узнает никогда, поскольку по документам я - чистокровный француз.

С этими словами Николай Семенович вытащил из кармана свой французский паспорт, в котором мой собеседник значился как Николя Симеон Леко.

-Лихо! - заметил Корнилов.

А Николя Симеон добавил грустно:

-Так что, если вы меня сейчас или после сдадите своим властям, то...

-А это уже лишнее! - перебил его Корнилов. - Я хоть и советский работник, так сказать, но был и остаюсь кубанским казаком. И честь свою держу при себе.

Гость облегченно вздохнул и спрятал документ в карман.

-Братов-то моих давно видели? - спросил Корнилов после недолгой паузы. - Ну, письмо это давно писано было?

-Да уж давненько! Чай полгода, как. Я ведь как получил назначение сюда, сразу же в Лион махнул. Ну, там это не проблема: каких-нибудь пара часов по воде или поездом. Потом около двух месяцев в порту готовили сами краны и оборудование к отправке. Ну, еще всякие документы и прочее. В Новороссийске, конечно же, я не сразу принялся наводить мосты. Я же собственную матушку увидел после долгой разлуки только через два месяца после прибытия в Россию. Да и то конспиративно. Агентурная система у вас тут работает исправно.

-Как же вы меня-то нашли? - воскликнул Корнилов. - Да еще и прийти сюда умудрились.

-Сестрица-водочка да братец-самогон помогли. Вкупе с матушкой-халявой, - улыбнулся Николай Семеныч. - Видите-ли, уважаемый, чтобы собрать какую-либо конструкцию, нужны болты с гайками. Отправляя в Россию разобранные краны, французы, конечно же, приложили ко всем частям кранов необходимое число болтов. Но когда тутошние рабочие стали собирать краны на месте, что добрую часть болтов и гаек потихоньку умыкнули на халяву. Пришла необходимость добывать эти болты дополнительно. Вот и послали экспедитора к вам на завод за болтами. Экспедитор, естественно, взял с собой меня как главного специалиста. Сам же он в этих болтах не кумекает. Вот, болты раздобыли и на радостях, конечно, это дело в гостинице обмыли. Само собой разумеется, что "обмывал" на полную катушку экспедитор. А я только составлял ему компанию. Сейчас этот "спец" дрыхнет в гостинице, а я рванул сюда.

-Что будет, если он, вдруг, проснется и обнаружит, что вас нет? - не на шутку обеспокоился Корнилов.

-С той дозой спиртного, какой я его накачал, боюсь, он и завтра не проснется, - успокоил гость. - Но торопиться в гостиницу, конечно, надо. Мое отсутствие могут заметить служащие гостиницы.

С этими словами гость поднялся из-за стола и направился к вешалке, где висело его пальто.

- Что передать-то родственникам вашим? - спросил, остановившись у двери.

Хотел было Александр записку передать, но передумал:

- Нехай до дому вертаются. Тут работы богато, а они по Европам ошиваются.

- Это чтобы их к стенке приставили? - сузил глаза пришелец?

- За что же приставлять? Оттуда много в Союз возвернулись. Живут, работают. А что насчет голода, то здесь, в городе жить можно, ежели работаешь".


9. Коллективизация и расказачивание


- Стало быть, в 25-м году ваш прадед пошел в строители? - спросил Степа.

-Совершенно верно, пошел в строители, - подтвердил я. - Сначала, конечно отучился на курсах мастеров-десятников, потом какое-то время поработал на стройках. А тут его новый приятель Сидор Степанович...

-Это который был комсомольским вожаком?

-Ну, да. Вообще, этот Сидор Степанович оказался неплохим парнем. А сдружились Корнилов с Сидором Степановичем на том, что очень хорошо выучил Александр комсомольского руководителя грамоте. В свое время Сидор Степанович никакой школы не кончал, а читать кое-как выучился он по ходу жизни. Ну, так вот Александр и занялся вплотную образованием парня. Так и подружились.

"Ну, вот этот самый Сидор Степанович как-то приносит Александру домой бумагу, в которой черным по белому было прописано, что означенный красный специалист Корнилов Александр Николаевич направляется на рабфак от комсомольской организации для учебы в город Москва по строительной специальности".

-Поехал?! - вытаращил глаза Степка.

-Ну, конечно. Мать из станицы привез, чтобы с женой и ребенком осталась, а сам в столицу поехал.

-А сестры?

-Да что сестры? Они уже взрослыми стали. Тоже в городе обосновались. Вступили в комсомол, пошли на курсы учиться. Одна из сестер, кстати, потом замуж за Сидора Степановича вышла.

-Я все хочу спросить, Иван Александрович, а почему его так по имени-отчеству величали? - спросил Степа.

-А кто его знает? - развел я руками. - Сидор Степанович, да Сидор Степанович. Может, за его немногословность. Не знаю, в общем.

-Ну, а потом? - нетерпеливо заерзал Степа. - В Москве долго учился?

-Года два, может быть. Этого я точно не знаю. Во всяком случае, в то время в институтах долго не держали. Но специалистов совсем даже неплохих выпускали. Да и учились люди на совесть, основательно. Науки грызли, что называется, всеми зубами. Так что вернулся Корнилов домой специалистом высшей квалификации по строительству промышленных сооружений. А по тем временам в стране полным ходом претворялся курс на индустриализацию.

"По приезде назначили Корнилова начальником строительства тепловой электростанции. Теперь он как главспец получил отдельную квартиру и спецпаек. Еще ему полагалась машина. Но от машины Корнилов отказался. Сел на коня по старой милицейской привычке.

Казалось, что жизнь потихоньку налаживается. На улицах и во дворах чище стало. Нищих и калек поубавилось, беспризорных распихали по казенным учреждениям. А в станицах и хуторах стали организовываться коллективные хозяйства.

В родной станице Корнилова Федор Завгородний еще в 22-м собрал из нескольких бедняцких хозяйств коммуну, которая жила как-то ни шатко, ни валко, потому как были в коммуне почти сплошь бабы да старики. А в поле, так и вовсе пять-шесть мужиков да сам Федор управлялись. Однако все же послабление сделали для коммуны по хлебозаготовкам, и коммунарам удалось немного продать зерна да купить новые плуги. А в конце 1927 года пришла в район директива из Краснодара, что в связи с решениями ХV съезда ВКП(б) по всей Кубани необходимо провести сплошную коллективизацию сельских хозяйств.

Для успешного проведения в жизнь решения партии и правительства в станице Федору Завгороднему в помощь прислали из района двух товарищей, одним из которых оказался Сидор Степанович. В принципе, когда между районными партийными и комсомольскими кадрами распределялись станицы, которые нуждались в надлежащем руководстве, Сидор Степанович сам напросился в эту станицу. Его молодая жена, младшая сестра моего прадеда, была родом отсюда.

Поселились молодые в родном доме жены. Подремонтировали хату, привезли из города книги, прикупили у станичников кое-какую живность для разведения хозяйства. И началась у Сидора Степановича сельская жизнь.

Опыт коммуны Федора Завгороднего положительно повлиял на решение многих станичников вступить в колхоз. На первом же собрании в колхоз пожелала вступить большая часть бедняков и кое-кто из середняков. Зажиточные же сельчане дипломатично заняли выжидательную позицию. Председателем образовавшегося колхоза "Красный коммунар" единогласно избрали товарища Завгороднего. Сидор Степанович заступил на должность печально известного в станице Вольфа Кронкиса. Поначалу косо смотрели на него станичники. Но Сидор Степанович никого не карал, репрессий не проводил, в личную жизнь сельчан не вмешивался. И люди поверили ему, потянулись со своими радостями и печалями.

Всю зиму колхозники готовились к посевной: семенное зерно собирали да приводили в порядок весь общественный инвентарь. Для общественных коней соорудили новую конюшню. Землю перемерили, распределивши поля под зерновые, подсолнечник и кормовые культуры.

В гору пошел колхоз. И государству все сполна по плану станичники сдать смогли и свое хозяйство укрепить.

Беда пришла откуда не ожидали.

Новый 1928 год не предвещал поначалу ничего дурного. Сев у колхозников и в единоличных хозяйствах прошел вовремя и без всяких агротехнических нарушений. Оставалось дождаться нового урожая. Но весна и лето выдались на редкость засушливыми. Летняя жара спалила весь урожай. А то, что осталось на редких колосках, еще до уборки осыпалось в огромные трещины, образовавшиеся на сухой каменистой почве.

Это была катастрофа. В общественном фонде оставалось еще семенное зерно, да у людей сохранились кое-какие запасы с прошлого года. Решили это зерно поберечь. К тому же, отправили гонцов к соседям, чтобы еще прикупить. Но у соседей была та же ситуация, если не хуже. Федор помчался в район за помощью: поговаривали, что на элеваторе прошлогоднего зерна достаточно. Иначе, зачем бы его грузили в вагоны да отправляли невесть куда?

Но в районе Федору даже слова не дали сказать, а потребовали, чтобы план сдачи хлеба государству был выполнен стопроцентно.

-Да как же сдавать, когда и на посев не хватает. А ведь еще зиму надо как-то пережить? - недоумевал Федор.

-Людей трясите! - наорал на него секретарь райкома. - Небось, попрятали по амбарам! У вас, я слышал, уже коней зерном кормят!

-Да кто кормит? Может, кулаки и кормят. А у меня в хозяйстве одна голь перекатная собралась.

-А вот вы кулаков-то и трясите. Нечего с ними церемониться. А хлеб государству сдайте! Не сдадите добровольно, возьмем силой, - пообещал секретарь.

План сдачи хлеба государству станичники выполнили на 80%. Частью за счет семенного фонда, частью помогли единоличники, у которых оказались кое-какие запасы. Понимали ведь казаки, что надо делиться добровольно, чтобы не забрали последнее.

В сентябре в станицу нагрянула комиссия. Собственно, это даже не комиссия была, а продовольственный отряд, который уполномочен был добрать в станице те 20% зерна, которые станичники не сдали государству.

Сначала продотряд провел акцию раскулачивания наиболее зажиточных семей.

Акция эта обычно проводилась удивительно просто и оперативно. К намеченному заранее двору в сопровождении вооруженного отряда из семи-восьми человек подъезжали две-три подводы, запряженные лошадьми. Вооруженные люди заходили во двор и предлагали хозяевам добровольно снести на подводы все, имеющееся в хозяйстве зерно. В любом случае, сдавали хозяева зерно, или не сдавали добровольно, люди тщательно обыскивали дом и подворье и выносили из дома, погружая в подводы, любые продовольственные припасы: овощи, фрукты, соленья, сало, мясо. Попутно забирали у хозяев и предметы быта, а также вещи, представляющие, по мнению экспроприаторов, какую-то материальную ценность.

В довершение всей акции хозяина дома связывали по рукам и ногам, если он оказывал сопротивление, и тоже погружали на подводу. Затем весь этот груз следовал в район и исчезал где-то в лабиринтах городских улиц и домов. Часто вслед за хозяином дома увозили на подводах и остальных домочадцев: взрослых и детей. Куда они потом девались, станичникам никто не докладывал.

Акции раскулачивания продолжались в станице до самого нового года. Поскольку раскулачиванию подвергались только те семьи (как зажиточные, так и середняцкие), которые не являлись колхозниками, то единоличники быстро смекнули, что дешевле и безопаснее для себя - вступить в колхоз. К началу 1929 года все жители станицы уже были полноправными членами колхоза.

Зиму и весну 29-го переживали голодно. Подобрали подчистую все зерно, порезали всю птицу и свиней. Оставили на всю станицу только несколько коров да десяток лошадей на развод. Да и тех кормить уже нечем было, потому перевели полуголодных животных на подножный корм, едва только в марте проклюнулась травка.

Сеять в поле было нечего. Старые казаки посоветовали переборонить прошлогодние поля. Осыпавшееся в трещины зерно должно дать всходы. Что, собственно, и произошло. А Федору Завгороднему все-таки удалось получить в районе взаймы, в счет будущего урожая, зерно для посевной кампании.

В общем, каким-то чудом удалось станичникам пережить 1928 и 29 года. Очень много, правда, людей померло за те два года. Старики, в основном, да дети. Но эти потери были ничто в сравнении с тем, что ожидало казаков в будущем".


10. Голодомор


"Не успели земляки Александра кое-как пережить неурожай двадцать восьмого и рассчитаться с районом за то зерно, которое взяли взаймы для того, чтобы элементарно не умереть с голоду, как весной 1931 года людей постигло новое несчастье - наводнение. Причиной сильного весеннего паводка Кубани и её притоков стало быстрое таяние снега и льда в верхнем и среднем течении Кубани, а также обильные дожди. От Лабы и до Азова вся правобережная пойма Кубани оказалось в зоне затопления. Положение усугубилось сильными ледяными заторами, которые увеличивали скорость течения воды. Река в буквальном смысле неслась, сметая на пути станицы, хутора, аулы, животноводческие постройки, людей и скот. В считанные дни стихией уничтожено было 400 тысяч гектаров, затоплено 65 населенных пунктов, 35 школ, 1400 домов - это официальная статистика. Человеческих жертв не считал никто.

Несмотря на то, что родная корниловская станица выдержала двойной удар стихии от двух рек: Кубани и Лабы, многие жилые дома все-таки уцелели, хоть и пришлось станичникам пробираться от дома к дому вплавь. Однако хозяйственные постройки почти полностью оказались разрушенными. Погиб весь колхозный скот, семенное зерно. Да и все съестные припасы станичников были уничтожены стихией. Человеческих жертв, слава богу, не было за исключением двух сторожей, пытавшихся спасти колхозных лошадей.

Федор Завгородний вместе с Сидором Степановичем, едва только мало-мальски сошла вода, приехали в районный центр за помощью.

-Так что ты от меня хочешь? - раздраженно напустился на Сидора Степановича секретарь райкома. - Ну, нет у меня ни гроша для твоих станичников. Ты, вообще-то, представляешь, сколько у нас в районе подтопленцев? Вы еще легко отделались. А то, что разрушений много, так соберитесь все гуртом, как в старину бывало, да и постройте все заново. В первый раз, что ли?

-Да из чего строить-то? - замахал руками Сидор Степаныч. Ни одного гвоздя в станице не осталось, ни одного лишнего бревна и ни одной лошади - все вода унесла. Да и не за этим я пришел. Построим мы новые сараи и конюшни. Лето впереди, как-нибудь и под открытым небом похозяинуем. Да только хозяиновать не с чем: ни скотины, ни птицы в колхозе нет. А главное, жрать людям нечего. И зерно все с водой ушло.

-То есть, как это все зерно?

-Так. Все колхозное зерно. И семенной фонд тоже.

-Ага! Получается, что вы будете разбазаривать народное добро, а мы будем вас кормить?

-Да кто разбазаривает?! - заорал Сидор Степанович. - Стихия нагрянула! Или, может быть, это станичники реку вспять повернули и небеса разверзли?

Хлопнул дверью и выбежал из кабинета.

Не добился помощи и Завгородний. Помыкались туда-сюда и пришли оба домой к Корнилову. Все-таки видная фигура в городе. Рассказали все о своих тщетных попытках в поисках помощи. О стихийных бедствиях Корнилов и сам знал не хуже самих станичников.

-А чем же я могу вам помочь? - спросил Корнилов.

-Ну, как чем? Ты же можешь кое-где замолвить словечко. Неужто, тебе-то откажут?

Естественно, Корнилов незамедлительно отправился к председателю горкомпромхоза, чтобы пробить для односельчан хоть какие-нибудь крохи продовольствия да зерна для посева.

-Слушай, Корнилов, - спросил председатель. - Зачем тебе это надо?

-Не понял! - уставился на собеседника Корнилов.

-Ну, какое тебе дело до этой станицы? - опять спросил председатель. - Тебя-то нигде и никак не затопило.

-Да там мои родственники живут! - воскликнул Корнилов. - Я родился в этой станице. Но даже если бы и не так, то советская власть просто обязана помочь потерпевшим бедствие. Это же элементарно!

-Ладно, - неожиданно согласился председатель. - Мы подумаем, чем можно помочь вашим станичникам.

Через неделю Александр Михайлович Корнилов был командирован в Кабардино-Балкарию на строительство Баксанской ГЭС".

-А станичникам-то власти хоть чем-нибудь помогли? - спросил Степа.

-Разумеется, никто никому ничего не помогал. Ни землякам Корнилова не помогли, ни жителям других станиц, хуторов и аулов. Более того, люди, потерявшие в ходе стихии абсолютно все и, в первую очередь, элементарные средства для существования, обязаны были по осени сдать государству хлеб по плану сдачи хлебозаготовок. Ничего нет удивительного в том, что в 1932 году на Кубани и по всей стране на фоне неблагоприятных погодных условий разразился голодомор.

-А что, в других регионах России тоже в это же время наблюдались неблагоприятные погодные условия? - спросил Степа.

-Представьте себе! В конце 20-х, начале 30-х годов год за годом в центральной России наблюдались неурожаи, которые и привели к голодомору на Кубани, в Поволжье, на Украине, в Ставрополье, то есть, в регионах, которые исстари являлись поставщиками зерна и зернобобовых.

"Масштабы голодомора на Кубани были ужасными. С улиц станиц и деревень исчезли собаки, в поселения перестали прилетать птицы. Люди ели древесную кору, кожаные ремни, обувь. Дошло до людоедства. В то же время, изъятое у станичников зерно гнило и портилось во дворе районного элеватора, поскольку в самом элеваторе не хватило места для зерна. Излишки хлеба в 1932 и 1933 году вагонами вывозили за рубеж. По данным официальной статистики только в 1932 в Западную Европу было вывезено около 1,8 млн. тонн.

- Зачем же отправляли зерно за границу, если самим есть нечего было? - воскликнул Степа.

- Затем, что наша страна вынуждена была оплачивать зерном Западу поставки промышленных товаров и оборудования. Своего на тот момент у нас ничего не было.

"Страна была разорена войной и революцией. Шутка ли сказать, все трудоспособное население воевало в течение шести лет, а заводы, фабрики, мастерские либо вовсе стояли, либо выполняли военные заказы. Не было валюты, которой могли бы расплачиваться с западными странами. Большая часть валюты была вывезена за рубеж. За время гражданской войны на Запад было вывезено золото, серебро, драгоценные камни, произведения искусства. Иными словами, вся страна была разграблена и разгромлена. А налаживать хозяйство как-то надо было. Потому за каждую лопату и каждый гвоздь нужно было платить зерном".


11. Побег за границу


-Так, за что же все-таки отправили вашего деда на Кавказ? - спросил Степка.

-Да за то, как раз, что, хлопоча за своих земляков, он неосторожно поинтересовался, почему хлеб из районного элеватора направлялся не в голодающие станицы, а за рубеж? Кстати, уже там, на БаксанГЭС Корнилова в 1932 году арестовали тоже за то, что пытался помочь голодающим.

-А, что, разве там тоже голод был?

-"Голода на БаксанГЭС не было, хотя и сносно строители не ели. Но главное в том, что на стройку к Корнилову бежала масса голодающих в надежде вместе с работой получить еду. И Корнилов принимал всех и кормил. Официально Корнилова обвинили в том, что он повел антисоветскую пропаганду. Арестовали, как и положено было, ночью. Судила, как было тогда принято, знаменитая "тройка" из числа парторга, чекиста и председателя местного совета Баксанской ГЭС. Собственно, никакого суда и не было. Арестованного ввели в кабинет секретаря парторганизации и зачитали заранее составленный приговор, который изначально мог быть однозначным: расстрел. На следующий день приговор должен был быть приведен в исполнение.

В условиях стройки, гор и удаленности объекта от центральной власти сил НКВД на строящейся Баксанской электростанции было совсем немного: всего несколько человек, которые постоянно были заняты, в основном, тем, что днями и ночами промышляли по населенным пунктам в поисках дармовых продуктов. Расстреливать Корнилова следующей после суда ночью повел к высокому берегу Терека неопределенного возраста бородатый горец, который получил указание расстрелять так, чтобы труп свалился с высокой кручи в бурлящий водный поток.

Не доходя до кручи метров десять, конвоир приказал Корнилову остановиться. Корнилов повиновался. Конвоир медленно подошел к осужденному, развязал ему руки, крепко связанные ремнем .

-Ты спас меня и мою семью от голодной смерти. Я не могу тебя убивать. Ты спускайся к реке, иди вниз по течению. Дойдешь до аула и спросишь Мириам. Это моя мать. Она расскажет тебе, куда идти дальше, потому что тебе нельзя возвращаться в свой дом. Но если ты придешь в свой дом, то будут умирать много людей. Иди! И приди в аул ночью.

Четыре месяца горцы переводили Корнилова из одного аула в другой, через Кавказский хребет, через всю Грузию к турецкой границе, снабжая на всем пути всевозможными сопроводительными знаками или обеспечивая проводниками. И в Турции тоже нашлись верные люди, которые помогли беглецу не только выжить в горах, но и добраться до Европы".

-Ну, а с братьями своими, которые во Франции жили, он когда встретился? - спросил Степа.

-Да вот, когда в Европу выбрался, сразу же направился в Лион. Там и нашел братьев. Они же помогли ему на первых порах обустроиться.

"Другого пути у Александра Корнилова не было. Домой возвращаться нельзя было. Впрочем, родственникам, то бишь, его жене и сыну, который впоследствии моим дедом стал, сообщили, что он погиб при исполнении служебных обязанностей. Правда, никаких компенсаций, или каких-либо денежных пособий семье по понятным причинам не выдали. Да, слава богу, что не увезли в черном воронке. И на том спасибо! Обычно семьи врагов народа автоматически тоже врагами народа объявлялись. Но тут, видимо, спецслужбы в самом деле поверили, что Корнилова Александра Михайловича благополучно расстреляли на берегу Терека. А раз нет человека, то и проблем нет: отписали родственникам бумажку и забыли о нем. Известное дело".


12. Сын


" Получив известие о смерти мужа, жена Александра вторично вышла замуж за человека самостоятельного и видного. Он работал в райпромторге бухгалтером. В тридцать пятом этот бухгалтер вместе с семьей переехал на постоянное место жительства в Краснодар. Сын Александра, Иван, к тому времени уже пошел в семилетку".

-Это что такое? - поинтересовался Степа.

-Школа.

"До войны общеобразовательные школы делились на начальные -1-4 классы, семилетки - 5-7 класс и средние - 8-10. По окончании семилетки молодой человек был уже вполне грамотным и готовым к тому, чтобы получать профессиональное образование. Так вот, в Краснодаре дед пошел в пятый класс. Учился он хорошо. Мать и отчим прочили ему блестящую карьеру инженера или партийного работника. А сам он мечтал стать летчиком. Тогда все мечтали об авиации. Какое-то время он даже посещал аэроклуб. До войны у нас в стране действовало много различных военизированных клубов и обществ, куда мог вступить любой желающий молодой человек, впрочем, девушки тоже. Очень многие будущие летчики, герои Отечественной войны, прошли через клубы ОСОАВИАХИМА. Потом был ДОСААФ.

- А это что такое? - опять спросил Степа.

- ОСОАВИАХИМ - это Общество содействия развития авиации и химического производства - массовая добровольная общественная военно-патриотическая организация, существовавшая в СССР. А ДОСААФ - добровольное общество содействия армии, авиации и флоту России.

- И в чем же между ними разница?

- Да никакой. Я же сказал, что до войны, с 1927 года, и после войны это было ОСОАВИАХИМ, а с 1951 года это общество получило название ДОСААФ. Главная задача общества состояла в укреплении обороноспособности страны и подготовка военных кадров для советской армии. В Советском Союзе огромное значение придавалось военно-патриотическому воспитанию. Но мы отклонились от темы.

- Простите, вы говорили о том, что ваш дед мечтал стать летчиком.

- А кто тогда не мечтал? Летчики, моряки, да вообще все военные были любимы народом. Это была элита страны. В каждом военном виделся защитник Родины. Призыв в армию на срочную службу считался почетным делом. Провожали в армию молодых парней с почетом, с добрыми напутствиями и наказами. Не дай Бог служивому проштрафиться в армии! Позор на всю семью, на коллектив предприятия, откуда молодой человек призвался. И представь себе, Степа, тогда вообще не было такого понятия, чтобы кто-нибудь попытался "откосить" от армии, хотя в то время по призыву служили три года, а моряки - четыре. Парень, не служивший в армии, вообще мужиком не считался. Но я опять отклонился от темы.

Короче, дед мой, Иван Александрович собирался стать летчиком. Возможно, он и стал бы неплохим летчиком, если бы не война. Знаете ли, друзья мои, кому-то война помогла стать летчиком. А моему деду, наоборот, помешала.

-Почему? - спросил Степа.

- С начала войны с моим дедом целая эпопея вышла.

"В сорок первом, братцы, моему деду еще и семнадцати не было. Впрочем, во время войны и семнадцатилетних брали на фронт. И не только добровольцев. Но дед мой с начала войны отправился работать на завод. И целый год работал поначалу учеником, а потом рабочим-слесарем. Когда летом сорок второго немцы стали продвигаться к Краснодару, дед получил повестку из военкомата. В сентябре ему должно было исполниться 18 лет. Но когда враг лавиной прет на город, тут уж никто не станет разбираться, наступил призывной возраст или нет. Мужчин призывного возраста в городе не так уж много осталось. Все уже воевали на фронте. Отчим Ивана тоже воевал где-то под Москвой. В городе остались старики, инвалиды и пацаны-допризывники. Вот им и пришлось летом 1942 оборонять Краснодар.

25 июля 1942 года армии вермахта, прорвав Южный фронт советской обороны в нижнем течении Дона, перешли в стремительное наступление. Советские войска отходили от рубежа к рубежу на юг.

На краснодарском направлении наступали 8 полнокровных дивизий армии Руоффа. 31 июля 1942 года они вторглись в северные пределы Краснодарского края. В спешном порядке партийное руководство края решает вопрос об обороне Краснодара, и с этой целью постановляет в трехдневный срок создать Краснодарскую дивизию народного ополчения, а также немедленно приступить к созданию оборонительных сооружений. Как в самом городе, так и на его подступах. 1 августа в городе была объявлена всеобщая мобилизация всех мужчин в возрасте от 17 до 55 лет.

Повестки получили вчерашние девяти - десятиклассники 1924-25 гг. рождения. А 2 августа воинские части, которые должны были оборонять Краснодар и только что призванные по всеобщей мобилизации мальчишки и старики получили боевой приказ: к утру 3 августа занять оборону по краснодарскому оборонительному обводу.

Призванные по мобилизации были направлены под командование генерал-полковника Черевиченко, дивизия которого понесла огромные потери в боях под Ростовом-на-Дону. Из 10 тысяч положенных по штату человек дивизия имела чуть больше тысячи бойцов вместе с командирами. Причем, половина из этих бойцов совершенно не имела оружия".


13. Краснодар в 42-м году


"Иван Александрович Корнилов, как и многие краснодарские пацаны, которые только-только покинули школьные коридоры, призван был повесткой из военкомата в ряды армии народного ополчения 1 августа 1942 года. В тот же день группа командиров-красноармейцев, построивши во дворе военкомата новоиспеченную армию ополченцев в колонну, под аккомпанемент истошных воплей, крика и плача толпы, сопровождавшей колонну призывников, направила новобранцев пешим ходом из центра города в сторону станицы Пашковской. Колонна призывников растянулась квартала на три-четыре. Вчерашние мальчишки еще не до конца понимали серьезности положения: на ходу переговаривались, шутили, крутили головами, пытаясь в толпе провожающих узнать близких. Шагавшие сбоку колонны командиры пытались придать строю видимость воинского порядка. Впрочем, безуспешно, потому как то и дело в строй вбегали чьи-то матери, бабушки или сестры и пытались еще как-то пообщаться с сыном, внуком, братом.

Впрочем, на выходе из города возле трамвайной линии, соединяющей город со станицей Пашковской, колонну остановили, чтобы родственники смогли окончательно распрощаться с мальчиками. Затем призывников снова построили в колонну, которая уже относительно четким строем зашагала вдоль трамвайной линии.

Вечером новобранцы были уже в Пашковской. Разместили всех в одноэтажном здании школы. Предварительно, конечно, командиры распределили всех по отделениям, переписали и назначили по отделениям старших.

Ужинали тем, чем снабдили в дорогу родственники. На следующий день во двор школы въехали две полуторки с ящиками и тюками. Призывников опять построили, опять составили новые списки и сформировали новые отделения, к которым уже прикрепили кадровых офицеров. Пожилой офицер в поношенном, но опрятном кителе, перепоясанном широким командирским ремнем с кобурой, объявил перед строем, что все будут получать оружие и обмундирование, которое будет выдаваться по отделениям.

- Полуторка - это, между прочим, грузовая машина времен Великой Отечественной. Она вмещала в кузов полторы тонны. Очень надежная была машина.

- А-а, да я это знаю.

"Однако всем привезенного оружия и обмундирования не хватило. Кому хорошо повезло, тот получил гимнастерку и брюки, кому меньше - тому досталась лишь часть обмундирования: либо брюки, либо гимнастерка, либо кирзовые сапоги. А кто-то и вовсе получил только пилотку или ремень. С оружием и вовсе тяжело оказалось: одному выдали ружье, а другому - патроны к этому ружью. Кооперируйтесь, дескать, друг с другом. А на будущее посоветовали добывать оружие в бою. Можно прямо голыми руками - это уж у кого как получится.

Вечером призывники наспех приняли присягу. Никакой торжественной церемонии по этому поводу не устраивалось. Некогда было, да и темно уже. Сразу же после принятия присяги призывникам еще раз довели до сведения, что все теперь являются бойцами Красной Армии, а потому обязаны беспрекословно подчиняться командирам и соблюдать воинскую дисциплину. Оружие, у кого оно было, следовало беречь как зеницу ока.

После всего этого бойцы Красной армии строем двинулись в сторону Ставропольского шляха. Шли всю ночь. К утру остановились возле какого-то хутора и сразу же стали окапываться. У многих мальчишек это плохо получалось от непривычки. У многих не хватало лопат. Копали по очереди. Первые два дня питались тем, что было из домашних припасов. Потом отправились за продовольствием в хутор.

Боев и сражений не было, только откуда-то издалека доносились отголоски редких взрывов. Многим мальчишкам уже стало казаться, что война где-то далеко, где воюют их отцы и старшие братья, а они немного потренируются и возвратятся по домам.

Однако дня через два-три командиры в спешном порядке построили всех новобранцев повзводно и приказали топать в сторону реки Кубань. Остановились у самой кромки леса.

Опять поступил приказ окапываться. На сей раз этот приказ был более даже чем своевременным, поскольку обстановка здесь была очень далека от мирной. С противоположной стороны был враг, который хоть и беспорядочно, а все-таки очень интенсивно прочесывал берег огнем. Артиллерийские залпы, крупнокалиберные пулеметы и бомбы, которые время от времени сбрасывали на головы бойцов вражеские самолеты, косили бойцов, как траву. И потому бойцы быстро уразумели, что от глубины окопа зависит жизнь.

Едва только успели окопаться, армию юных защитников передислоцировали назад к городу.

10 августа бойцы подошли к окраине станицы Пашковской и сразу же, соединившись с частями пехотной дивизии, двинули к Пашковскому мосту. Весь берег со стороны станицы Пашковской был перерыт окопами, в которых находились защитники города из числа бойцов регулярной армии и ополченцев. Батальон, который в срочном порядке был доукомплектован прибывшими мальчишками, немедленно был переправлен на другой берег Кубани, чтобы обеспечить оборону моста.

Переправившись на противоположный берег, бойцы повалились в траву. Кто-то принялся доедать остатки съестных припасов, разделяя скудный паек с товарищами, а кто-то почти сразу же погрузился в сон. Однако нормально отдохнуть и перекусить не получилось, так как внезапно, около 8 часов вечера, батальон немецких автоматчиков предпринял попытку прорвать оборону. Бой длился до полуночи. Потери оказались немалыми, поскольку боеприпасов сильно недоставало, большая часть бойцов была из числа краснодарских призывников. Да и что могли сделать мальчишки с винтовками против танков? Воевали с надеждой, что вот-вот придет помощь.

Но утром 11 августа мост был взорван. Юным защитникам Краснодара уже не было пути назад. Сколько их там полегло, на той стороне под градом пулеметного огня, под гусеницами танков, от взрывов снарядов - никто не знает. Выбрались из этой кровавой бойни единицы. В тот же день группировка фашистских войск перешла в наступление и, переправившись через Кубань, вышла на подступы к городу Краснодару.

После этого боя мой дед остался живым потому, что умел хорошо плавать. Причем, под водой. Ему повезло, поскольку его отделение находилось ближе всего к Кубани. Когда уже стало ясно, что всякое сопротивление бесполезно, он сиганул в камыши и в обмундировании да с "сидором" за плечами проплыл под водой чуть ли не половину реки. Выбрался на противоположный берег километрах в трех от моста вниз по течению.

-А сидор - это что? - спросил Степан.

- Вещмешок кустарной работы. Во время войны почти вся наша пехота с "сидорами" за плечами топала по фронтовым дорогам.

-Ну, а что дальше-то было? - нетерпеливо воскликнул Димон

-Да что! Понятное дело, что. Всю ночь пробирался через полгорода к своему дому. А город-то уже занимали немцы. Патрули стучали коваными сапогами по кирпичным тротуарам, а встречи с ними ничего хорошего не сулили.

"Можете себе представить, с какими слезами встретила Ивана Александровича его мать. Она ведь полагала, что сын погиб там, на переправе. Несколько дней дед безвылазно сидел дома, потом потихоньку стал отлучаться в поисках каких-либо способов заработка для того, чтобы запастись впрок какими-нибудь съестными припасами. Особенно большого выбора не было. Значительную часть горожан немцы выгоняли на работы по восстановлению разрушенных коммуникаций: взорванного железнодорожного моста, паромных переправ, железнодорожных линий и т.п. Часть краснодарцев пошли на заводы и предприятия, в которых немцы возобновили работу для своих нужд. Однако большая часть жителей приспособилась добывать себе хлеб насущный с помощью базара, где обменивались и перепродавались продукты и барахло. Здесь-то на этих базарах и проводилась большая часть облав, во время которых немцы охотились на людей. Ловили всех, кто попадется под руки, и отправляли кого в Германию на работы, кого в концлагерь, а кого и прямо в газовую камеру".

-Ну да, я читал, - вставил Степан, - что именно в Краснодаре фашисты применили машину-душегубку для массового истребления людей.

-Вот-вот! Именно массового. Почему именно на Кубани немец особенно зверствовал? Потому что нужно было как можно больше истребить кубанцев, особенно горожан.

-Почему?

-Потому что край у нас благодатный, земли плодородные и природные условия чудесные. Гитлеру нужна была территория, а не люди, живущие на ней. К чему лишние дармоеды? Ну, часть населения фашисты, конечно, планировали оставить. В качестве слуг и рабов. Не самим же немцам, в конце концов, работать на полях и фермах. А основную массу кубанцев собирались истребить. Идея не новая. И, между прочим, не канувшая в лету. Нынешние идеологи современной "демократии" за океаном небезуспешно пытаются претворить в жизнь идеи фюрера.

-Как?! - воскликнул Степа.

-Так. Ты что-нибудь о "золотом миллиарде" слышал?

-А что это такое?

-Это концепция глобализаторов Соединенных Штатов. Ну, то есть действительно правящей верхушки олигархов, которые навязывают собственную модель жизни на нашей планете. Так вот, по указке этих фактических правителей всей мировой экономики и политики создана идея "золотого миллиарда" населения Земли, которое следует оставить на планете. Как известно, в настоящее время население Земли составляет порядка 6 миллиардов жителей. Однако всех природных ресурсов для обеспечения продовольствием и всеми остальными материальными ценностями шести миллиардов человек явно не хватает. В дальнейшем население планеты будет стремительно расти, а ресурсы, наоборот, истощаться. Лет через 50, если не будут предприняты какие-то глобальные меры по обеспечению населения продовольствием, на Земле воцарится голод. Вот господа бизнес-магнаты и взяли на вооружение гитлеровскую концепцию физического уничтожения "лишнего" населения, оставив на Земле только избранную элиту и незначительную часть обслуживающего её персонала. Так называемый "золотой миллиард". Разумеется, в число избранных, по мнению идеологов концепции, должна входить "лучшая" часть жителей Штатов, Англии, Канады, Германии и ряда еще нескольких экономически развитых стран. Россия и страны Восточной Европы, естественно, в число "развитых стран" не входят. Методы, способы и средства уничтожения лишнего населения - это предмет особого разговора. Когда-нибудь я, возможно, расскажу об этом. Сейчас просто для этого нет времени. Мы и без того ушли от темы разговора.

-Ну, да, вы рассказывали о том, как зверствовали немцы в Краснодаре, - подтвердил Степа.

-Ой, да ладно, что там рассказывать? - махнул я рукой. - О том, какой мечтали фашисты установить "порядок" на нашей земле, написано и рассказано довольно много. А что пережили наши предки во время войны, да и после нее, даже представить себе трудно. Что касается моего деда, то сразу же, как только в феврале сорок третьего Краснодар был освобожден, дед пошел в военкомат и взял направление в действующую армию.


14. Кавалерист Иван Корнилов


"Как казака и прекрасного кавалериста Ивана Александровича Корнилова сразу же направили в Кубанский казачий кавалерийский корпус, которым командовал генерал Кириченко Н.Я. В сентябре 43-го войска Южного фронта, куда входил кавалерийский корпус, вели ожесточенные бои на рубеже реки Кальмиус".

- Это где? - тут же спросил Степан.

- На Украине. Это небольшая (в сравнении с Доном и Днепром), но довольно полноводная река. Её исток начинается близ Ясиноватой, а устье находится в Мариуполе, где река впадает в Азовское море.

"В октябре 43-го изрядно потрепанный в боях казачий корпус Кириченко входит в состав 5-го Гвардейского Донского Казачьего кавалерийского корпуса, командующим которым был генерал-майор Алексей Гордеевич Селиванов. Под началом Селиванова корпус вел успешные бои в Донбасской наступательной операции. Затем в составе 3-го Украинского фронта участвовал в заграничных боях в Венгрии и Австрии.

Я не военспец и не историк, поэтому не могу абсолютно достоверно передать ход военных действий того времени. Да для моих повествований это и не имеет большого значения. Суть в том, что мой дед в конце 43-го - мае 45 был в самом пекле кровопролитных боев. Сражался храбро, за что получил несколько боевых наград.

А в мае 1945 года с моим дедом произошла удивительная история, которая оставила неизгладимый след в его жизни. Впрочем, я расскажу все по порядку.

В 44 году командующий Донского казачьего кавалерийского корпуса Селиванов заболел туберкулезом. Его отправили на лечение, и в октябре 44-го должность командира корпуса 2-го Украинского фронта принял генерал Горшков. Корпус отлично выполнил задачу наступательной операции при освобождении Будапешта, столицы Венгрии. Впереди была Венская наступательная операция, которая началась 16 марта 1945 года.

По мере приближения советских войск к Вене противник усиливал сопротивление. Отступая, он разрушал дороги, строил многочисленные заграждения и ослабил сопротивление на западных границах Австрии, на которых шли бои с союзниками СССР - Англией и США. С этой целью Гитлер перебросил часть военных подразделений с западного фронта на восточный. В самой Австрии германское командование и настроенные пронацистски австрийские круги, используя печать, радио и другие средства пропаганды, усиленно распространяли слухи, будто Красная Армия уничтожит всех австрийцев - членов Национал-социалистической партии. Началась насильственная эвакуация населения из восточных районов страны на запад и в Германию.

Но советские войска стремительно продвигались вперед, к Вене. На подступах к городу в направлении Имперского моста высадился десант, который должен был помешать гитлеровцам взорвать мост. Воины батальона 21 -го полка во главе с капитаном Борисовым проникли под мост и перерезали провода, предотвратив взрыв. В это время кавалеристы гвардейского корпуса осуществляли отвлекающий маневр. Среди кавалеристов-смельчаков, принявших на себя удар защитников моста, был сержант Иван Корнилов. Внезапной атакой гвардейцы с помощью десантников овладели мостом. Это были последние, завершающие бои за столицу Австрии. За этот бой Корнилов получил медаль "За отвагу".

13 апреля 1945 года бойцы Советской Армии полностью овладели Веной. Первыми в город вошли кавалеристы. Жители Вены радостно приветствовали своих освободителей. Они срывали со стен домой плакаты с антисоветскими лозунгами и призывами германского командования защищать Вену до последнего жителя города. В столице развевались австрийские и советские флаги. На одной из улиц Вены, заполненной толпами ликующих горожан, какой-то фотокорреспондент заснял улыбчивого русского кавалериста, лихо заломившего на затылок казачью кубанку с красным верхом и вскинувшего вверх правую руку в знак приветствия.

Этот снимок был размещен на следующий день в какой-то австрийской газете. Ниже снимка корреспондент указал имя и фамилию казака с небольшим текстом: " Корнилов Иван Александрович - гвардии сержант Донского гвардейского казачьего кавалерийского корпуса, геройски предотвративший взрыв Имперского моста" Дальше в тексте шло описание боя, имена других бойцов и слова благодарности жителей Вены советским воинам-освободителям.

До конца апреля освободители Вены вынуждены были оставаться в городе, пока решались вопросы формирования нового временного правительства Австрии и границы размещения на территории страны войск союзников, призванных сохранять в стране правопорядок. Временное правительство во главе с лидером социал-демократов Карлом Реннером было сформировано 27 апреля. В тот же день правительство Реннера опубликовало торжественное заявление о независимости страны. Государственный суверенитет, ликвидированный немецкими оккупантами в 1938 году, был восстановлен. Возрожденная Австрия могла рассчитывать на поддержку СССР в обеспечении своей независимости. Учитывая бедственное положение ограбленного германским руководством населения восточных районов Австрии и ее столицы, идя навстречу просьбе Временного правительства, Советское руководство оказало австрийскому народу значительную экономическую помощь. Во всех уголках восточной части Австрии воины армии-освободительницы помогали местным жителям налаживать мирную трудовую жизнь.

Впрочем, вернемся к нашему герою, Ивану Корнилову, на голову которого свалилась неожиданная слава.

В начале июня 1945 года Ивана Корнилова вызвали в штаб корпуса, части которого в восточной части Австрии все еще поддерживали правопорядок. Пожилой усталый майор предложил Ивану стул и спросил, откуда у Корнилова такая "белогвардейская" фамилия?

- Та я ж уже сто раз рассказывал, что никакая не белогвардейская, - заявил Корнилов. - Мамка говорила, что батиного предка в станице звали "Горнило" за то, что в кузне работал. Потом уже у прадеда моего при рождении в реестровой книге ошибку сделали в записи: вместо "Горнило" записали "Корнило". Ну, Горнило - это еще куда ни шло, а Корнило - вовсе черт знает что. Вот и добавили в конце буковку. Так и вышел Корнилов. А к известному белому генералу наш род никакого отношения не имеет. Бедняки мы были, хоть и казачьего сословия. Голь перекатная, потому как всего мужиков-то было у деда моего: он сам да сын его, мой отец. И те погибли молодыми. Дед в германскую, а отец - на стройке. У матери и справки имеются об их гибели.

- Да вы не волнуйтесь, - успокоил Ивана майор. - Знаем мы про все это. И вас ни в чем не подозреваем. А только пришло к нам в корпус прошение от местной гражданки, чтоб командование разрешило ей повидаться с вами. И заявляет эта гражданка, что она тоже Корнилова и к вам имеет родственное отношение.

- Да нету никаких отношений. Это она, видать, к тому Корнилову имеет отношение. Ну, к генералу.

- Мы тоже ей так объяснили. Но она уверяет, что именно вы какой-то там родственник её мужа, который сам родом был с Кубани, а где он теперь, она не знает, поэтому разыскивает. Она полагает, что её муж принялся вас разыскивать после той публикации. Но куда-то пропал.

- А я-то тут причем, если кто-то там пропал?

- Я думаю, что вам следует встретиться с этой фрау и успокоить её. Нам сейчас не нужны какие-нибудь осложнения с местным населением.

- Ну, если прикажут, с меня не убудет. - нехотя согласился Иван Корнилов.

- Только вы, это.. ну, как-нибудь поделикатней с нею. Фрау не из простых. К нам обратилась по рекомендации самого Реннера. А он, как-никак, глава Временного правительства.


15. Встреча с прошлым


На трофейном "виллисе" Ивана Корнилова привезли к полуразрушенному зданию Австрийского парламента. Выстроенное в классическом стиле величественное здание имело весьма плачевный вид. Очень сильно были повреждены коринфские колонны, которые почему-то находились не снаружи здания, а внутри. Сквозь разбитый бомбовыми ударами потолок сыпалась штукатурка. Огромный зал, окруженный ярусами, напоминал зрительный зал театра.

Однако внутри ярусов были не ложи, а служебные кабинеты. В дверях у одного из крайних кабинетов с левой стороны абсолютно пустого зала стоял молоденький австрийский солдат. Увидев подошедших к нему майора с Иваном, солдатик вытянулся в струнку и открыл довольно массивную дверь кабинета, пропуская подошедших.

В кабинете по обе стороны массивного кабинетного стола сидели в креслах мужчина и дама средних лет. Возле дамы стоял мальчик лет десяти-одиннадцати. Когда в кабинет вошли майор с Корниловым, дама и мужчина мгновенно встали. Мужчина подошел к вошедшим и протянул руку для приветствия. Сначала майору, затем сержанту.

- Guten Tag, Genossen! (здравствуйте, товарищи!) - произнес он, от всей души пожимая руки. Потом представился по-русски:

- Ральф Оффенбрук, секретарь Карла Реннера. Позвольте представить вам фрау Элизе Корнилофф. - Оффенбрук подвел мужчин к даме.

Иван кивнул головой, майор вежливо прикоснулся губами к протянутой руке в перчатке. Мальчик не шевельнулся, уставившись взглядом в Корнилова

- Guten Tag, Herren... verzeihen,... Genosse! (здравствуйте, господа... простите, товарищи!) - сказала фрау Элизе. Sind Sie Ivan Kornilov?

- Так точно! Иван Корнилов, - поняв без перевода, ответил Иван.

- Ich bin Eliza Korniloff, die Frau von Herrn Korniloff Alexander (я Элиза Корнилофф, жена Корнилова Александра), - продолжила фрау Элизе, не сводя глаз с молодого человека.

- Schau, Johann. Ist der Sohn deines Vaters, (Смотри, Иоганн, это сын твоего отца) - обратившись к мальчику, произнесла женщина.- Sag Hallo zu ihm (Поздоровайся с ним).

- Здравствуйте! - едва слышно сказал мальчик, протянувши Ивану ручку. Потом, осмелевши, заговорил громко, - Я говорю по-русски. Папа научил меня и брата говорить по-русски. Он много о вас рассказывал. Вы на него очень похожи. - Мальчик говорил быстро, будто боялся, что ему не дадут сказать все. - Меня зовут Иоганнес. Как и вас тоже. Mama, es ist wahr, dass er Papa sehr ähnlich ist? (Мама, ведь правда, он очень похож на папу?)

- Ja, das ist er (Да, это он). Ich erkenne ihn wieder (Я его узнаю). - Женщина мягко положила руку на плечо мальчику. Потом сказала Ивану:

- Sie sehen Ihrem Vater sehr ähnlich (Вы очень похожи на отца)

- Я не понимаю, что вы мне такое говорите? - воскликнул Корнилов. - Какой отец? На кого мы все тут похожи? Что вообще тут происходит?

- Успокойтесь, молодой человек! - вмешался секретарь Оффенбрук. - Фрау Элиза Корнилофф в вашем лице узнала того сына её мужа Александра Корнилова, который остался в Советском Союзе, когда сам Корнилов вынужден был покинуть родину.

- Но мой отец погиб еще в тридцать третьем во время строительства БаксанГЭС. У нас имеется справка о его трагической гибели. И почему об этом человеке, которого навязывают мне в отцы, говорит его жена, а не он сам?

- Видите ли, товарищ Корнилов, человек, о котором идет речь, пропал в самом конце войны. Александр Корнилов Приезжал в Вену сразу после её освобождения русской армией. Он разговаривал с Карлом Реннером по поводу своих земляков, которые оказались в зоне, подконтрольной английскими войсками. Реннер написал обращение к англичанам. Господин Корнилов должен был передать письмо английскому военному командованию. После этого Корнилова никто в Вене не видел.

- Но какое это имеет отношение ко мне?

- Фрау Элиза полагает, что герр Корнилофф прочитал в газете заметку о вас и решил с вами встретиться.

- Нет, ни с кем я не встречался, - устало проговорил Иван. - Простите, можно я присяду?

- Да-да! Конечно же! Почему мы все стоим? - виновато засуетился секретарь. - Пожалуйста, господа, присаживайтесь!

К имеющимся возле стола креслам герр Оффенбрук придвинул еще три стула:

- Вот, теперь всем нам будет гораздо удобнее говорить.

- О чем говорить? Я уже все сказал, - заявил Корнилов.

Майор заметил строго:

- Спокойно, Ваня! Я же просил разговаривать деликатно. Ты не кипятись, а отвечай на вопросы.

- Есть, отвечать! Простите, - улыбнулся Иван, обратившись к фрау. - Я вас слушаю.

Мальчик тут же перевел его слова матери

- Sie haben Ihren Vater schon lange gesehen?( вы давно видели вашего отца?) Erinnern Sie sich gut an ihn? ( вы его хорошо помните?)

- Да, я хорошо помню своего отца. Последний раз я видел его, когда он уезжал на стройку. Это было, по-моему, в тридцать первом или в тридцать втором году.

Ни слова не говоря, фрау Элиза раскрыла свою сумочку и, вынув из неё полувыцветшую фотографию, протянула Корнилову.

Этой фотографии у Ивана и его матери никогда не было. Видимо, отец, получив её из ателье, забрал с собой. Но едва взглянув на нее, Иван сразу же узнал на снимке и себя, и отца и мать. Невольно посмотрел на мальчика, сидевшего перед ним. Ну да, точно, одно лицо: тот, который на снимке, и этот, который с испугом и любопытством уставился сейчас на него. Да и отец на фотографии почти такой же, как он сам на газетном снимке. Тут и сомневаться не стоит, если не думать о том, что этот, который на фото, погиб, сорвавшись со скалы. На него же бумагу прислали из управления со всеми подписями.

Иван смахнул пот со лба тыльной стороной руки:

- Как же так? - растерянно повертел головой. - Нам же похоронка пришла...

- Он не срывался со скалы, - перевел мальчик слова матери. - Он бежал, когда его вели на расстрел. Потом добрался в Турцию, а оттуда во Францию.

- Wir trafen ihn in Paris auf einer Ausstellung (Мы встретились с ним в Париже на выставке),- грустно добавила она. - Und dann kam er nach Österreich. (Потом он приехал в Австрию).

Фрау Элиза поднялась и протянула Ивану руку:

-Ich lade Sie zu einem Besuch in Kufstein ein.

- Мама приглашает Вас к нам в Куфштайн в гости, - перевел мальчик.


16. Новая жизнь Александра Корнилова


- И что, побывал ваш дедушка в гостях у новой семьи Александра Михайловича?

- Нет, Степа, не побывал .Город Куфштайн находился на территории, контролируемой англичанами. Армейское командование не позволило воину Советской Армии соваться на чужую оккупационную территорию. Тем более, что там в это время разворачивалась жуткая трагедия, развязанная англичанами. А гвардии кавалерии сержанта Корнилова Ивана Александровича отправили в Советский Союз, где вскоре он и вовсе демобилизовался и вернулся домой. Но об этом, я думаю, следует рассказать более подробно. Я все это подробно здесь описал.

Как уже вам известно, в Австрии Александр Михайлович образовал новую семью.

"К началу войны в роскошном старинном особняке, доставшемся в наследство австрийской жене Корнилова, подрастали у него уже двое очаровательных мальчиков. Сам Корнилов, будучи прекрасным инженером-гидротехником, занимался гидротехническими сооружениями, каких в больших и малых реках австрийских и швейцарских Альп было немало. В Австрии после революции в России и гражданской войны обосновалось очень много казаков-эмигрантов. Жили они и целыми поселениями (казачьим станом), и поодиночке, как, например, мой прадед.

Русские казачьи общины делились на три категории. Первая категория общины состояла из казаков, эмигрантов первой волны. Это были офицеры и солдаты бывшей Императорской гвардии, так называемые белогвардейцы, которые попали в Австрию во время массовой эмиграции белого войска, гонимого бойцами Красной Армии в Крыму и на Кубани.

Вторая волна эмиграции прошла в годы становления народного хозяйства в новом государстве. Это было тяжелое время: коллективизация, расказачивание. Процесс этот проходил в условиях непримиримой классовой вражды. К тому же, в конце 20-х, начале 30-х по стране прокатилась голодовка. Особенно тяжело пережили голодовку самые хлебные регионы: Украина, Дон, Кубань, Поволжье и Ставрополь. Основной причиной голодомора был неурожай, длившийся 4 года подряд. К тому же, основной запас хлеба хранился в закромах зажиточных казаков, так называемых "кулаков" и "середняков". Делиться со страной добром они не желали. Началось расказачивание. И казаки повалили за кордон.

Наконец, третья волна казаков-эмигрантов состояла из тех, кто бежал за границу в самом начале Великой Отечественной. Это были предатели, не желавшие защищать от врага родное Отечество. Бежали с фронтов, переходили на сторону оккупантов, встречая врага хлебом-солью. Бежали поодиночке и семьями. Рассчитывали на скорое падение советской власти.

Самые большие казачьи диаспоры были на Балканах и в Австрии. Многие из казаков первой и второй волны влились в австрийские семьи, приняли австрийское гражданство и жили вполне мирной жизнью. Когда Гитлер оккупировал Австрию эти казаки отнеслись к завоевателям крайне отрицательно, но старались активно не противостоять новой власти. Объединились в казачьи общины и помогали друг другу чем могли

В казачьей общине города Куфштайна Корнилов Александр Михайлович был атаманом, и через него, в основном, осуществлялась связь с казачьими общинами других городов и поселков Австрии.

Оккупировав Австрию, гитлеровцы сразу же принялись обхаживать казаков и казачьи общины на предмет создания казачьей освободительной армии, готовой пойти на Советскую Россию отвоевывать свои законные территории. Сулили всемерную помощь финансами, техникой, оружием и политической поддержкой. Предложения гитлеровцев приняли, в основном, прибывшие в Австрию с начала войны. Эти казаки-беженцы сразу же объединились в казачьи станы, находясь на полувоенном положении.

Но Корнилов со своей общиной сразу же отмежевался от подобного рода предложений, мотивируя тем, что его призвание - строительство гидросооружений, которые всегда имели и имеют важное стратегическое значение. Гидросооружения нужны были и фашистской Германии, поэтому инженера и его семью немцы не только оставили в покое, но и не тронули его роскошный особняк.

Пользуясь правом неприкосновенности, Корнилов организовал в своем доме своеобразный казачий штаб движения Сопротивления, в которое вошли не только казаки, но и местные жители. Движение это во время войны занималось, в основном, тем, что организовывало саботажи среди рабочих на гитлеровских военных заводах, срывало планы призыва в действующую армию, а также оказывало помощь узникам концлагеря Маутхаузен, который был наиболее крупным на территории Австрии, и пленным рабочим военных предприятий. Когда союзные войска антигитлеровской коалиции вошли в пределы Австрии, движение вступило в сотрудничество с освободителями.

В апреле 1945 года Корнилов получил донесение, что между городами Лиенц и Обердраубург на левом берегу Дравы обосновался огромный казачий стан из числа казаков-беженцев, а также казачьих полков, отступавших вместе с германской армией.

Разумеется, Корнилов был в курсе, что и в Австрии, и в Польше, и в других, граничащих с Советской Россией, странах водилось много казаков, лелеющих мечту о свержении Советской власти и о возврате казачьей вольницы в России. По мнению Корнилова, это были бредовые мечты, а всерьез рассчитывать на успех в борьбе с Советами могли только лишь авантюристы, не знавшие реалий предвоенной жизни в Советском Союзе. А Корнилов знал эти реалии. Во-первых, он эмигрировал из России не в двадцатых, как многие из тех, кто обосновался на западе, а в середине тридцатых. А к этому времени в России выросло уже совершенно новое поколение советских граждан. Во-вторых, чтобы разгромить, или хотя бы, поколебать, колоссальную империю (а Корнилов не сомневался, что Советский Союз именно такой империей и был), нужны огромные силы и средства. Во всяком случае, не такие, какими обладало зарубежное казачество. Пусть даже, если его и поддерживало все западное сообщество. По большому счету, Корнилов не верил, что и Гитлер победит в развязанной им войне. "Обломает зубы под Москвой, как и прохвост Наполеон", - полагал Корнилов. Потому уже в самом начале войны занял просоветскую позицию. Но об этом мало, кому докладывал. Узнавши о том, что под Лиенцем сосредоточился Стан казаков-беженцев, Корнилов решил ехать к землякам лично, чтобы на месте установить, чем можно было бы им помочь. Тем более утвердился Корнилов в решении немедленно ехать, когда узнал, что среди беженцев находятся казачьи генералы Петр Николаевич Краснов и Андрей Григорьевич Шкуро. Атамана Шкуро Корнилов знал заочно. А вот с Петром Николаевичем довелось встретиться. И хоть встреча эта была, можно сказать, мимолетной, впечатления от нее остались самые приятные. Кроме того, Корнилов читал произведения Краснова, знаком был с трудами военного историка и ученого Николая Ивановича Краснова, отца Петра Николаевича. В общем, можно было себе представить, как жаждал Корнилов встретиться с легендарным генералом".


17. Казачий стан в Лиенце


"То, что увидел Корнилов на месте, повергло его в жуткое уныние. Огромное скопление людей на сравнительно небольшой низменной долине, простирающейся вдоль левого берега Дравы. Весь Стан состоял из нескольких небольших станиц, барачные застройки которых и проволочные заграждения больше напоминали концлагерь или резервацию. К Стану примыкали также лагерь военнопленных казаков Пеггец и несколько стоянок, находящихся в непосредственной близости к городу Лиенцу. Казаки и их семьи, живущие на территории этих стоянок, обосновались здесь еще задолго до пришествия отступающей армии и беженцев. Разрешение на образование казачьего поселения эти общины получили австрийским правительством еще до войны. Здесь была налажена вполне сносная жизнь: церковь, лазарет, магазины и даже школа, поскольку в этих общинах было очень много детей и подростков.

Прибывшие же казачьи полки, 15-й Казачий конный корпус генерала фон Панвица, а так же несколько тысяч беженцев, большая часть из которых были женщины, старики и дети, разместились во временных бараках и палатках. Условия проживания в них оставляли желать лучшего. Однако в продовольствии и медикаментах недостатка не было. К тому же, местные жители и наши австрийские казачьи общины сразу же постарались помочь в обустройстве.

Но после отступления войск вермахта Тироль и Каринтию заняли английские союзные войска. Еще до приезда Корнилова в Стан в штабе уже побывали офицеры британского военного командования, которые призвали казаков сохранять спокойствие, пока между союзным командованием и австрийским правительством будет решаться вопрос о расселении казаков на территории Австрии. Тысячи казаков ждали своей участи. Но смутная тревога витала в воздухе.

Встреча Александра с Петром Николаевичем была очень трогательной. Не видевшие друг друга ранее никогда, они, тем не менее, обрадовались встрече, как братья. Проговорили около часа. О казачестве, о войне, о Советской России. Старый и уже больной генерал был полон надежд. Корнилов же, наоборот, не разделял оптимистических настроений Краснова.

-Уезжать вам отсюда надо, Петр Николаевич, - посоветовал он генералу. - Я могу предоставить в ваше распоряжение мой дом. Вы ни в чем не будете нуждаться.

-Но я и не нуждаюсь ни в чем, мой дорогой! - возразил Краснов. - А если вы имеете в виду все эти временные трудности, то, поверьте, голубчик, было на моем веку и хуже. Я старый солдат. К походной жизни мне не привыкать. Но как вы представляете себе то, что женщины, старики и дети, которых я привел на эту землю, будут ютиться в бараках, терпеть холод, нужду, неустроенность, а я в это время буду нежиться в тепличных условиях?

-Петр Николаевич, вы не все! - горячо возразил Корнилов, - Вы душа казачества. И, к тому же, вы далеко уже не молодой человек. Мы, казаки, просто обязаны поберечь вас. Да, и не только в этом дело.

-В чем же?

-В том, что англичане сейчас союзники русских. Они не станут защищать казаков, воевавших на стороне вермахта.

-Помилуйте, голубчик! - воскликнул генерал. - О чем вы говорите? Англичане не хуже нашего знают, что воевавших на стороне вермахта среди наших беженцев - всего ничего: остатки казачьих полков, которые казачьими только разве что называются, потому что набирали в эти полки немцы всех, кто умел мало-мальски сидеть на лошади. Настоящие-то казаки, вон, в обозах: старики, инвалиды и женщины с детьми. Нет, британское командование не сделает нам худа. К тому же, я уже написал письмо командующему английскими войсками фельдмаршалу Александеру. Я знаком с ним лично. Он не может отказать мне.

-Что же вы написали ему? - поинтересовался Корнилов.

-Я написал, что казаки всегда имели и имеют особое положение как народ. Мы вне политики, и поэтому союзники не должны считать казаков своими пленниками или врагами. К тому же, здесь в Стане находятся, в основном, не военные, а мирные люди, большая часть из которых нуждается в лечении.

-Чем я могу помочь вам и вашим людям? - спросил Корнилов.

-Вы могли бы связаться с командующим контингента английских войск?

-Постараюсь, - ответил Корнилов и крепко пожал на прощанье руку генерала.

В тот же день Корнилов добился аудиенции с майором Дэвисом, командиром английского полка, осуществлявшего бдительный надзор за казаками.

Дэвис был подчеркнуто учтив и приветлив в разговоре с Корниловым. Источая саму приятность, он клятвенно заверил Корнилова, что английское правительство не допустит никакого притеснения по отношению к казакам, что теперешнее некоторое ограничение в свободе передвижения - вынужденная мера, обусловленная военным положением. Пустая формальность, требующая согласования, оформления многих документов и т.д., и т.п.

-Придется вашим казакам немного потерпеть, сэр! - Дэвис дружески похлопал Корнилова по плечу. - Так что передайте вашим офицерам, чтобы все в Стане сохраняли спокойствие и порядок. А дополнительное продовольствие мы вам доставим.


18. Трагедия у реки Дравы


Не удовлетворившись устными обещаниями майора, Корнилов отправился в Шпиталь на встречу с командованием английской армии. Встретиться с Александером не смог. Тогда поехал в Инсбрук, чтобы переговорить с временными представителями правительства земли Тироль. В Инсбруке у Корнилова были приятели из геотехнического ведомства. Однако, в Инсбруке Корнилов узнал, что здесь всеми гражданскими делами ведает командование американских союзных войск. Приятели посоветовали ехать в Вену. Сейчас там сформировалось временное правительство под руководством активного участника Сопротивления социал-демократа Карла Реннера. Реннера Корнилов лично знал, поэтому на помощь рассчитывал основательно.

Встретились Корнилов с Карлом как старые друзья. Выслушав подробное повествование о незавидном положении тысяч несчастных беженцев, Реннер тяжело погрузил усталое лицо в ладони и сказал:

-Поверь мне, друг, я бессилен помочь твоим землякам хоть в чем-нибудь. Мою несчастную страну союзники разодрали на 4 части. Здесь, на востоке, хозяйничают русские, север и северо-запад захватили американцы, на юго-запад вторглись лягушатники, а весь юг контролируют английские войска. Мы же, австрийцы, сейчас никакими реальными правами не располагаем. Только-только вот сформировали временное правительство. Осенью, дай бог, организуем выборы в ландтаг. Но к тому времени, боюсь, твоих казачков сотрут с лица земли.

-Почему ты так говоришь? - ужаснулся Корнилов.

-Все уже предрешено, мой друг, - вздохнул Карл. - "Святая" троица в Ялте договорилась о передаче друг другу всех военнопленных. Сталин требует, чтобы всех казаков союзники репатриировали в Союз.

-То есть, все военнопленные советские граждане будут отправлены на родину?

-Уже отправляются.

-Но ялтинские договоренности никоим образом не касаются наших казаков. Они не военнопленные. Они беженцы, и по сути должны быть приравнены к эмигрантам.

-Ну, это, дружище, следует доказывать британскому правительству, - объяснил Реннер.

-Ты можешь замолвить хоть какое-нибудь слово? - попросил Корнилов.

-Напишу, конечно, прошение, - сказал Реннер. - Но поможет ли оно? Сомневаюсь. Не станет из-за тысячи казаков...

-Сорок пять тысяч, Карл! - воскликнул Корнилов.

-... да, сорока пяти тысяч казаков, - махнул рукой Карл. - Нет, не станет Черчилль портить отношение из-за них с хитрым Джо.

Корнилов взял у Карла Реннера письмо с обращением к английскому командованию и вернулся в Лиенц.

Между тем, 20 мая от английского военного командования последовало распоряжение о том, чтобы все рядовые казаки в течение дня сдали все оружие в штаб Казачьего Стана. После некоторого сомнения в целесообразности данных действий, казаки все-таки выполнили приказ: оружие, огнестрельное и холодное, было аккуратно сложено перед штабным бараком. Вечером весь арсенал был погружен в машину и увезен в сторону Лиенца. Обезоруженные казаки молча недоумевали: что могло бы сие значить? Среди стариков и женщин в бараках поползло беспокойство.

Оно возросло на следующий день и охватило уже и мужчин, когда английские солдаты среди бела дня стали уводить казачьих лошадей. Один из казачьих старшин попытался воспрепятствовать произволу:

-Не замай коня! - крикнул он гневно англичанину, ухвативши лошадь под уздцы.

На помощь казаку подоспели другие казаки. Англичанин ушел, а через время возвратился с офицером, который лихо вскочил на коня и по-русски крикнул в толпу:

-Всем сохранять порядок! Ваши кони нужны английской армии. - И ускакал на коне в английскую зону.

Походный атаман Доманов с несколькими офицерами отправился в штаб армии победителей жаловаться на самоуправные действия английских солдат.

- Здесь нет казачьих лошадей, - грубо ответил майор Дэвис. - Все лошади вместе с пленными казаками принадлежат английской короне.

-Это форменное безобразие! - возмущался генерал Краснов, комментируя действия подданных Британской короны. - Они еще кричат о торжестве демократических прав и свобод! - В состоянии крайнего волнения он написал еще одно письмо к Александеру:

-Вот, что, Корнилов, поезжайте опять в Шпиталь и передайте это письмо фельдмаршалу прямо в руки. Скорее всего, предыдущее не передали ему, и он совершенно не в курсе того, что здесь творится.

27 мая в 12 часов 00 минут фельдмаршал Александер получил письмо от всемирно известного и авторитетного военного деятеля и писателя Петра Николаевича Краснова, в котором генерал просил заступиться за мирных беженцев: женщин, детей, подростков, больных и стариков

28 мая майор Дэвис передал приказ британского командования о том, что все казачьи офицеры и чиновники в обязательном порядке должны проследовать в город Шпиталь на совещание с командующим английской армии. Генерал Доманов сразу же собрал в штаб атаманов и командиров казачьих частей. Пришли все в парадной форме, при оружии. Настроение у всех было мрачное. Прибывший из Шпиталя генерал выразил полное удовлетворение внешним видом и выправкой казачьих офицеров.

-Я не вижу среди вас, господа, старика Краснова, - заметил он. - Он не командир вам сейчас, и я не могу приказывать ему, но я почитаю за счастье передать ему просьбу о том, что командующий выразил желание встретиться с прославленным казаком.

Просьба командующего была тут же передана простодушному старику.

-Не езжайте, Петр Николаевич! - принялся умолять Краснова Корнилов. - Не езжайте! Насильно они не посмеют вас тронуть. Я немедленно увезу вас в Куфштайн. Там американцы. Они ничего с вами не сделают.

-Да вы что, Александр Михайлович! - возмутился генерал. - Вы соображаете, что говорите? Меня приглашает фельдмаршал. Это спасение для всех нас!

Он приказал нести парадный мундир.

Корнилов решил ехать вместе с генералом.

В час дня 28 мая 1945 г. грузовики с казачьими офицерами, старшинами и чиновниками двинулись в путь. Впереди в легковых автомобилях ехали генералы П. Н. Краснов, Т. И. Доманов, А. Г. Шкуро. С ними же ехал и есаул Корнилов А.М. Машины гнали со скоростью сто километров в час. По дороге кортеж был окружен английским конвоем с танкетками, пушками и пулеметами. В сопровождении конвоя и доехали до Шпиталя. Всех, включая и генерала Краснова с Корниловым, сразу же посадили под арест.

В лагере под Лиенцем осталось около 30 тыс. бойцов и беженцев, лишенных руководства и оружия. Пошли зловещие слухи о том, что офицеры посажены за проволоку и будут выданы советским победителям. Рассказывали, что некоторым офицерам удалось бежать по пути и скрыться в горах, что за речкою Рааб уже идут расстрелы, что та же участь ждет всех.

В стоянках объявили голодовку протеста. 29 мая пришел транспорт с продуктами, но никто не шел его принимать. Продукты сваливали в кучи перед бараками, над которыми уже реяли черные флаги и плакаты с надписями: "Лучше смерть от голода, чем возвращение в Советский Союз".

31-го мая майор Дзвис приказал всем казахам готовиться к репатриации. Но население Стана решило сопротивляться этому распоряжению всеми силами. К семи часам утра 1-го июня казачьи семьи согнали на равнину, за лагерную ограду вокруг полевого алтаря, где 22 священнослужителя начали траурное богослужение.

Присутствие священнослужителей совсем не смутило англичан. Солдаты бросились на толпу; стреляя, действуя штыками, прикладами и дубинками, они разорвали заградительную цепь безоружных казачьих юнкеров. Избивая всех без разбора, бойцов и беженцев, стариков и женщин, втаптывая в землю детей, они стали отделять от толпы отдельные группы людей, хватать их и насильно бросать в поданные грузовики, которые везли этот полуживой груз на станцию, где репатриантов пересаживали в советские железнодорожные составы.

Казаки продолжали сопротивляться даже в этой неравной и безнадежной борьбе, отбивались голыми руками, ложились на землю, прорывались через цепь англичан, чтобы скрыться от них в горах. По полю неслись вопли избиваемых; в припадке отчаяния мужчины и женщины с детьми бросались в Драву и гибли в ее стремительных водах. Многие кончали жизнь, повесившись на сучьях в ближайшем лесу.

В самый разгар борьбы, среди стрельбы, ударов, криков, стонов и причитаний, от аналоя двинулась часть священнослужителей в облачении. Впереди, подняв крест, шел священник Черкашин, провозглашая: "Расступись нечистая сила! Да воскреснет Бог, и да расточатся врази его!" За ним шествовали о. Ардальон Тухольников, о. Шумакон, о. Василий Григорьев, о. Николай Масыч и протодьякон Шишкин.

Увидев шествие, солдаты перестали стрелять, избивать и хватать свои жертвы. Такой заминкой воспользовались многие, уже схваченные, и ускользнули назад в толпу, которая, между тем, повалила лагерное проволочное ограждение, и хлынула назад в бараки. Многие бежали к неказачьим поселениям, где местные жители принялись активно укрывать несчастных.

Казачье Епархиальное управление выслало делегацию к майору Дзвису. Делегаты шли через опустевшую площадь, где лежали трупы убитых, чтобы заявить майору, что никто добровольно не двинется с места, что все протестуют против насильственной акции. Майор отозвал солдат, объявив делегатам, что утром следующего дня репатриация продолжится.

Когда охрана была снята, казачьи семьи стали разбегаться, кто куда смог. Конные и пешие стали уходить в горы или назад в Италию. Части казаков удалось укрыться у соседей, в бараках народов, не подлежавших насильственной выдаче.

Сколько жизней погибло при избиении, точно никто не знает. Неизвестно так же, сколько казаков спаслось.

Утром 2-го июня началась погрузка обезволенных террором людей. Четыре дня десятки поездов с тысячами павших духом, измученных, искалеченных побоями казаков, двинулись на восток в неизвестное, но грозное будущее.

Из захваченных в Лиенце офицеров, по пути в Шпиталь, бежало 17 человек, убито при попытке к бегству - 15, покончило самоубийством - 6, в том числе журналист Тарусский, ген. Силкин, полковники Михайлов и Харламов. Освобождены в Шпитале, кроме трех агентов советской разведки: один офицер, один священник, два чиновника, 12 человек медицинского персонала, из них два профессора, Тихомиров и Вербицкий. Частям Особого назначения при Советской армии передано 2148 офицеров, из числа которых только 1856 были казаками".

- А что же ваш предок, Иван Александрович? - Остался он тогда живым, или нет?

-История умалчивает сей факт, - ответил я. - Во всяком случае, домой Корнилов не вернулся. Ни в числе убитых, ни в числе репатриированных, ни вообще в каком-либо числе он не значился. Сразу же после этих событий жена и друзья принялись его искать. Но все поиски оказались безрезультатными. Более того, много позже, уже в 1955 году, когда Австрия обрела полную самостоятельность как государство, австрийское правительство обращалось к советскому правительству с просьбами пролить хоть какой-нибудь свет относительно личности моего прадеда. Соответствующие советские органы ответили, что интересующий Австрию человек в списках репатриированных не значился и на территорию СССР не поступал. Скорее всего, он был убит еще где-то по дороге в Шпиталь.

- А что стало с генералом Красновым?

- Генерал Краснов в 1946 году был передан англичанами советскому командованию. По приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР 17 января 1947 года был повешен в Лефортовской тюрьме в Москве.