# Записки Кукловода

Алекс Тарн

Опубликовано в альманахе "Иерусалимский Журнал" номер 27, 2008.

Частичная публикация. Полная версия текста в электронном издании доступна в интернет-магазине на сайте писателя

Алекс Тарн


Записки Кукловода


роман


Самостоятельность их поражает воображение. Казалось бы: кто ты, собственно, есть? Крошка глины, комочек праха, пух одуванчиковый... Куда тебе лезть такому, беспомощному, чуть тепленькому, безнадежно одинокому в леденящем урагане? Найди себе закуток потише, затаись и сиди, дыши на ладони, не высовывайся, целее будешь... Ан нет, не хотят. Едва с четверенек привстав, уже норовят в демиурги. И хочешь им помочь, несмышленым: где предостеречь, где подсказать - так нет ведь, не слушают, уши затыкают! И каждый кричит: я сам!.. сам!.. уберите подсказки! Ну что тут сделаешь?

И ведь не скажешь, что это они по глупости. Потому что разум-то у них имеется. Не слишком много, но есть, достаточно, чтобы замечать очевидное. Отчего же они тогда очевидное отрицают? Может быть, из гордости? Иногда до смешного доходит. Взять хоть этого последнего парня. Вчера сидели с ним в кафе за одним столиком, и он, глядя мне в лицо, на полном серьезе утверждал, что меня не существует. Нету.

- Погоди, чувак, - говорил ему я, - с кем же ты тогда сейчас разговариваешь?

- Сам с собой, - говорит.

Представляете?

Я уж и так и сяк... начал доказывать, приводить аргументы, прямо весь извертелся. И все впустую.

- Ты, - говорю, - оглянись, чудило. Кто ж, по-твоему, все эти декорации для тебя построил, если не я?

- Я и построил, - отвечает мне этот наглец на голубом глазу. - А ты тут вовсе ни при чем.

Такое меня тогда зло взяло... Взял со стола стакан, да и плеснул лимонадом в нахальные его зенки... чем не доказательство? Так поверите ли - он даже глазом не моргнул. Утерся, как ни в чем не бывало.

- Ах, - говорит, - какой я неловкий, бокал сам на себя опрокинул.

Слышали? "Бокал"... А это никакой и не бокал вовсе, стакан стаканом и все тут. Это он нарочно так сказал "бокал", чтобы меня еще больше разозлить. Уж на что они мастера - так это всякие слова придумывать. Разные слова. Бывают среди них хорошие, это верно. Но бывают и уродливые, лживые, как, к примеру, этот "бокал". Ну зачем изобретать какой-то "бокал", если уже есть "стакан"? А я уродство и ложь ненавижу. Все могу снести, кроме этого. Так что, можно сказать, добил он меня своим "бокалом". Ведь, как ни крути, а в запасе у меня всегда имеется некий аргумент, очень веский, потому как - последний.

В общем, подогнал я к той кафешке грузовик, и, когда паренек выходить стал, толкнул его под колеса, несильно, но результативно. В конце концов, моя кукла, что хочу, то и делаю. И он умер. Но напоследок я его слегка попридержал, ненадолго, всего на секунду-другую. Там только голова его из-под грузовика и торчала, остального видно не было, и хорошо, что так, потому как - всмятку. А мне кроме головы-то ничего и не требовалось. Наклонился я над его удивленными глазами и говорю:

- Теперь ты меня видишь?

- Вижу, - говорит.

- Ну вот, - говорю. - А ты спорил. А теперь вокруг посмотри: что там с декорациями происходит?

Он глаза скосил.

- Вижу, - говорит, - все вокруг распадается. И улица, и кафе, и грузовик, и небо... Прямо как чернота наползает.

- Ну, - говорю. - Я ж тебе все это объяснял, а ты не слушал. Почему, спрашивается?

А он мне, дурак, отвечает:

- Хорошо.

- Что, - спрашиваю, - хорошо?

А сам чуть не плачу, потому что все-таки жалко - и его, и декорации.

- Хорошо, - говорит, - что хоть ты остаешься. Все распадается, а ты...

И умер. Из-под грузовика возврата нету, даже когда он декоративный. Что тут скажешь? Сплошное расстройство.

Как бы это так исхитриться, чтобы и куклу сделать, и нервы поберечь? Чтобы радовала глаза и веселила сердце? Тут непременно нужно что-то близкое к совершенству, ни больше, ни меньше. Да, что-то такое, что я полюблю. Собственно, я ее уже люблю, даже еще и не сделав. Но с чего бы начать?

Можно, к примеру, начать с улыбки... Улыбка, это, в общем, беспроигрышно. Она улыбается так, что весь остальной мир - то есть, мой стол, и верстак, и темнота за окном, и все прочие стройматериалы - тут же принимается смущенно крякать, вне себя от собственной неуклюжести. Можно еще добавить профиль, тонкий, точеный, с пружинным вылетом ресниц над крутой линией скулы, и щемящую паутинку пряди над беспомощным виском, и колеблющийся отсвет свечи на матовой щеке. Да, это уже немало. В какой-то момент даже может показаться, что этого вполне хватает, но тут она поднимает голову и, тряхнув копной волос, обрушивает их тяжелую медную лавину на застывшие в восхищении склоны моего сердца.

Вот теперь уже действительно всё. Нет-нет, подождите. Как-то уж больно сладко получается. Давайте, может быть, прочертим эту коротенькую резкую складку у рта... вот так... нет, поглубже. Ну вот... А чтобы ей не было скучно, складке, пусть будет еще этот жест, которым она прижимает к горлу правую руку, словно защищаясь, а то и наоборот, раздумывая, задушить ли саму себя немедленно или несколько повременить. Но это совершенно неважно, что именно она там себе думает, важно же то, что в этот момент она удивительно похожа на растрепанную речную иву или на расхлюстанный ветром цветок, с этой рукой-стеблем, с этой рукой-стволом и покачивающимся сверху усталым, усталым, усталым лицом.

А чтобы вы не спрашивали, откуда я это вдруг взял иву на своем столе, то вот они вам, пожалуйста: и ива, и цветок, и ветер. Теперь, после того, как я построил ее, все эти второстепенные персонажи и декорации даются легче легкого. Я просто смотрю на нее и вижу иву, цветы, ветер... и строю, строю - быстро и безошибочно.

- Вот тебе целый мир, слышишь? Эй!..

Нет, не слышит. А может, слышит, но просто не хочет отвечать. И правильно делает: вы бы, к примеру, откликнулись на такое босяцкое "слышишь!.. эй!.."? Надо бы по имени, но имени у нее пока нет. Как бы ее назвать?.. Во всем, что касается имен, я, честно говоря, слабоват. Знаете, пусть будет Ив, вот что. Ив. По иве, первому существу, которое она мне напомнила.

- Эй, Ив!

Она оборачивается и смотрит на меня с этой своей улыбкой, и мне становится неловко от собственной неуклюжести. Я создал ее всего минуту назад, но уже не знаю, что у нее в голове... Куда она теперь пойдет? Что сделает?

- Эй, Ив, ты куда?

- Как это куда? - удивленно говорит она, слегка приподнимая брови. - В город, куда же еще...

Ах, да! Я же совсем забыл про город... Ну, это не беда, вот тебе город, Ив! Она кивает, поворачивается и, не глядя, протягивает назад руку, уверенная, что встретит мою. И я даю, и она, опершись на мое предплечье, осторожно пробует ногою неровные плиты мостовой, как пробуют воду.

- Подожди, Ив!

Но нет, она решительно отталкивается, и след ее пальцев на моем рукаве исчезает, торопясь за узкой ладонью. Догонит? Нет, куда там... Вон она, уже далеко, стоит на выщербленном тротуаре перед автовокзалом, и город обтекает ее серой неразличимой рекой.

Сзади шевелится вокзал, благоухая букетом своих лотков и сортиров, позвякивая криками и быстрыми, вполноги, диалогами, пришепетывая подошвами, вздохами спящих и одышкой опаздывающих. Время от времени в его недрах, сверху, как глас божий, зарождается грубый репродукторный рык. Тяжелый и нечленораздельный, он на несколько мгновений придавливает вокзальную суету и наглым жирным червяком высовывается на улицу. Ив прислушивается - может быть, все-таки, объявят посадку? Нет... на юге дожди, шоссе перекрыты... похоже, застряла она здесь до завтрашнего утра, как минимум. Снаружи прохладно. Она съеживается, подносит руку к горлу и застывает так, сгорбившись и опустив плечи. Вкрадчиво подкатывает такси. Шофер перегибается через сиденье; зубы его странно белеют в зеленоватой темноте салона - не иначе как улыбается:

- Эй, рыжая! Садись, довезу!

Ив отрицательно мотает головой, и таксист отваливает. На маленькой площади вечер перемешивает густые сумерки, как в миске, добавляя по вкусу ветра и пыли. В получившемся вареве медленными клецками вращаются автомобили, булькают автобусы, остро пахнет дизельным выхлопом. Ив вздыхает и пожимает плечами. А почему она, собственно говоря, не поехала с этим таксистом?

- Вот только куда, Ив?

- А какая разница? Что тут делать всю ночь на этом вокзале? Что я, привязана к нему, что ли? Вот возьму, да и смоюсь...

- А билет?

- А сдать билет.

- Вот так, просто, пойти и сдать?

- Ага. Вот так просто пойти и сдать. Жестко и непреклонно. И вообще, чем этот город хуже любого другого? Какого черта еще куда-то ехать?

Ив лезет в сумочку и достает смятую пачку сигарет.

- Гляди-ка, последняя... Верный знак. Самое время начать новую жизнь.

- Подожди, подожди, - вяло возражаю я без особой надежды. - Так не пойдет. Нельзя же так резко менять планы. Ты ведь все всерьез продумала. Еще пять минут назад ты намеревалась ехать на Юг. Там у тебя подруга, работа...

- Какая подруга? Что ты чушь-то мелешь... мы с ней едва знакомы. Работа? Можно подумать, что речь идет о банкирше-адвокатше! Тоже мне, синекура - официантка на пляже... Подносы таскать я смогу и в городе. Разве нет?

Она воинственно вздергивает подбородок, и я благоразумно ухожу в тень за неимением подходящих аргументов.

- То-то же! Вот возьму чемодан и... а кстати, где чемодан?

Ив принимается панически оглядываться под аккомпанемент моих злорадных смешков.

- Ах, ну конечно! В зале, на скамейке...

И она поворачивается, чтобы идти за этим своим чемоданом, но тут, ни с того, ни с сего, под самым ее ухом мощно врубается знаменитый похоронный марш, настолько громко и неожиданно, что Ив шарахается в сторону.

- Это что, знак?

- Нет, Ив, что ты... Не будь такой суеверной, девочка. Я на такие дешевые трюки не способен. Я всегда говорю прямо, без иносказаний, разве нет? А это всего лишь музыкант, обычный уличный музыкант.

Это и в самом деле всего лишь уличный музыкант, пристроившийся со своей пианолой сбоку от вокзального зева. Проходя в зал, Ив бросает ему монетку, и он отвечает скорбным кивком в такт тягучим шопеновским страданиям.

Обмен билета на деньги проходит на удивление быстро, что лишний раз убеждает Ив в правильности ее спонтанного выбора. Она вообще предпочитает действовать именно так, ориентируясь на мгновенные подсказки интуиции, вылавливая знаки и приметы из повседневной сумятицы мелких событий. Кстати подошедший или, наоборот, безнадежно опаздывающий автобус, случайно услышанная реплика, неожиданно проглянувшее солнце, высунувшаяся из переулка дворняжка, полнолуние и лужа на дороге отчего-то всегда оказываются для нее достаточно веским основанием для принятия решений, обычно именуемых "жизненно важными". И хотя результаты трудно назвать блестящими, никто не может поручиться, что более конвенциональный метод имел бы лучшие последствия.

Да, наверное... я, во всяком случае, не поручусь.

Решительно стуча чемоданными колесиками, Ив выходит на прежнее место перед вокзалом и останавливается, выбирая направление. За несколько минут ее отсутствия привокзальное варево загустело еще круче. Русла вливающихся в площадь улиц уже почти неразличимы в однородном месиве смога, темноты и люминисцентного марева реклам. В которую из них? Хваленая интуиция, как назло, проявляет совсем несвойственную ей молчаливость.

Я тоже молчу. Сама кашу заварила, сама и расхлебывай.

Девушка неуверенно переступает с ноги на ногу.

- Алло, госпожа! Алло!

Ив оборачивается. Музыкант, привстав на своем месте, призывно машет ей рукой.

- Ну вот он, знак, - облегченно вздыхает Ив. - А ты волновалась...

Волоча за собою чемодан, она подходит к пианисту.

- Да?..

Увы, наглец не смотрит на нее, копошась в бесформенной куче тряпья у себя за спиной. Ив возмущенно дергает плечом и уже поворачивается уходить, но тут музыкант торжествующим жестом вытаскивает на свет неожиданно чистую подушку.

- Вот! - говорит он, улыбаясь обезоруживающе широкой гнилозубой улыбкой. - Седай сюда, красивая. А то стоишь там, как подосиновик, вид загораживаешь.

Ив медлит, тщетно борясь с любопытством.

- Да ты не бойся, - заверяет музыкант, неправильно истолковав ее колебания. - Насекомых нету. Были когда-то, врать не стану, но сейчас нету. Сейчас мы со Жмуром интеллигенты...

Он начинает суетиться, все так же не вставая с места, но на удивление быстро и толково организуя окружающее пространство: расстилает на мостовой большой пластиковый мешок, пристраивает на нем Ивин чемодан, наверх водружает подушку и, наконец, распахивается в широком приглашающем жесте:

- Королеве - трон! А как же иначе... Седай! Тебя как зовут?

- Ив, - отвечает она, решительно усаживаясь на "троне".

- Ив! - восторженно вопит пианист. - Королева ив! Царица полей!..

- Ну уж нет, - с достоинством возражает Ив. - Царица полей - это кукуруза. Кукурузой - не желаю!

- Не желаю... - завороженно повторяет за ней странный музыкант, склонив голову и будто вслушиваясь в ритм этих обыкновенных слов. - Не желаю... Ах! Конечно! Исполняем любое желание королевы!

Он кивает и, вдохновенно запрокинув косматую голову, опускает руки на клавиши. Ив уже раскатывает губу, ожидая услышать что-то церемониально-торжественное в свою королевскую честь, но, к ее удивлению, пианола вновь заряжает траурный марш Шопена.

Новый Ивин знакомый работает всем телом, преувеличенно высоко поднимая руки и с африканской страстью обрушивая их на несчастный инструмент. Голова его дергается из стороны в сторону, как у горячечного больного; длинные, заплетенные в косички волосы черным с проседью облаком мечутся вокруг, задевая зазевавшихся прохожих. И те, видимо, с испуга или еще почему-то не остаются в долгу. Деньги так и сыпятся в широкополую шляпу артиста. Закончив играть, он вытирает пот со лба и подмигивает.

- Каждые пять минут, как штык. Двенадцать шопенов в час, девяносто шесть - за смену. Работа есть работа... Зато и заработок - дай Бог всякому.

Пианист тянется за шляпой и ловким кругообразным движением подбирает деньги.

- В среднем червонец за раз, спасибо Шопену... Мементо мори!

- А ты что, только похоронку играешь?" - удивляется Ив.

- Я? - смеется пианист. - Я вообще не играю. Ты что, не заметила? Это потому, что ты не музыкантша, как и я. Меня вот слухом Бог обидел. За музыку у нас Жмур отвечает.

- Жмур?

- Ну да, Жмур... - он кивает на свой инструмент. - Это же органчик. Он только на похоронный марш запрограммирован, оттого и зовется Жмуром. А я, видишь, при нем, как Зубин Мета - дирижером. Изображаю бурную деятельность. У меня, кстати, и кликуха такая - Зубин Мета.

Ив улыбается.

- А что ж ты такую мрачную программу выбрал, Зубин Мета? Нашел бы чего повеселее...

- Ошибаешься, королева! На веселом много не соберешь. А смерть, она завсегда в моде. Люди этого любят. Мне один парень так объяснил. Если, говорит, ты похоронный марш в состоянии услышать, то значит - жив пока еще. Кто-то другой вот ноги протянул, а ты еще ходишь! И поэтому получается, что нету на земле более жизнеутверждающей мелодии, чем эта. Во как!

Он умолкает, покряхтывая и качая головой, как будто собираясь с духом. Наконец решившись, артист снова ныряет в кучу у себя за спиной и на этот раз выуживает новенький бубен с маленькими металлическими тарелочками по обечайке.

- У меня к тебе деловое предложение, королева, - говорит он смущенно. - Видишь ли, местный полицейский начальник нас со Жмуром допекает. Совсем достал. Я уж ему отчисления увеличил, все равно не отстает. Ты, говорит, не Зубин Мета, а мошенник. Ты, говорит, вместо живой музыки людям суррогат втюхиваешь, а потому подпадаешь под уголовную статью закона. Даю тебе, говорит, неделю. Либо начинай играть по-настоящему, либо - уматывай... Вот я и подумал: если бы кто-нибудь сидел здесь рядом и хотя бы легонько потряхивал в такт Жмуру этим инструментом, то тогда ведь получилась бы самая настоящая живая музыка, правда? Даже целый оркестр! А, королева? Войдешь в долю? Тридцать процентов выручки - тебе.

Последние предложения он произносит просто даже умоляюще.

- Ты что, серьезно?

- Конечно! - заверяет ее привокзальный Зубин Мета со свойственной индийским дирижерам горячностью. - Ты лучше всех подходишь. Во-первых, ты офигительно рыжая, тебя далеко видать, даже в темноте. Это, так сказать, дальняя реклама. Во-вторых, ты офигительно красивая - это реклама ближняя. В-третьих, в музыке ни хрена не смыслишь, как и я, а значит, нос задирать не станешь. Все плюсы налицо... Не согласна на тридцать - давай тридцать пять! Больше, извини, не могу. Жмур тоже в доле - ремонты, то да се...

- Сорок, - твердо говорит Ив. - Нам двоим поровну, а Жмур и двадцатью процентами обойдется.

- Королева... - восхищенно всплескивает руками Зубин Мета. - Ну как есть королева! Не зря я на тебя сразу глаз положил. Договорились! Играй!

Он нажимает на кнопку, запускающую Жмура, и с новой силой обрушивается на клавиатуру. Ив пробует бубен, сначала робко, потом все громче и увереннее. Попадать в такт простой мелодии и в самом деле не составляет труда. Прохожие исправно бросают монетки.

Закончив играть, Зубин Мета проверяет выручку.

- Двадцать пять! - торжествующе объявляет он. - Сто пятьдесят процентов экономического роста! Эх, золото ты мое рыжее! Играем еще пять раз и идем в кабак, обмывать. Выпьем за искренний союз, связующий Моцарта и Сальери! Я угощаю.

"Ну вот, - думает Ив. - Работа уже есть. А там, глядишь, и с жильем разберемся... и со всем прочим..."


С чем ты там разберешься, глупая девчонка? Посмотри на него внимательнее, дурочка... да разве он тебе пара, этот гнилозубый ловкач? Ну нет... такого безобразия я не допущу. Если уж ей так непременно, кровь из носу, потребовался друг и партнер, то придется позаботиться об этом специальным образом... Я осторожно протягиваю руку и хирургически точным движением вытаскиваю у нее ребро. Вот так...

Ив ойкает.

- Что такое? - с беспокойством спрашивает Зубин Мета. - Или вспомнила чего?

- Нет, - говорит она, держась за бок. - Что-то будто кольнуло... Ничего, уже прошло.

Ну и хорошо. Зачем тебе столько ребер? Я принимаюсь за работу. Мужчину лепить намного легче, чем женщину. Он довольно просто устроен, а потому не требует сложной системы управления. Для этой куклы вполне хватает трех-четырех ниток, дергая за которые, гарантированно получаешь необходимый результат. Кроме того, незачем уделять такого большого внимания деталям. Поди ошибись при изготовлении женщины... там каждый миллиметр важен. Стоит дрогнуть руке, стоит выйти носу чуть длиннее, а ногам - чуть короче, стоит всего лишь одному кустику волос оказаться по недосмотру не на макушке, а на губе - и все, пиши пропало, вся работа насмарку.

В случае же с мужчиной о качестве можно вообще не беспокоиться. Этому примитивному существу решительно наплевать на то, в каком виде он сошел с верстака. Горбатый и кривобокий, щекастый и пузатый, волосатый, как медведь, и очаровательный, как обезьяна, он в любом случае будет непоколебимо уверен в своей совершеннейшей неотразимости. Во всей Вселенной не сыскать более самодовольного и самоуверенного создания. Обычно я леплю их не глядя, пачками, в перерывах между футбольными трансляциями, когда все равно делать нечего и надо как-то убить время.

Но на этот раз я все-таки стараюсь сделать его немного попрезентабельней, ведь это - для нее, для Ив. Будет обидно, если она достанется какому-нибудь уроду. Поэтому сначала я ваяю что-то в духе Аполлона. Выходит красиво, прямоносо и очень мускулисто. Но когда он открывает глаза, то в них светится такой самовлюбленный кретинизм, что меня тошнит прямо на него, и бедняга захлебывается, даже не успев толком родиться. Может, оно и к лучшему? Наученный собственной ошибкой, я леплю куклу попроще, среднюю во всех отношениях. Выходит вполне прилично, хотя и серовато. Я уже собираюсь вдохнуть в него жизнь, но останавливаюсь в последний момент.

- Это ведь для Ив, не так ли? - напоминаю я сам себе. Неужели даже для нее ты не можешь придумать что-нибудь особенное?

- Но что? Что? Дать ему что-то такое, чего нет у других?

- Нет, не годится: будет, как с Аполлоном... самодовольный чурбан - это ужасно.

- Тогда, наоборот, отними у него что-нибудь, что есть у других.

О! А это, знаете ли, идея... Я лезу пинцетом в область спинного мозга, заведующую самодовольством, и перевязываю проводник. Интересно, что теперь получится? Хорошо? Плохо? Вообще-то, подобные эксперименты мне не по душе, но дальше раздумывать поздно: Ив уже закончила играть и в настоящий момент едет в кабак со своим новым приятелем. В конце концов, всегда можно вывести парня из игры, если он вдруг начнет блажить или еще что... это ведь всего-навсего кукла, не так ли?

И тем не менее, нужно еще что-нибудь добавить, а не только отнимать. Но что? А! Ну конечно! По крайней мере, на первом этапе он должен уболтать Ив, отвлечь ее от этого чудовищного псевдомузыканта. Следовательно, логично будет добавить ему способностей в области говорильни. Поймав пролетающую искру, я вкладываю ее в рот марионетки, прямиком под язык. Чтоб жег глаголом Ивино сердце. Ну вот, теперь все, теперь готово.

Я вдыхаю в него жизнь, и он садится на верстаке, хмуро оглядываясь по сторонам. Непонятно отчего волнуясь, я жду его первых слов.

- Ну и харя! - говорит он, с отвращением глядя на собственное отражение в висящем на стене зеркале.

Гм... вот так начало...а я-то, дурак, ожидал возвышенной оды...

- Это ты сам, - поясняю я ему на всякий случай.

Он саркастически хмыкает и смотрит на меня, как на полного идиота.

- Да что ты говоришь... А знаешь, ты неглуп для Создателя...

- Ну извини, - говорю я смущенно. - Ты ведь только-только открыл глаза. Мог и не знать, что такое зеркало...

- Ты лучше вот что скажи, - перебивает он. - Ты мне похмелье специально организовал или как? Я же вчера чисто физически не мог напиться, потому что вчера меня еще не существовало! Отчего же сегодня башка так трещит, а? За чьи грехи плачу, отче?

Мое смущение возрастает. В самом деле, непорядок. Может, я ему что-то там не то перевязал?..

- Это ничего... - глупо замечаю я. - Это пройдет, ты не волнуйся. Вот тебе пиво... и кой-чего покрепче... и закусь...

Он снова смотрит на меня, и уважения нет в его взгляде.

- Слушай, папаша, - говорит он решительно. - Роди-ка ты меня обратно. Я не хочу, понял? Верни меня назад в глину... или в дерьмо... или... не знаю, из чего ты там лепишь. Слышишь, ты, лепила?..

Но тут я решаю, что хватит с ним цацкаться. Да и время уходит. Так что я просто беру его вместе с пивом, водкой и колбасой и аккуратненько опускаю на скамейку в нужном мне месте, где растрепанные деревья шелестят в липком ночном воздухе, где редкие пожилые прохожие, стуча палочкой, медленно бредут по узким тротуарам и облезлые тупомордые коты дурными голосами предъявляют претензии на облезлых остромордых кошек.

А в остальном все тихо; фонари рассеянно желтеют в ночном тумане да полицейский "форд", лениво пошевеливая красно-синими плечами, медленно ползет вдоль бульвара.

- Нет, ты только глянь... глянь, Абарджиль, - молоденький полицейский останавливает машину и с отвращением сплевывает через открытое окно.

Абарджиль, пожилой жилистый крепыш, дремлющий на соседнем сиденье, недовольно разлепляет набрякшие веки.

- Что такое? Война? Землетрясение? Какой-то ты, Шульман, нервный... вот ведь напарничка Бог послал!

- Да нет, ты глянь на этого типа! Вот ведь мразь! Уу-у-у... - он перегибается к заднему сиденью, за дубинкой.

- Отставить! - коротко командует старший. Он устало трет ладонями лицо, с видимым сожалением сгоняя дремоту и сладкие обрывки только что виденного сна. - Тебе только волю дай... сразу за дубинку! И чему вас только в училище учат?

Он неторопливо закуривает, как бы между делом поглядывая на садовую скамейку, выхваченную ярким светом патрульной машины из полумрака бульвара. Ретивый Шульман включил прожектор, и распростертый на скамейке человек кажется пришпиленным к ней мощным лучом, как амбарная крыса - вилами ловкого фермера. Он моргает и слепо водит левой рукой, тщетно пытаясь укрыть ослепленные светом глаза. В правой зажата початая бутылка водки. Рядом валяются несколько пивных банок, раздраенная буханка черного хлеба, ошметки колбасы в пошедшей жирными пятнами газете. Тут же торчит воткнутый в скамейную доску перочинный ножик.

- Оружие! - азартно взвизгивает Шульман, указывая на нож.

Абарджиль вздыхает и выходит из машины. Его квадратная тень падает на человека, и тот выпрямляется, радуясь неожиданному прикрытию. "Пьян, - определяет Абарджиль, - хотя и не смертельно. Бывает и хуже."

- Оп-па-на... - приветствует их человек, салютуя бутылкой. - Да это ж менты, слава-те, Господи! А я уже испугался... думал - инопланетяне на неопознанном газующем объекте. А это менты... Но вы меня тогда не похищайте, ладно? - он хитро грозит полусогнутым пальцем. - потому что похищают инопланетяне, а вы - менты, сатрапы...

- Я тебе, сука, покажу "сатрапы"... - шипит подошедший Шульман. - Абарджиль, давай, я ему вмажу. Ноги чешутся.

- О! А у людей обычно чешутся руки... - печально говорит пьяный. - Может быть, вы все-таки инопланетяне?

Последнее длинное слово дается ему с заметным трудом. Видно, как он взвешивает данное обстоятельство, и в итоге решает все же остановиться на более экономной версии, связанной с ментами, просто потому, что слово "мент" не в пример короче слова "инопланетянин".

- Человеку свойственно выбирать легкие пути, - констатирует он, качая головой. - Не правда ли, господа менты? За это надо бы выпить. Вам не предлагаю... при исполнении, ясен пень...

Он подносит бутылку ко рту и делает большой глоток.

Выругавшись, Шульман шагает вперед и резко взмахивает рукой; бутылка взлетает вверх, крутясь и разбрызгивая сверкающие в луче прожектора капли; затем она немного медлит на границе света и тьмы и исчезает, оставив после себя лишь мокрые пятна на синих полицейских гимнастерках да отдаленный звон разбившегося стекла.

- Я тебе покажу "пень"! - рычит Шульман, хватая человека за ворот. - А ну, предъяви документы!

Но тот не слушает, в изумлении глядя на свою осиротевшую руку.

- Все-таки инопланетяне... - задумчиво произносит он, игнорируя жесткую шульмановскую хватку. - Похитители... вон, бутылку уже похитили. Понятное дело: с самого дорогого начинают, гады.

Опытный Абарджиль отстраняет напарника и садится рядом с потенциальным нарушителем. В отличие от Шульмана, он не знает, кто такие сатрапы и, может быть, поэтому ведет себя намного добрее. Многознание полицейского умножает печаль человеческую.

- А ты молодец, парень, - говорит Абарджиль, на всякий случай все же конфискуя перочинный ножик. - Вычислил нас с первого взгляда. Мы ведь и вправду инопланетяне. И если нам придется взять тебя с собой, то кому-то сильно не поздоровится. Догадываешься, кому? Нет? Даю подсказку: кому-то пьяному и глупому. Теперь понял?.. Ну вот, я же говорил, что ты молодец. Только я тебя брать не хочу. Знаешь, почему? В нашей летающей тарелке тесно, а ты воняешь перегаром, грязен и склонен к неожиданным фортелям. Так что договоримся так: покажи мне свои документы и на этом закончим. Годится? Или у тебя документов нету?

- Как это нету? - обижается человек. - Есть! Водительские права, к примеру... вот! Как же без прав? Без прав мне нельзя... мне еще домой ехать...

Абарджиль морщится, как от зубной боли. Взяв пластиковую карточку, он поворачивает ее к свету.

- Так... Йошиягу Бен-Амоц...

- Для друзей и инопланетян - просто Шайя, - человек отвешивает церемонный поклон.

- Вот что, Шайя, - говорит Абарджиль, вставая. - Мы сейчас садимся в свою тарелку и продолжаем облет вокруг планеты. Как ты, наверное, знаешь, Земля круглая, так что минут через десять мы окажемся в этой же точке. И если к тому моменту ты будешь еще здесь, то придется тебя все-таки похитить. Усек? В общем, я надеюсь на твою сообразительность...

Он вразвалку идет к машине, брезгливо обнюхивая водочное пятно на рукаве.

- Ты что ж, так его и отпустишь? - изумленно спрашивает поспешающий следом Шульман. - Это же шваль... таких надо подметать с улицы, как мусор.

Абарджиль неторопливо усаживается и щелкает пристяжным ремнем.

- Злой ты, Шульман, - говорит он. - Хорошую карьеру сделаешь, попомни мое слово. Не забудь потом старика Абарджиля, когда в начальники выйдешь.

Шайя Бен-Амоц смотрит вслед отъехавшему патрулю. Вот ведь ментура поганая... ну кому он здесь мешал? Еще и бутылку разбили, сволочи. Вон, осколки, блестят прямо на дорожке; теперь, чего доброго, какой-нибудь малец ногу распорет. Блюстители порядка, мать вашу! Собрать, что ли?..

"Ну ты, парень, даешь, - одергивает он сам себя. - Всех мальцов не убережешь. Ты бы лучше о себе позаботился. Завтра трудный день, хватит лентяйничать, пора бабки делать. Жаль, отдохнуть по-человечески не удалось..."

- Отчего же не удалось, Шайя? - подсказываю ему я. - Ночь еще молода, успеешь...

"И в самом деле. Есть тут одно местечко неподалеку..."

Шайя сбрасывает мусор в урну, кидает в кусты остатки колбасы - на радость местной бездомной живности и двигает вниз по бульвару, в сторону паба.


* * *


Место называется "Йокнапатофа", по труднопроизносимому имени вымышленной земли. Земли-то, может, и не существует, но висящий внутри сигаретный дым вполне реален. Реальна монументальная темно-коричневая стойка, реальны бутылки с краниками, скрипучие деревянные ступеньки, мрачный бармен со странным лицом, сильно вытянутым вперед и оттого смахивающим на крокодилью морду. Последнее выглядит кстати, ибо привносит в атмосферу бара отчетливые ассоциации с миссисипскими аллигаторами, а значит, и с Йокнапатофой. Достигнутый эффект закрепляется развешанными по стенам драными соломенными шляпами, лошадиной сбруей, а также рыжеватыми дагерротипами, изображающими хижину дяди Тома, неизвестных дам в кринолинах и трудноразличимого усача с трубкой.

- Привет, Шайя! - говорит бармен и щелкает своей ужасной челюстью. По опыту Шайя знает, что это означает улыбку, а потому выдавливает ответную гримасу.

- Привет, Гена... Налей-ка мне чего-нибудь недорогого позабористей. Сегодня я предполагаю напиться.

Вообще-то он Ави, этот бармен, но все русские посетители зовут его Геной - по очевидным соображениям, и тот не возражает, полагая в наивной марокканской своей душе, что это непонятное прозвище как-то связано с джиннами из старых арабских сказок и оттого почетно.

- У тебя все в порядке? - он смотрит на Шайю с участливой крокодильей заботой. - Может, помочь чем?

- Поможешь, если быстрее нальешь... - Шайя, как правило, не расположен к разговорам, а уж после случившегося на бульваре... Он берет выпивку, собираясь отойти, но, увидев Генину морду, еще более вытянувшуюся от неожиданной и несправедливой обиды, вздыхает и ставит стакан. - Суки ментовские, весь вечер испоганили. Пристали, понимаешь, на бульваре...

Бармен радостно кивает.

- Все беды от ментов, - говорит он убежденно. - И кто их только выдумал на нашу голову? Вон, и Зуба менты гоняют... - Гена наклоняется над стойкой и шепчет в самое шайино ухо. - Смотри, какую он телку отхватил! Настоящая королева, клянусь мамой... вон там, в углу. Ты только сразу не оборачивайся, неудобно...

Шайя пожимает плечами, выпивает залпом, пристукивает стаканом по стойке - давай еще, мол... и тогда уже оборачивается.

- Ну?.. - подмигивает крокодил Гена. - Что я тебе говорил?

- Крашеная... Как твой паршивый виски, - говорит Шайя, поднимая стакан и задумчиво проверяя на свет искрящуюся жидкость. Потом он отчего-то вздыхает и добавляет по-русски, непонятно для крокодилов. - Вискарь в стакане - цвета снегиря...

Гена снова щелкает челюстью, на сей раз возмущенно.

- Да ты что? Натурально рыжая, поверь моему глазу. А насчет виски - не надо. Сам же просил подешевле.

- Натуральная, говоришь? А на спор? - подначивает его Шайя. - Давай на бутылку?

- А как узнаем?

- Биг дил! Подойти да спросить...

- Так прямо она тебе и скажет, - недоверчиво хмыкает Гена.

Шайя с преувеличенной мягкостью опускает на стойку пустой стакан.

- Ну, это смотря как спрашивать... Не в лоб ведь, конечно. Короче, давай бутылку. "Балантайнс", полную.

- Кончай, Шайя. У тебя и денег-то таких нету.

- Не бзди, Геннадий. Денег у меня завтра будет навалом. Продаваться иду, понял?.. И потом, эта конкретная бутылка - в счет твоего будущего проигрыша. Ну?.. Да не жмись ты! Когда я тебя обманывал?

Шайя берет бутылку. Он идет к столику не прямо, а по широкой дуге, дабы не смущать людей излишней целеустремленностью, чуждой местам отдыха трудящихся. Он ставит бутылку на стол и садится, не дожидаясь приглашения.

- Привет, Зуб, - говорит он, глядя на Ив. - Почему бы тебе не представить меня даме?

Он слышит сбоку недовольное сопение Зубина Меты, но ему это как-то по барабану - и сопение, и недовольство, и сам Зубин Мета с его филармонией, городом, страной, планетой и всем остальным космосом. Он вдруг чувствует, что как-то запыхался; и сердце вдруг проявилось ни с того ни с сего... нехорошо это, от этого речь получается с дурацким придыханием, а надо бы покруче так, понебрежней, типа ковбоя на Диком Западе... Никакая она не крашеная, прощай бутылка, даже две... а глаза-то, ядрена матрена... зеленые, веселые, любопытные, и главное, много чего там, в чем за один погляд не разберешься: этажи, этажи, этажи... и все настоящее, камень с бетоном, ни одной картонки, фальшивки, помета голубиного... Ив улыбается, и он отводит взгляд, потому что это уже слишком. Взгляд упирается в Зубина Мету, и Шайя разом приходит в себя и ухмыляется.

- Не слишком ли нагловато, Шайя? Смотри, не переиграй...

- Эй, Зуб! Ты что, онемел? Смотри, Гена тебе полбутылки лекарства прислал за счет заведения... - Шайя оборачивается к стойке, машет Гене, и тот согласно кивает им издалека своей крокодильей пастью.

- Лекарство - это хорошо, - неприветливо скрипит Зубин Мета. Он явно не планировал делить свое волшебное соседство с кем-либо другим. - Но ты-то тут при чем? В качестве бесплатного приложения?

- Разве я не ясно выразился? - удивляется Шайя. - Гена прислал тебе полбутылки. Пол! Половину! А вторая половина - моя. Так что извини, придется пить вместе. Но ты не расстраивайся, я не шумный. Я тут тихонечко посижу, свою часть добью и пойду себе, и пойду, и пойду...

Ив смеется, и это добавляет ему сил и еще чего-то. Чего? А, вот... между горлом и левым легким появляется какое-то вдохновенное подрагивание, будто птица бьет крыльями по воде, и из-под крыльев вылетают яркими брызгами красивые сверкающие слова, остроумные и веселые, такие, какие только и должны говориться в ее присутствии.

- Эй, Шайя... ты это... чересчур не увлекайся... того гляди, лопнешь от восторга...

Зубин Мета кряхтит, но выбора у него нету: виски уже плещется в стаканах, Ив смотрит выжидающе - мол, знакомь, что молчишь...

- Это Ив, - говорит он. - Звезда нашего ансамбля. А это - Шайя Бен-Амоц, профессиональный трепач и графоман.

- Врет, - протестует Шайя. - Просто трепач. Из графоманов я уже выписался. А вы, значит, Ив... Ева?.. или Иветта?.. Ив...

Он снова натыкается на ее улыбку, и снова смущается, и чтобы скрыть смущение, декламирует, полузакрыв глаза, громко и с подвыванием:

- "И недруга ив плакучих, властителя бликов лунных, архангела Гавриеля в ночи заклинают струны..."

- Это Лорка? - неуверенно спрашивает она, и Шайя понимает, что пропал. - Красиво. Только я не плакучая. Рыжие вообще редко плачут. А почему вы Шайя? Для такого имени вы слишком чисто говорите по-русски.

Зубин Мета фыркает.

- Слишком чисто?! Скорее - слишком много... Видишь ли, королева, он ведь не просто так треплется, а по радио, за зарплату. А у них там, как у собак, такие клички приняты, заместо псевдонимов. Шайя! Тьфу!.. никакой он не Шайя, королева. Ты только глянь на него - типичный Боря с Шепетовки.

- Экий ты циник, Зуб, - насмешливо замечает Шайя. - Можно подумать, что ты своим настоящим имечком пользуешься. Ты ведь тоже, небось, какой-нибудь Кирилл... или Мефодий? И, если уж зашла речь о собаках, то мы с тобой, дружище, только тем и отличаемся, что я себе свое имя сам взял, а тебе - собака подарила.

- Какая собака? - изумляется Ив. - Это ведь он по дирижеру... разве не так?

- Ага... - смеется Шайя. - Дирижер, как же, как же... Собачка его покусала, прямо тут, на бульваре. Из-за куска булки поцапались. Шавка боевая оказалась, пометила его зубами основательно. Вот там, на правой ноге. С тех пор наш приятель так и зовется: Зубин Мета. Он потом хозяина шавки еще целый год шантажировал этими зубными метами.

- Какой год? - не выдерживает Зубин Мета. - Что ты мелешь? Противно слушать, честное слово... всего несколько сотен и урвал, говорить не о чем...

- А Жмур? - Ив растерянно поворачивается к своему компаньону. Но тот сидит, мрачно глядя в сторону и проклиная свою глупость. Зачем было тащить Ив в этот ресторан, где столько знакомых? Похвастаться решил, идиот... мол, смотрите, какую я кралю отхватил, завидуйте... Вот и похвастался. Куда ему теперь против этого балабола... Зубин Мета тяжело вздыхает.

- А что Жмур? - отвечает за него Шайя. - На Жмура я же его и надоумил. С таким-то именем надо непременно по музыкальной линии. Вот он и пошел... правда, Зуб? Ну не молчи, маэстро, подтверди историю... Понимаете, Ив, по необъяснимому капризу Создателя существует таинственная обратная связь между нашими именами и нашей судьбой...

И Шайя пускается в длинные и красивые рассуждения на эту нескучную тему. Быстро миновав ряд исторических примеров, он плавно переходит на животрепещущий анализ ее прекрасного имени, нахальнейшим образом используя момент для серии совершенно разнузданных комплиментов. Собственно, вся его речь представляет собою один многосерийный комплимент. Давешняя, вдохновенная, невесть откуда взявшаяся в груди птица без устали бьет крыльями, и из Шайи, как из рога изобилия, сыпятся залихватские сравнения, строчки стихов, имена богинь и художников.

От всей души проэксплуатировав свойства очевидной ивы, он ловко усаживает на ее гибкие ветви иволгу, распевающую на иврите в зарослях иван-чая над рекой Ивонн, несущей свои медленные воды в экзотическом Кот-д-Ивуаре. Из всего этого обладательница имени Ив, конечно же, необходимым образом наследует необыкновенную красоту, гибкость стана, шелковую структуру волос, глубокую загадочность взгляда, целебные свойства души и необузданный африканский темперамент.

Ив смеется. А он забавный парень, этот Шайя... и умница... но весь какой-то будто изломанный...

- Конечно, Ив, девочка... разве можно сравнить с ним этого простецкого Зубина Мету? И вообще, обрати внимание, какими глазами он на тебя смотрит. Втрескался по уши, за версту видно. Весь твой, только руку протяни.

Зубин Мета со стуком ставит стакан, как будто прихлопывая муху. Пора кончать эту бодягу. Сейчас ведь совсем задурит голову девке, и - прощай хлебное вокзальное место...

- Ладно, - говорит он напряженно. - Делу время, потехе час. Нам пора. Завтра уйма дел. Ив?..

- Да-да, конечно, - немного помедлив, отзывается Ив. Веселая улыбка ее меркнет на какую-то секунду и тут же возвращается в другом, несколько усталом, словно извиняющемся варианте. - Извините, Шайя. Рада была познакомиться.

- Да-да, конечно, - эхом отвечает Шайя. Будто в ступоре, он смотрит, как они встают, собирают свои узлы и чемоданы, направляются к выходу...

- Подождите!.. - выкрикивает он, и весь паб оборачивается на его отчаянный крик. Гена ухмыляется у стойки, и эта ухмылка возвращает Шайе самообладание. Он догоняет их. - Ив, я же совсем забыл... У меня к вам две просьбы... А ты, Зуб, иди, иди, это быстро.

Зуб смотрит враждебно и в то же время насмешливо.

- Ничего, я подожду.

- Во-первых, телефон...

- Какой телефон? - снова встревает Зубин Мета. - Она только сегодня приехала. Вот завтра найдем какой-нибудь угол, тогда и телефон будет. А пока мне звони, я передам.

Он ухмыляется.

- Слушай, Зуб, - говорит Шайя. - Иногда ты такой душный, что я начинаю понимать ту шавку. Но учти, если я тебя искусаю, то шантажировать будет некого...

Он слегка фамильярно приобнимает Ив за плечи и что-то шелестит ей на ухо щекочущим заговорщицким шепотком. Ив округляет глаза. Ив смеется.

- Ну уж нет, - говорит Ив. - Прощайте, Шайя. В следующий раз будем пить что-нибудь другое.

- Что это было? - с беспокойством спрашивает Зубин Мета на улице. - Что он от тебя хотел?

- Чтобы соврала бармену, будто я крашеная. Спор у них там, видите ли. Странный он, этот Шайя... какой-то несчастный...

- А кто счастливый, королева, кто? - вздыхает артист. - Разве что я, потому что тебя встретил... но и это счастье, чувствую, ненадолго.


* * *


- А идите-ка вы, господа хорошие... - тихо, но отчетливо выговаривает Шайя, а потом набирает полную грудь воздуха и очень громко орет - куда именно.

Секретарша за дверью кабинета вздрагивает, краснеет и, топыря густо намазанные фиолетовые губы, обводит посетителей незаметным взглядом из-под ресниц. Но те сидят смирно, потупив очи долу, как и положено самым терпеливым. Нетерпеливые уже давно разбежались, оставив, кто номер мобильника, а кто и пару-другую грубых слов. А чего грубить-то? Она, что ли, виновата, что Босс не в графике? К примеру, эту встречу он должен был закончить еще полтора часа тому назад. Секретарша нажимает на кнопку внутренней связи.

- Амнон, ты не забыл, что через пятнадцать минут вы должны быть на митинге?

Босс за дверью вздыхает в трубку:

- Отмени. Нет, погоди... позвони, скажи: будем через час.

Он кладет трубку, устало трет лоб. В кабинете их четверо. Сам, хозяин-барин, старикан на девятом десятке, сухой и шелушащийся, как вобла, но для политики еще вполне крепенький. На предвыборных плакатах под его мудро сморщившейся физиономией написано "Амнон Брук", но соратники и приближенные зовут своего лидера и пока еще премьер-министра просто "Босс". За глаза, понятное дело. Он сидит во главе длинного стола, неподвижный, как памятник вождю, и лишь время от времени переносит тяжесть тела с одной ягодицы на другую, ведя безнадежные переговоры с собственным геморроем.

Сбоку от Босса размещается, как и положено, его правая рука - Арик Бухштаб, по прозвищу "Битл". К ливерпульской четверке он, однако, не имеет никакого отношения. Наоборот, Арик уважает исключительно хоровые народные песни, когда можно вволю похлопать в ладоши заодно с массами. Арик особенно хорош, когда заодно с массами, и не только в пении. При чем же здесь "битл"? Да при том, что по характеру своему Арик чистейшей воды жук, жучище, хитрожопый ловчила, каких поискать. В школе его так и прозвали - "Жук", но ближе к старшим классам, изловчившись, он ухитрился переименоваться в неизмеримо более благозвучного "Битла".

Третий - Рома Кнабель, активист с энергичным бобриком над круглым лоснящимся лицом. Людей не принято разделять на породы, но этот - именно из породы профессиональных политшестерок. Он умильно улыбается во все стороны и единственный из всех не выглядит уставшим. Хвост у него отсутствует лишь по чистому недоразумению.

- Ну зачем ты так, Шайя? - говорит он, ласково поглаживая сам себя по голове. - Это грубо. По-моему, предложение Арика более чем великодушное.

- Да плевать я хотел на его предложения, - свирепо отвечает Шайя. - Я вам не кота в мешке продаю. Вы мои способности по предыдущим выборам помните. Если бы не я, вы бы тут стулья не полировали.

При упоминании о стульях Амнон страдальчески морщится и осторожно нагружает правую ягодицу, давая отдых левой. Невзирая на все его старания, геморройные шишки обнаруживают подмену и дружно протестуют.

- Ох... - вырывается у старика.

- Ох? - подхватывает Шайя. - Теперь вы говорите "ох", Амнон? А кто же, по-вашему, тогда выиграл? Уж не надутые ли спецы, которых вы выписали из Вашингтона, с их идиотскими рекомендациями ценой в полтыщи баксов за слово? На них, кстати, деньги нашлись. А что они тут смыслят, в нашем дурдоме?.. Короче, так. Воля ваша, берите кого хотите. Моя такса простая: сорок тысяч на все про все, причем половину вперед. А нет, так я ухожу, прямо сейчас. Догадываетесь, к кому?

Бухштаб хитро щурит глазки.

- Думаешь, там тебе больше дадут?

- Дадут. А не дадут - и на меньшее пойду, просто из окаянства, лишь бы вам, подлецам, насолить. Неблагодарность должна быть наказуема.

- А как же принципы, Шайя? - изумленно вопрошает породистая шестерка. - Неужели ты делаешь это только из-за денег?

- Ты бы, Рома, отодвинулся куда подальше... - мрачно советует ему Шайя. - Чтоб я до твоей принципиальной морды не доплюнул.

Рома беспомощно разводит ручками - что, мол, поделаешь с таким хулиганом? Пауза. В тишине лишь громко стукает стрелка настенных часов, отрубая минуту за минутой от и без того истончившегося ломтя времени.

- Ладно, - говорит Бухштаб, хлопая ладонью по столу. - Тридцать пять. Но учти, это мое последнее слово.

- Тридцать девять. Мне детей кормить надо.

- Нет у тебя детей, Шайя. Сойдемся посередке. Тридцать семь.

- Посередке - это тридцать восемь, - ухмыляется Шайя.

- Тридцать семь пятьсот.

- Плюс машина, ноутбук и мобильник на четыре месяца.

- Рвач ты. Ну зачем тебе машина? У тебя же есть.

- А бензин? А амортизация? А стоянка? - Шайя обводит присутствующих победным взглядом и припечатывает: - Кстати, стоянка - тоже за ваш счет.

Бухштаб вздыхает и смотрит на Босса.

- Ох... - охает Босс, переваливаясь на левую ягодицу. - Нам пора, Арик. Митинг.

- О'кей... - Бухштаб встает. - Рома, подготовь договор с этим пройдохой, пусть подпишет. Шайя, можешь начинать сейчас же.

Он помогает Боссу подняться. Рома, вытянув шею и непроизвольно повизгивая, наблюдает за этой непростой процедурой. В тишине кабинета сухо щелкают суставы. Закрепившись в вертикальном положении, Амнон Брук шагает к выходу, прямой, как генеральная линия.

- Вот еще, нашел фраерка... - фыркает Шайя вслед. - Я, кажется, ясно сказал: половину вперед, плюс тачка, комп и мобила. Тогда и начнем. Сначала зелень, потом понос.

Пропустив вперед Босса, Бухштаб оборачивается.

- Черт с тобой, кровопийца... Рома, подсуетись по-быстрому.

- Какой неприятный тип, - говорит Амнон Брук, спускаясь с Бухштабом на улицу к ждущему их лимузину. - А что, нельзя обойтись без него?

- Можно, - мрачно отвечает Битл. - Но это получится намного дороже. Я ж тебе говорил, Амнон, - доставай деньги. Жми на своих жирных спонсоров...

- Деньги, деньги... только и знаете, что деньги... - ворчит старик, пристраивая свой геморрой на кожаное сиденье. - А ты без денег смоги... ох...

Битл, отвернувшись, молча скалит свою квадратную физиономию советского функционера.

Теперь, когда никто, кроме меня, не видит, в ней появляется что-то волчье. Откуда? Да кто ж его знает?Я ведь его на роль обыкновенного пройдохи готовил, не более того... Говорю я вам: самостоятельность кукол поражает воображение. Никогда не знаешь, какой фортель они выкинут в следующую минуту. Впрочем, возможно, это мне просто показалось. Знаете, как иногда бывает: игра света и тени, жизни и смерти, лимузин со шторками...


* * *


Звучит он и в самом деле здорово, этот Шайя, оттого и ценится. За словом в карман не лезет. Слова Шайя выхватывает прямо из воздуха студии. Они теснятся там, кашляя от густого сигаретного дыма, робкие, прозрачные, не пришей-кобыле-хвостые. Никто их, бедных, не видит, никому они не нужны. А Шайя вот видит. А Шайе вот они очень даже кстати. Хвать! Хвать! Это туда, это сюда... вот тебе и предложение, можно даже сказать - фраза. Да какая! Хлесткая, быстрая, как плеть. Или наоборот - убойная, душная, тяжелее грязного мартовского сугроба. Или шустрая, хвостатая, неудержимая, как сперматозоид помойного кота. На все нужды, на все вкусы, полный набор.

Особенно хорош Шайя в беседах с радиослушателями.

- Алло! Кто у нас сейчас на проводе? Радиослушатель? Радиослушательница? Здравствуйте!

- Здравствуй, сволочь! - мрачно отзывается неизвестный.

- Добрый день! - радостно восклицает Шайя. - Это кто же у нас такой дружелюбный?

Неизвестный презрительно хмыкает.

- С тобой, гадом, только пидоры дружат.

- Умоляю, подождите, дорогой радиослушатель! - просит Шайя. - Дайте время всем остальным, тем, кто нас слушает в эту минуту, позвонить своим знакомым, близким и дальним. Скорее друзья! Случай свел нас с удивительно занимательным собеседником. Ручаюсь, вы не пожалеете! Итак, на чем мы остановились?

- Ты пидор. И твой Амнон Брук пидор. И все, кто за него голосует - пидоры.

- Это почему же, дорогой? Вы руководствуетесь какими-то особенными признаками?

- Чего?

- Нет-нет, ничего. Расскажите немного о себе. Судя по богатству вашей речи, вы закончили, как минимум, два университета. Каких?

- Чего?..

И так далее. Рейтинг у Шайи заоблачный. Люди любят словесные игры, а словесные драки - и того пуще. Шайины беседы - сплошная драка. Студия его - бастион, островок блестящего остроумия и убийственной доброжелательности в бурлящем море грязных нападок и подлых намеков, невежественной ругани и хамских тупых угроз. Ловкий и элегантный, как д'Артаньян, молниеносный и могучий, как Супермен, он выходит с легкой рапирой в руке против копий и топоров, дубин и оглобель. Выходит и побеждает за явным преимуществом, не давая никому повода ни на секунду усомниться в своей неминуемой победе. В победе добра над злом, ума над жлобством, дружелюбия над враждебностью... В победе Амнона Брука над его дебильными хулителями.

А при чем тут последнее? Действительно, вроде бы и ни при чем... а все-таки как-то так получается, что и при чем. Потому что непонятно как, но, по какому-то странному стечению обстоятельств, во всех Шайиных беседах явным или неявным образом присутствует Амнон. Как он туда попадает - черт его знает... Сам-то Шайя эту тему никому не навязывает. Это все они, радиослушатели, кто же еще. Не затыкать же рот людям. Мнения, ясное дело, разные. Ну, это и неудивительно - демократия, плюрализм мнений, сами понимаете. Для одних Амнон - пидор и интеллигент паршивый, шляпу надел. Для других - вождь и учитель, премьер-министр, друг детства и боевой соратник. То есть, в конечном счете, баланс соблюдается, что, как известно, является главным для неподкупной демократической прессы.

Хотя всевозможные завистники и злопыхатели, которым не дает спать фантастический Шайин рейтинг, утверждают, что куплен Шайя на корню предвыборным штабом Амнона Брука, что вся его передача - неприкрытая и яростная пропаганда Босса. Гм... Это - что сказать - правда... не отрицать же очевидное. Ну и что? А сами они, эти завистники, не куплены, что ли? Куплены, куплены, к гадалке не ходи. А те, что не куплены, просто никому на фиг не нужны. Рады бы продаться, да никто не заплатит. Платят ведь кому? Тому, у кого рейтинг. А рейтинг у кого? У Шайи. Теперь понятно? То-то же.

Какой-нибудь дурак, может быть, спросит: отчего это именно у Шайи рейтинг, а у завистников - нет? Ведь радиослушатели-то одни и те же. Почему же в эфире они такие разные? У Шайи либо матерятся по-черному, либо мед у них с языка каплет; но и то, и другое - заслушаешься. А у завистников - серые какие-то перепевы, скучные и однообразные. Отчего это? Если бы, скажем, Шайе звонили какие-нибудь супер-пуппер марсиане, а завистникам, наоборот, - туго мыслящая протоплазма с Пси Альфа Центавра, то, наверное, была бы соответствующая разница в вопросах. Но тут-то ведь речь идет о тех же самых людях, о тех же самых гражданах той же самой земной державы?

- Разве не так?

- А вот и нетушки, - ответит дураку опытный человек, щедро политый деньгами и грязью и оттого именуемый политтехнологом. - Не так.

Потому что все они придуманы, изобретены, созданы нетленным Шайиным воображением, сотканы из обрывков рыночных перепалок, из интернетовских свар, из уличного переругиванья, из кухонных и телевизионных споров... из воздуха, наконец... Да-да, из воздуха, где плавают их слова, их ругательства и благословения, их клятвы и проклятия, робкие и прозрачные, не пришей-кобыле-хвостые, не видные и не нужные никому. Кроме Шайи.

Все придуманы, все - и те, которые про пидоров, и те, которые про вождя и учителя. И не просто придуманы, а на слова положены с непременными ремарками насчет интонации, крупным шрифтом распечатаны, актерам розданы, да еще и прорепетированы заранее, потому что, ну кто же станет всерьез на актера полагаться? Актер, он, известное дело, существо ненадежное, с заскоками и претензиями. Того гляди, протащит контрабандой какую-нибудь отсебятину: то леди Макбет у него на уме, то принц Гамлет. А Шайе-то принц датский ни к чему, Шайе лотошник эйлатский требуется. Так что без репетиции никак.

В общем, театр, иначе и не скажешь, натуральный театр, с пьесой, режиссурой и постановочным процессом. А с другой стороны, никакой ведь это не театр, правда? В театре зрители знают, что это все понарошку. Кроме, разве что, вон того малыша в третьем ряду, который все за маму хватается. Этот и впрямь Волка боится, но остальные-то совершенно уверены, что никакой перед ними не Волк, а вовсе даже популярный ведущий с детского телеканала, решивший слегка подхалтурить в хлебное время школьных каникул.

Вот так оно, в театре. А у Шайи не то. У Шайи все по-настоящему. Разве созданный им лотошник менее реален, чем его потный прототип, горланящий "три за десять!" на эйлатской набережной? Кто его знает, того типа-прототипа? Скорее всего, нет у него ни семьи, ни кола, ни двора, ничего, кроме карточного азарта, дряхлой тележки, да подружки-наркоманки. Если завтра, к примеру, исчезнет он навсегда со своего места, кто о нем вспомнит? Может быть, пара братков, специалистов по выколачиванию долгов, тех самых, что вывалили его мертвое тело с катерка в черную воду залива? Так им ведь эти воспоминания ни к чему, у них новых заказов хватает. Подружка? Какое там... она и себя-то не помнит... В общем, был человек и нету. Да и был ли? Кто его знал, кто видел? Все молчат.

- А! - вдруг вспоминает кто-нибудь особенно дотошный. - Я его помню. Он еще тут стоял, кричал "три за десять!"

- Нет, - возражает другой. - И не он это вовсе. Тут стоял тот самый, который Амнона Брука по радио пидором обругал. Помните?

Ну, как же, как же... Так бы и говорил. Того, который самого премьер-министра пидором обругал, все помнят. Еще бы. Все дружно кивают головами и улыбаются.

- А где он, кстати, сейчас?

- Ну, как же, известное дело... уехал в Австралию, живет там припеваючи.

- Да в какую Австралию? Тут он, в стране. Мой свояк его в Афуле видел. Фалафельную держит. Ряшку отъел вдвое прежнего. - Да... а здорово его тогда Шайя срезал...

- Это да... этот умеет...

Так кто же из них двоих реальнее, скажите на милость, - рыбам скормленный или Шайей придуманный? От одного - ни слуху, ни духу, полный ноль, а другой живет себе припеваючи, ряшку отъел... и все, заметьте, по-настоящему, со свидетелями. Вот то-то и оно... а вы говорите - театр. Никакой это не театр.

- А что же это, Шайя?

- Как это - "что"? Акт творения - вот что. Сначала создал Шайя небо и землю... ну и далее по тексту. Чем я хуже тебя?

- Гм... и ты в демиурги? Да что это за болезнь такая у вас... Ну чем тебя реальный лотошник не устраивает? Зачем фальшивку лепить?

- Как это - "зачем"? Да ты посмотри на своего реального! Что он такого сказать может, что было бы хоть кому интересно, кроме, конечно, "три за десять"? Он ведь, как рот открывает, так оттуда, прости Господи, такая скучная лажа лезет, что уши вянут в радиусе сорока тысяч километров. Кому он, такой среднестатистический, сдался? А моего вся страна знает. Он - слышал? - ряшку отъел... Кто же после этого фальшивка?

- Ну-ну... Все, вроде, у тебя правильно, господин Создатель. Одно только мешает для полной гармонии.

- Это что же?

- Я. Я тебе мешаю. Ты вот говоришь: никто реального лотошника не помнит. Я его помню, Шайя. А фальшивку твою - нет, не помню. Как тебе такой взгляд на вещи? Не нравится?

- Знаешь, вот за это тебя и не любят - за то, что вечно ты против очевидности прешь. Ну зачем?

- Ага. Это, значит, я против очевидности. Твой виртуальный лотошник - очевидность, а мой, реальный, - наоборот. Послушай, Шайя, может, ты уже и меня заодно объявишь несуществующим? Тогда-то уж точно никто тебе не помешает своими ненужными воспоминаниями.

- Ну вот, обиделся... Ты бы расслабился, а? Было бы о чем спорить... Чушь какая-то... реальный, виртуальный, радио, выборы, Амнон Брук с его идиотскими бухштабами... Да пошли они все! Это ж не для души, ты пойми, чудак. Я потом на эти деньги два года живу... и вот реальнее этого уже ничего не придумаешь. Слышишь?.. Нет? Эй, ты где там?.. Алло! Алло! Кто у нас на проводе? Радиослушатель? Радиослушательница? Здравствуйте!...

И это ведь только радио. "Только" - потому что Шайя Бен Амоц на все руки мастер. И лозунг зубодробительный слепит, и статейку настрочит, и телепрограмму сконстролит, и программную речь для вождя наваляет - да такую, чтобы слушалась на едином дыхании, с нехитрым простонародным юморком и удачно вставленными присловьями-поговорками, с тонкими многоплановыми шутками и дивными цитатами из уважаемых источников. Чтобы всем была по душе, чтобы одобрительно крякали на рынке усатые игроки в шеш-беш, чтобы посмеивался бакалейщик из лавки на углу, чтобы змеились тонкой улыбочкой презрительные интеллектуалы в модном кафе, чтобы даже саблезубые, злые на весь мир феминистки дружно кивали бы своими уродливо стриженными головами.

А письма в газеты от несуществующих читателей? А извилистые опросы общественного мнения? А мастерский треп на десяти интернетовских форумах сразу? Кто бы на такое был способен? Никто. А вот Шайя - способен, да еще как! - по высшему разряду качества, по восемнадцать часов в сутки, не прерываясь даже на еду, не отходя от компьютера, от микрофона, от верещащей телефонной трубки.

Вот бежит взмыленный Ромка:

- Срочно!.. требуется!.. реакция на... обращение к... отмежевание от...

- Давай, Ромка, давай... что на этот раз? Ну, это просто, это ерунда... вот тебе двадцать строк, беги дальше, болезный. Нет, стой, погоди! Как там лозунг, готов?.. Ну что ж ты молчишь, давай варианты... Не-е-е, так не пойдет. Скажи художнику, что слово "нет!" должно быть зеленым и в три раза больше, а нос крючком. Как это чей нос? Ты что, Рома, совсем дурак? Вражий нос, чей же еще? Крючковатый нос вызывает у нормальных людей автоматическую реакцию отторжения. Записал? Нет? И правильно, это не для печати. Ладно, дуй отсюда, мешаешь... Нет, погоди! Закажи-ка мне пиццу, коли ты уже здесь.

И так уже три недели, сутки за сутками. Смотри, Шайя, окачуришься в таком режиме. Нельзя же так, без отдыха. Ни тебе по бульвару прошвырнуться, ни тебе в бар заскочить, ни тебе музыку послушать. Впрочем, насчет музыки это не совсем точно. Музыку Шайя как раз таки слушает, находит время. Правда, разнообразием его нынешние музыкальные вкусы не блещут. Похоже, запал мужик на один и тот же мотив, только его и насвистывает. Хотя бы исполнителей варьировал для разнообразия, так ведь нет - непременно подавай ему уличного пианиста и его рыжую шаманку с бубном, тех самых, что играют похоронный марш Шопена, а проще говоря, лабают жмура у главного входа в центральный городской автовокзал.

Три, а то и четыре раза в неделю рука Шайи неожиданно замирает, на полуслове зависнув над клавиатурой; какое-то время он сидит, глядя в пространство, а потом вдруг резко встает, роняя со стола бумаги, газеты, афиши и прочие продукты политической жизнедеятельности, и молча уходит, слегка пошатываясь от непривычности вертикального состояния и на ходу выбрасывая из кармана некстати напомнивший о себе мобильник. В такие моменты ему лучше не попадаться на дороге, а не то зашибет. Ромке вот досталось, бедняге... рубашка хорошая порвана, от Кардена, и на морде царапина. Рубашка-то фиг с ней, с рубашкой - ее Ромка все равно за счет партийной кассы записал, в графу канцтоваров... а вот с царапиной хуже. С царапиной политическому человеку никак нельзя, даже шестерке. Ну не зверь ли этот Шайя?

Конечно, зверь! С дороги уходи! Вот все и уходят. А Шайя садится в свой казенный "опель" и едет через неврастенические городские пробки к автобусному вокзалу, музыку слушать. Машину он, понятное дело, бросает, где попало: штрафы-то один черт - из партийной казны, и идет походкой лунатика к зеву главного входа, туда, где светит на всю площадь рыжая шаманская голова.

- Здорово! - приветствует его пианист, пережевывая бублик. - Опять приперся? Что заказывать будем?

Ив улыбается и берется за бубен.

- Если можно, Вторую сонату Шопена... - смиренно отвечает Шайя, расцветая от этой улыбки, как пустыня после первого дождя. - Си бемоль минор, третью часть.

- Ну разве что третью... - ворчит Зубин Мета. - Таксу ты знаешь.

Шайя послушно кладет стольник. Зубин Мета кивает; бумажка исчезает, следуя неуловимому движению его музыкантской кисти.

- Давай, Ив, - говорит он. - Заказ оплочен.

- Ну зачем ты так, Зуб? - протестует рыжая, но над площадью уже плывут привычные звуки похоронного марша, и ей остается только присоединиться со своим бубном.

- Шайя, - с досадой шепчет Ив, закончив играть. - Что ты на меня уставился, как на икону? Неудобно...

Шайя слегка краснеет.

- Ничего страшного, - приходит к нему на помощь Зубин Мета. - Он на концерте. Имеет право.

- А мы тебя по радио слышали, - сообщает Ив.

- Ну и как?

- Редкостная хрень! - радостно констатирует Зубин Мета. Ив смеется, и Шайя - вслед за нею. Совместный смех похож на прикосновение. Нелепо упускать такую возможность, даже если смеются над тобой.

- Слушай, Шайя, - говорит Зубин Мета. - Ты бы, чем сюда на концерты таскаться, пригласил бы Ив куда-нибудь в театр... или хоть в кино. Я ей отпуск дам за ударную работу.

- Ага, - Шайя отводит глаза. - Обязательно. Вот только закончу с этой бодягой. Вы ведь никуда отсюда не уйдете, правда?

- Вот уж чего не знаю, того не знаю... - смеется Ив. - Смотри, Шайя, не упусти своего счастья. Я девушка импульсивная. Сегодня согласна, а завтра...

- Нет, - говорит Шайя, страдая. - Сегодня никак. Ладно, я пошел. Вы тут пока разучите что-нибудь новенькое. Траурный марш Шопена, например.

Зубин Мета смотрит ему вслед, качая головой.

- Давай-ка сыграем, Зуб... - Ив встряхивает бубном. Вид у нее растерянный.


* * *


- А почему не сегодня, Шайя? Почему не позавчера, не неделю назад? Почему не через два дня... или когда еще там на тебя снова найдет?.. Найдет?.. - Навалится, скрутит жгутом, выкинет из офиса непреодолимая жажда увидеть ее хоть на минутку... Так почему?

- А пошел ты...

- Ну а все же?

- А все же? Ну, во-первых, куда я сейчас гожусь? Я ведь теперь хуже зомби. Голова, как параша. Как я в таком виде к ней подойду, к Ив? Что скажу? А ну как из пасти предвыборная агитация полезет? Или речь великого вождя Амнона Брука? И полезет, еще как полезет, не удивляйся. Нет уж... Вот раскручусь с этим дерьмом, получу свои бабки и тогда уже...

- Ага. Ну а во-вторых?

- Нету никакого "во-вторых".

- Есть, Шайя. Хочешь, про "во-вторых" я тебе сам расскажу? Боишься ты ее, вот что. Уж больно тебя прихватило; прямо наркотическая зависимость какая-то. За свободу свою боишься. Так ведь? А чего бояться-то? Разве ты сейчас свободен?

Звонит телефон. Это Арик Бухштаб, господин министр, битл навозный.

- Алло, Шайя? Ты сейчас свободен?

- Я всегда занят.

- Ну все равно. Надо срочно поговорить.

- Ну так говори.

- Нет, брат, это не по телефону. Я за тобой уже еду. Буду через десять минут.

И все, гудки. Одно слово - начальник, не поспоришь. Кто платит музыкантам, тот заказывает музыку.

- Хе-хе... вот как ты, к примеру, когда заказываешь шопеновский марш. И главное, какой у тебя при этом выбор богатый...

Битл предпочитает разговаривать тет-а-тет и не в офисе. Боится жучков. То ли они к нему и в самом деле тянутся, своего чуют, то ли просто паранойя. Наголо бритый топтун в просторном профессиональном пиджаке ловко выпрыгивает наружу, оглядывается и только потом открывает дверцу министерского "вольво". Шайя с Бухштабом выходят на набережную. Там ветер и море. Трава на газоне мокрая от недавнего дождя; хорошо ступать по такой в крепких высоких ботинках. Вот Шайя и ступает, не торопится, ловит кайф, отпустив вперед своего параноидального заказчика. Топтун, согласно инструкции, с недовольным видом топчется сзади. Подобно любой служебной овчарке, он предпочитает, чтобы вверенное ему стадо не разбредалось. Увы, этих овец за ляжки не покусаешь; поэтому, нервно оглядываясь, он терпеливо ждет, пока Шайя присоединится к Битлу, и наконец занимает предписанную позицию, широко расставив ноги и скрестив руки в районе детородного органа. От органа веет уверенным оптимизмом, что успокаивает дополнительно.

- Волны... - доверительно сообщает Бухштаб подошедшему Шайе.

Шайя кивает, подтверждая это тонкое наблюдение. Волны лезут на берег, дыбятся трехметровыми зелеными стенами в коричневых родимых пятнах песка. Берег, со своей стороны, молчит и уважает. Мощные каменные глыбы сидят смирно, скорчившись, подставив увесистым шлепкам моря свои гладкие мокрые спины. Даже квадратная бухштабовская физиономия, похожая на канцелярскую тумбочку, приобретает несвойственное ей выражение задумчивости. Шайя поворачивается к морю спиной и закуривает.

- Как-то у нас не вытанцовывается, Шайя, - говорит Битл, стряхивая с себя неуместную лирику. - Ты опросы видел?

Шайя снова кивает, молча. А что тут говорить, дрянь опросы.

- Ну и?..

- Что ну и?.. - раздраженно отзывается Шайя и затягивается. На ветру сигарета горит быстро, как солома. - Я не волшебник. Думаешь, легко из вашего дерьма конфетки лепить?

- Раньше умел.

- Раньше и дерьмо было другое.

Бухштаб сует руки в карманы, упруго перекачивает с пятки на носок свою значительную фигуру. Что-то у него припасено, у жучилы, чего-то он хочет... Мог бы, конечно, сказать сразу. Но нет, так ведь нельзя, не положено по неписаным правилам бюрократической науки, именуемой "работа с людьми". Для "работы с людьми" требуются солидное рыло и солидные паузы. Вот и эта пауза такая. Предполагается, что под ее тяжестью Шайя должен прогнуться и затаить дыхание, с трепетом ожидая начальственного откровения.

Закончив качаться, Битл издает неопределенное мычание. На языке "работы с людьми" это продолжительное "эээ-э-э-э..." сигнализирует всем смертным в радиусе двадцати метров немедленно прекратить свои дела и удвоить внимание. Обычно так оно и происходит, но хамский Шайя, не дослушав сигнала, длинно сплевывает и принимается многословно сетовать на отсутствие в данной округе общественного туалета, где трудящийся человек мог бы культурно излить избытки своего восхищения красотами окружающей среды.

Сбитый с ритма, Бухштаб обиженно сопит и даже оглядывается на топтуна, неподвижно застывшего невдалеке на своих широко расставленных ногах. Но чем может помочь топтун в этой не предусмотренной наукой ситуации? Собачьим нутром ощутив беспокойство хозяина, он навостряет уши и на всякий случай еще крепче вцепляется в собственный детородный орган. Хватать?.. Бежать?.. Топтать?.. Нет, повелитель снова отворачивается, и топтун медленно расслабляет свой, уже было напрягшийся, загривок.

Шайя достает вторую сигарету.

- Ты говори, чего хотел. А то ведь я так все курево спалю на ветру на этом.

- А, значит, можно? Даешь разрешение? Ну, спасибо... - Битл старается звучать саркастически, но выходит просто жалко.

- Ага... - безмятежно кивает Шайя. - Пожалуйста. И кстати, это свое "эээ-э-э-э" можешь пропустить. Я его уже слышал и учел.

У Битла перехватывает дыхание. "Кончай, - приказывает он сам себе. - Не реагируй. С кем заводишься? Это ж червяк. Растопчешь его потом, при случае, если вообще вспомнишь. А пока дело делай." Он улыбается самой привычной из своих улыбок и сразу же успокаивается. Он даже на пробу снова мычит: "эээ-э-э..." и осторожно косится при этом на Шайю. Но Шайя молчит, ждет.

- Вот что, - говорит Бухштаб. - Нужно запустить что-то очень весомое. Такое, что всех всколыхнет. Что-то проверенное. Короче, я пока это только с Боссом перетер, а теперь вот тебе говорю. Больше никто не знает.

- А можно без этой сверхсекретности? - Шайя морщится и отщелкивает окурок. - А то ведь мне уже за себя страшно.

Битл жизнерадостно смеется.

- Не бойся, писатель. Таких, как ты, мочить ни к чему. Кто тебе, живому, поверит? Ты ж, извини за выражение, даже не шестерка. Тьфу, ублюдок жизни, ничтожный злопыхатель, наемная шариковая авторучка, плюнуть и растереть... - он с наслаждением плюет и растирает, радуясь возвращению к законным, естественным пропорциям между ним, ферзем, и этим обломком пешки, этой человекообразной мразью. - Ты только не обижайся, ладно? Не обиделся? Ну и хорошо, что ж на правду-то обижаться... Вот... А труп, понимаешь ли, он, наоборот, возбуждает излишние вопросы. Мертвые всегда звучат убедительнее живых, такой, понимаешь ли, парадокс.

- Угу... - задумчиво соглашается Шайя. - Тут ты прав, Битл. Так что вы там такое необыкновенное придумали?

- Покушение! - Битл весело подмигивает. - Враги замыслили физически устранить нашего дорогого Амнона. Потому, что иначе победа его неминуема, ну и так далее, сам развернешь.

- Тю... - разочарованно тянет Шайя. - А я-то думал... Это ведь уже было. Да и не поверит никто. Кому он на хрен сдался, твой сушеный манекен?

- Ну и что ж, что было? Ты пойми, Шайя, все дело в размахе. А размах я тебе обещаю. Сегодня же Ромка притащит материалы. Полиция, служба безопасности... парочка интервью погромче, да раскрутка покруче. Радио закупим, телеканалы, газеты; бабки есть, ты не думай. Ну?

Шайя пожимает плечами.

- Ну, если с бабками, тогда конечно... Но надо действительно много.

- Так я ж тебе говорю: есть бабки! Много! Да для такого дела...

- Ладно, - говорит Шайя. - Попробуем. Может, и впрямь поможет.


* * *


На подъезде к автовокзалу пробка. Раздраженные гудки и первобытная, до поножовщины, злоба. Устав материться, Шайя заруливает на платную стоянку, как в тихую бухту.

- Двадцать, - радостно извещает его хозяин бухты, поджарый парень в джинсах и желтой футболке с надписью "Улыбнись!"

Лицо флибустьера излучает исторический оптимизм, как у капитана Флинта, получившего известие о том, что английский и испанский военные флоты утонули одновременно и в полном составе.

- Сколько?.. - охает Шайя. - Побойся Бога, разбойник! Мне всего-то на полчасика. И вообще, у тебя на въезде пятнадцать написано.

Капитан Флинт широко улыбается.

- Написано утром, а сейчас полдень. Не хочешь - не надо, стой в пробке...

- Ох, болтаться тебе на рее... - Шайя достает деньги.

Парень философски качает головой.

- Не боись, мужик, все мы когда-нибудь сдохнем...

Воодушевленный этим обещанием, Шайя выходит со стоянки и поворачивает направо, туда, где, метрах в тридцати от него, гудит клаксонами ведущая к привокзальной площади улица. Как потом отсюда выбираться? Ничего, вот Шопена послушаем, а там видно будет... Он улыбается, и тут, как будто включенный этой его улыбкой, раздается взрыв. Почему-то сразу понятно, что это именно взрыв, а не землетрясение, не извержение вулкана, не столкновение тяжелых грузовиков, не лопнувший в голове сосуд, не конец света...

- Беги скорее, Шайя... это ведь оттуда, с площади...

И он начинает бежать, трудно и медленно, словно в кошмарном сне. И всё вокруг бежит вместе с ним, мешая, толкая его локтями и загораживая дорогу глухими, потными, непреодолимо широкими спинами. Бегут прохожие, бежит капитан Флинт, бежит густой, рябой от криков воздух. Бегут водители застрявших в пробке автомобилей; их дверцы открываются мучительно долго, как бронированные плиты банковских сейфов, и люди с застывшими лицами и замедленными движениями выпрастываются наружу и тоже бегут, высоко поднимая колени. Бегут стены домов, бежит, отставая, вывеска типографии, бежит серый асфальт тротуара, бегут ноги... чьи это?..   ;- Твои ноги, Шайя.

- Но почему так долго, почему? Ведь угол должен быть очень близко!

- Все относительно, Шайя...

- А? Что? О чем ты?

Он рывком добрасывает себя до угла, поворачивает, и теперь уже разом видит все, измененное до неузнаваемости и все-таки знакомое: торчащую странными обломками площадь, перевернутую машину, развороченный портал автовокзала, неопределенного вида клочья на мостовой, взлохмаченные деревья, обычно пыльно-смиренные, а теперь потрясенные, наклонившиеся в одну сторону, будто рвущиеся убежать, спрятаться, отделиться от корней, ставших вдруг постылыми якорями. А корни не дают; они ведь внизу, корни, в надежной земле... они и знать не хотят о том ужасе, который переживает иссеченная осколками крона. Стой, дерево, терпи.

Но люди - не деревья. Вот они, люди, несутся навстречу Шайе, разинув черные ямы ртов, выпучив остекленевшие глаза, в которых моментальным снимком застыл невозможный ад, почему-то оказавшийся возможным - почему? Почему? Они бегут навстречу, окровавленные, ободранные, пока еще не чувствующие боли - только страх, только шок, только этот безответный вопрос: почему?

- Почему, сволочь?..

- Да я-то тут при чем? Я, что ли, этот взрыв устроил? Что вы всё на меня валите?

- Будь ты проклят, сука!

Спасающиеся с площади люди добегают до встречных и останавливаются, погасив противоположной волной энергию своего панического бегства. Теперь они нужны друг другу. Те, что оттуда, как будто глотнув наконец воздуха, начинают говорить, кричать - громко, беспорядочно, помогая себе руками, всхлипывая, рыдая, выплескивая, выбрасывая, выблевывая переполняющий их ужас. Те, что туда - слушают, с непристойной жадностью всасывая детали, впиваясь в чужой кошмар, кормясь им, заряжаясь сладким ощущением собственной жизни, собственной целости, ощущением, которое всегда, подобно водоворотам, крутится на границах ревущего потока чужого отчаяния.

- Этого ты хотел? Этого? Будь ты проклят!

- Перестань, Шайя, беги скорее туда, на площадь!

- Нет, не могу. Я не смогу это увидеть и выжить. Нет.

Он уже не бежит, он идет туда на ватных ногах, раздвигая грудью, как воду, плещущий вокруг ужас, потоки бессвязных слов, фонтанчики криков и восклицаний.

- Самоубийца, кто же еще?!.. У самого входа!..

- Что у меня с рукой? Что у меня?!.

- У какого входа? Сбоку это было, сбоку!.. рядом с ним, буквально...

- Что с рукой, ну скажите кто-нибудь!..

- Если бы не машина... какое чудо, какое чудо!..

- Да помогите же ему кто-нибудь!..

- А я тебе говорю, прямо у входа! Там, где рыжая пианистка...

- Не трогайте его, просто положите!..

- Господи, Господи!.. Конечно, на куски, вместе с пианино...

- Это обморок, положите его!..

- Что с моей рукой?..

Шайя идет к площади, мертвея с каждым шагом. Площадь стремительно приближается.

- Почему это раньше - когда к углу - было медленно, хотя бежал изо всех сил, а теперь - так быстро, хотя иду еле-еле?

- Просто все относительно, Шайя...

- А? Что? О чем ты?.. Слушай, если ты уже тут... я тебя очень прошу, сделай как-нибудь, чтобы... ну пожалуйста. Ну зачем тебе она? Вон ты тут уже скольких... забрал. Оставь ее мне, а? Я тебе нагрубил, это верно, но это я по глупости, ты ведь знаешь... прости, а? Ну пожалуйста... ну что ты молчишь?

Сирена. За ней еще и еще. Визг тормозов. Амбуланс, носилки, полиция. Кто-то хлопает Шайю по плечу. Это парень со стоянки, капитан Флинт. На лице у него - странная смесь боли и восторга.

- Давай скорее, друг! Сейчас менты все перекроют, ничего не увидим...

Да-да, надо скорее... А зачем? Ну как... парень сказал, он знает. Шайя машинально поспешает за желтой футболкой с надписью "Улыбнись!" Где-то он уже видел такую, очень давно. Где?

- Смотри, - говорит парень. - Голова чья-то. Да не там, куда ты смотришь? Вон там, рядом с женщиной. Вот сволочи-то...

Они стоят перед входом в автовокзал. Вокруг - трупы, трупы и оторванные конечности, только это, а раненых нет, где же раненые? Может, уже унесли? И кровь лужами... Шайя наклоняется и поднимает бубен. Бубен жалобно звякает уцелевшими колокольчиками. Колокольчики-то целы, но кожа висит лохмотьями. Нету больше бубна. Нету.

- Ну посмотри уже туда, Шайя. Там, слева от входа.

- Нет. Как же я это смогу? Я не смогу.

Шайя смотрит на бесформенную груду там, слева от входа. Там много стекла от лопнувшей витрины и куча каких-то вещей - видимо, выпавших из того же окна... обломки, манекены... нет, это не манекены, вернее, не только манекены. Это тела людей вперемежку с манекенами. Обломки манекенов. Останки людей. Кровь и стекло, остро торчащая кость и сколотый пластик, комья пыльной стекловаты и куски человеческой плоти, обрывки веревок и слипшиеся волосы. Длинные, черные с проседью пряди. Это же... Да, это, наверное, Зуб, Зубин Мета. А где же?..

- Эй, парень, ты что тут делаешь?

Шайя поворачивается, машинально, как манекен. Пожилой полицейский берет его за локоть.

- Абарджиль! - говорит Шайя и улыбается. - Старый друг! Один ты у меня остался.

Абарджиль непонимающе моргает.

- Извини, парень... - он тянет Шайю назад, за перевернутую машину, подальше от страшного места. - Извини, не помню. Ты иди отсюда, иди... опасно... стекло упадет - разрубит нахрен. Давай, давай... вон туда, за оцепление... Да что ж ты упираешься-то?

- Абарджиль, - говорит Шайя. Он перестает улыбаться и начинает плакать. - Видишь эту волосню, Абарджиль? Это Зубин Мета. А еще у меня тут... А еще...

Он разевает рот, но не может вымолвить ни слова. Только рычит. Рычит или рыдает, или вместе, и то, и другое. Абарджиль кивает. В глазах у него слезы. Сколько уже насмотрелся, а все никак не привыкнуть. А у парня шок нешуточный, по всему видать. "Зубин Мета..." - надо же такое придумать. Зубин Мета, небось, автобусом не ездит...

- Пойдем браток, - говорит он мягко. - Все будет хорошо, пойдем...

Шайя слепо шагает назад и наступает на что-то. На что-то? - На Жмура! На окровавленного Жмура, чудом уцелевшего, отлетевшего в сторону от ужасной кучи, фаршированной кусками людей и манекенов. Жмур хрипит, как живой. Шайина нога наступила как раз на кнопку, а уж коли кнопка нажата, то - играй органчик... и он начинает играть свою единственную мелодию, как раньше, как всегда, как на роду написано, как требует от него судьба, именуемая у органчиков программой. Хриплый траурный марш взмывает над страшной площадью, над растерзанными смертью людьми, над посеченной листвой деревьев, над остолбеневшими полицейскими, над кровью, грязью и горем, над бесконечным недоумением, над единственным вопросом: почему? Почему? Как такое возможно? Как?

- Что это? - спрашивает Абарджиль у неба.

- Это Жмур, - шепотом отвечает Шайя. - Вот он. Играет.

Полицейский убивает Жмура каблуком. Хватило бы и одного удара, но он все топчет уже развалившийся механизм, еще и еще, как будто давно умолкшая мелодия продолжает звучать в его ушах, как будто этим можно что-нибудь изменить, что-то вернуть, кого-то защитить, как будто...

- Хватит, Абарджиль... - останавливает его Шайя. - Кончено. Он уже мертв. Все мертвы. Все.

Он идет прочь, глядя под ноги и тщательно обходя... обходя все это. Он выходит за желтую ленту оцепления, продирается сквозь плотный строй зевак, сквозь протянутые руки санитаров, сквозь протянутые микрофоны репортеров...

- Шайя...

- Что?

- Шайя... - говорит пространство голосом Ив.

Шайя зажмуривается. Послушай, если ты и впрямь это сделал, то я обещаю тебе... я обещаю тебе... я не знаю, что я могу тебе обещать взамен, потому что обещать за это всё - слишком мало. Но если это просто такая шутка, то я тебя уничтожу, слышишь?.. я тебя больше, чем уничтожу, понял?

- Шайя...

Он поворачивается и открывает глаза. Она стоит напротив него, рыжая и растерянная, прижимая к груди пакет.

- Вот, - говорит она. - Для Зуба. Бурекасы. А там... а там... как же это...

Шайя молча подходит и берет ее обеими руками. Шайя прижимает ее к себе крепко, до боли. Живая. Целая. Она плачет, бормоча что-то неразборчивое.

- Всё... - шепчет Шайя, водя руками по ее спине. Живая. Целая. - Всё. Теперь ты от меня ни на шаг, поняла? Всё.


* * *


- Откуда это берется? Еще вчера ничего не было...

- Ладно, Ив, своим-то - не надо... как это не было?

Ну хорошо, пусть так, пусть что-то было, но ведь не такое же. Было что-то неясное, смутное, как облако; странное вяжущее чувство, когда он присаживался рядом; непонятная радость, когда впадающая в площадь улица вдруг выплескивала его на привокзальный тротуар, как на берег, когда в неразличимом мелькании лиц, походок, футболок, дымящихся сигарет, жующих ртов, жестикулирующих рук - во всем этом пестром и все-таки однородном вареве вдруг неуловимо проскакивало что-то, тут же заслоненное красномордым одышливым автобусом, и она уже знала - что именно, знала и сердилась на эту дурацкую уверенность, потому что боялась ошибиться, хотя чего тут бояться - подумаешь!.. нашла из-за чего волноваться!..

А она и не волновалась, она встряхивала головой и оборачивалась к витрине, потому что не доставать же зеркальце по такому ничтожному поводу, и убеждалась, что все, вроде бы, в порядке, хотя что там в витрине разглядишь, кроме мешков под глазами? И вообще, не сутулься и подними подбородок повыше, тебе идет... Автобус наконец трогался, и за ним не оказывалось никого, кроме прежней однородной людской массы, никого... но она уже чувствовала его близкое присутствие, непонятно как - может быть, биополе?.. электромагнитные волны?.. атомарные взаимодействия?.. или как это там называется... физика в стакане чая, химия в бурлящей кастрюле привокзальной полуденной площади.

А потом он и в самом деле вдруг становился виден, высовывался из-за спины толстого разлапистого тайманца, из-за необъятных пятицветных штанов, из-за густоволосой голопузости, выпрастывался, как тонкая нервная рука из рукава медвежьей шубы, неожиданно странный, нелепый... бледнолицый лунатик с неверной походкой и глазами, опрокинутыми внутрь.

- Чего это ты так напряглась? - спрашивал тем временем Зуб, да будет земля ему пухом, бедный, бедный Зуб, Зубин Мета, уличный пианист, не знавший ни единой ноты. Ах, Зуб, Зуб... верный служитель искусства! Может быть, на том свете все-таки сжалятся и дадут тебе в награду хоть немножечко музыкального слуха...

- Чего это ты так напряглась? - спрашивал он и оглядывался. - А, понятно... кавалер твой малахольный пожаловал. Эх, королева, королева... ну зачем тебе такой шмендрик?

Но она уже не слушала, она улыбалась навстречу, заранее, просто для того, чтобы немного облегчить ему жизнь, потому что, увидев ее улыбку, он весь расцветал, и распрямлялся, и даже глаза у него на какое-то время поворачивались наружу. Хотя, лучше бы не поворачивались... лунатик, он лунатик и есть, только вот вместо луны у него была она, Ив. Но луне-то что, она-то привыкла, что на нее глазеют. И потом, луна белая, холодная белая блондинка, и это понятно: ведь так намного легче отражать взгляды. А вот попробовала бы она хоть немножечко побыть рыжей, эта луна...

- Шайя, немедленно прекрати! Отвернись! - сердито командовала Ив, когда становилось совсем уж невмоготу, и он отворачивался, краснея и снова опрокидывая внутрь ослепшие от рыжего лунного света глаза.

- Ну? И ты еще будешь говорить, что ничего не было?

Да, но не настолько же... Просто я вдруг обнаружила, что жду его ежедневно и расстраиваюсь, если он не приходит. Становлюсь раздражительной стервой и срываю злость на ни в чем не повинном Зубе, а он, бедняга, терпит... Он ведь все понимал, Зуб, да и как было не понять того, что сияло огромными буквами на наших глупых пылающих лбах. Он не мог понять только одного - зачем это мы так мучаемся вместо того, чтобы вцепиться друг в друга, вот прямо сейчас, на месте, не отходя от автобусной кассы? Зачем мы сидим, как олухи, скорчившись от ноющего желания близости, а не впиваемся ртом в рот, не сбегаем по дрожащим и двоящимся ступенькам в привокзальный туалет для того, чтобы немедленно заняться любовью? Почему мы не мчимся, молча, угрюмо глядя перед собой, неважно куда, лишь бы к постели, чтобы уже можно было скинуть с себя мешающее все и прижаться плотнее некуда, и пожалеть, что больше уже нечего снять, кроме, разве что, кожи?

Это действительно трудно было понять, и сердобольный Зуб неуклюже пытался помочь, как ветеринар на случке двух породистых, но абсолютно бестолковых собак. Почему-то чаще всего он выдвигал идею нашего совместного похода в театр, по-видимому, уповая на то, что общность культурных запросов вернее столкнет нас нос к носу, а точнее, бедро к бедру, чем бесплодное сидение на тротуаре у входа в автовокзал. Бедный, бедный Зуб... Он-то нас в конце концов и свел, но - как?.. Своей ужасною смертью свел, вот ведь как все погано получилось.

Мы легли в постель через час после взрыва. Это ведь не было кощунством, правда? Я думаю, мы просто инстинктивно хотели погасить ту страшную разрушительную энергию смерти встречными взрывами наших оргазмов. Мы просто обязаны были почувствовать, что - живы. И не просто живы, но живы на пике, на взрыде, на судорожном всхлипе, когда жизнь пронзает тебя электрическим разрядом в тысячу вольт от макушки до кончиков пальцев... живы! Мы хотели отдать последний долг Зубину Мета, столь настойчиво и безуспешно пытавшемуся случить наши зажатые дурацкими комплексами тела. Мы хоронили его, лежа друг на друге, плавая в собственном поту, впечатав друг в дружку вибрирующие, слипшиеся животы. Он лежал там, в бесформенной куче, мертвый, разорванный на куски, и ортодоксы в желтых жилетах собирали его пальцы с тротуара... а мы... мы трахались, как кролики, Господи!.. как кролики... как...

- Не надо, Ив, ну что ты, перестань...

- Как больно, Господи, как страшно, как...

- Ничего, это пройдет, ничего...

- Знаешь, любовь - это зеркало, да-да, зеркало. Кто-то вдруг ставит его перед тобой - вдруг, непонятно как и откуда. Вот он сидит напротив тебя и глядит, но это не просто взгляд, это зеркало, понимаешь? И ты смотришь туда и видишь себя, но в то же время и не совсем себя, а что-то другое, что-то тягучее и легкое, и темное, и сияющее одновременно. То есть нет, не так... сначала ты всего этого не видишь, никаких сияний... просто неудобство какое-то, заминка, туман... и это не опасно, а наоборот, тепло... так начинается... а потом уже и темнота, и сияние, и все такое прочее.

- Ив, да ты, никак, бредишь, девочка?

- Не смей!.. Не смей!.. И не смейся!.. Это зеркало, я знаю. И ты втягиваешься в него, как в игру, как в зазеркалье. А там все искажено, там все по-другому. И вот ты смотришь на него уже не просто так, а из этого зазеркалья, уже не ты сама смотришь, а та, зазеркальная Алиса из его зеркала. А она ведь в него влюблена, а как же иначе? Ведь это он сам ее придумал, чему же тогда удивляться?

- И вот она ставит напротив него свое зеркало, и он глядит туда, и видит что-то тягучее и легкое, и темное, и сияющее одновременно... И кажется, что нет этому конца, потому что - какой же может быть конец в двух зеркалах, поставленных друг против друга? Но тогда получается, что любовь бесконечна, правда ведь? Ну, скажи...

- Бесконечна. Если только не разбить одно из зеркал.


* * *


Ив смотрится в зеркало и остается довольна увиденным. Неужели это она - эта веселая рыжая красавица с искрящимися зелеными глазами? Она, она, кто же еще... На часах - шесть. Шайя обещал быть после восьми. Обещал быть. Ив улыбается. Как это он сказал тогда?.. А, вот: "я начинаю быть только тогда, когда оказываюсь рядом с тобой." Вот так-то! Она многозначительно качает головой, показывает язык насмешливому шпиону-зеркалу и идет на кухню, где все честно и нет соглядатаев. На кухне - радио: предсказывают теракты и немного дождя на севере. Ив облокачивается на стол и смотрит в окно, где волосатая пальма обмахивает своим жестяным веером киоск и автобусную остановку.

Реклама на радио сменяется музыкой. Сейчас скажут: "Дорогие радиослушатели!"

Радио доверительно приглушает мелодию и говорит: "Дорогие радиослушатели! Мы начинаем нашу ежевечернюю программу "Пророк на шоссе". Автор и ведущий - Шайя Бен-Амоц."

Музыка смолкает, и вкрадчивый голос Шайи оказывается на кухне, рядом с нею, ленивым котом перекатывается по скатерти, ну-у-у же... погладь... Ив улыбается и гладит невидимого кота.

"Привет, друзья! - говорит Шайя. - Привет вам, злобно скрежещущим зубами в безнадежных городских пробках. Не берите в голову, ребята, мой вам совет. Разве напасешься нервов на это сволочное дело? Лучше расслабьтесь, отложите ножи и слушайте своего Шайю - по крайней мере, получите удовольствие за бесплатно вместо удара гаечным ключом по башке.

Привет вам, в час по чайной ложке продвигающимся по так называемым скоростным шоссе. Не клюйте носом, братья и сестры мои по трафику! Ваш верный Шайя не даст вам задремать. Привет и вам, уже свернувшим на ведущие к дому боковые дороги. Еще немного, и вы у цели. Но, умоляю вас, не торопитесь - нет ничего опаснее последнего километра. Снимите ногу с педали, успеете, даю вам слово, слово пророка, Шайи Бен-Амоца! До начала трансляции футбольного матча еще два часа, как минимум, так не лучше ли пока позабавиться?

А то, что сегодня будет особенно забавно - это я вам обещаю. Для начала мы зададим наши вопросы главному полицейскому этой страны относительно упорных слухов о покушении, готовящемся на премьер-министра и канди..."

- Сколько раз я тебя просил не слушать эту пакость? - Шайин голос раздается почему-то сзади, бесцеремонно перебивая того, другого Шайю, который продолжает распинаться там, в радио. - Выключи немедленно.

Ив оборачивается. Он стоит в дверях кухни и смотрит на нее, качая головой.

- Мне скучно, - объясняет она и выключает радио. - Я тебя жду целый день, одна. Вернее, вдвоем с зеркалом.

Шайя подходит и осторожно нюхает ее рыжую макушку. Пахнет, как и следовало ожидать, счастьем.

- Хочешь, пойдем сегодня на великосветский прием? - говорит он севшим голосом. - У Битла день рождения. Мы приглашены. Будет всякая вкусная жрачка, музыка. Хочешь?

Ив встает, потягивается и тщательно прижимается к нему всем своим длинным телом, с удовольствием чувствуя, как вздрагивает в ответ и поет, вибрируя на невозможно высокой ноте, его помраченное любовью существо, как волною отражается в ней, как захлестывает, как несется назад, усиленной мощью, как возвращается снова... Два зеркала, одно против другого, одно в другом.

- Хочу... - сообщает она Шайе на ухо щекочущими губами. - Я теперь всего хочу и чтобы много. Еды, вина, музыки... тебя...

Она влажно чмокает беззащитное Шайино ухо. Поцелуй раскручивается в ушной раковине, как на американской горке, и ухает вниз, в какую-то сладкую пропасть, прихватив по дороге сердце, дыхание, голову... все... оставив только руки.

- Подожди... - говорит Ив его рукам. - Подожди... Не здесь... Пойдем в комнату...


* * *


- Пойдем по берегу, ладно?

- А как же... я ведь на каблуках, Шайя.

- Ерунда, сними. Тут можно и босиком.

- А как же... туфли...

- Снимай, говорю. Я тебе потом языком ступни вылижу, глупая. Начисто. Ничего с твоими драгоценными туфлями не случится.

- Да... - говорит она с сомнением и уже садится на скамейку, но тут вспоминает последний аргумент. - А полотенце?

- Дыханием высушу.

- Ах, Шайя, Шайя... где ж ты раньше-то был? Сколько денег на мыло да на полотенца изведено, не сосчитать...

Они идут по влажному краю прилива. Ив шлепает впереди; уже забыв о ценности туфель, она беспечно размахивает ими, держа за узенькие субтильные ремешки. Шайя идет следом, стараясь не наступать рифлеными подошвами своих башмаков на узкие отпечатки ее ног, похожие на восклицательные знаки с решительной круглой пяткой и нежным пером ступни. Они рождаются перед ним, как чудо, на мокрой поверхности песка и немедленно исчезают позади, слизнутые ленивой волной. Это подарок только ему, Шайе. Только он может увидеть невообразимую красоту этих знаков, услышать звонкое эхо этих восклицаний, он и никто другой... кроме, разве что, злобного, черного, людоедского моря.

- Ив! Ты бы взяла их как-нибудь иначе. Порвутся ведь...

- Ах, да! - спохватывается она и останавливается перехватить туфли.

Шайя смотрит назад. Так и есть. Опять этот тип.

- Смешно сказать, но за мною следят. Уже несколько дней.

- Следят? Ты шутишь?

Шайя усмехается.

- Мне день и ночь покоя не дает мой черный человек...

- Где?

- Вон там, посмотри, только осторожно... сзади, шагах в двадцати. Сел на скамейку, как только мы остановились.

- Никакой он не черный. Светлая футболка в полоску и джинсы. Что ты придумываешь, Шайя? Кому нужно за тобою следить?

Он пожимает плечами.

- А черт его знает... Ладно. Мы уже почти пришли. Нам в тот отель. Так что, надевай свои каблуки. Вот, кстати, и кран.

- Кое-кто, между прочим, обещал вылизать...

- Это слишком интимно, любимая. Тем более ввиду столь бесцеремонного соглядатая.

- Врешь ты все, Шайя Бен-Амоц. Увиливаешь от ответственности. Надо же такое изобрести - слежка! Ну признайся, что ты это прямо сейчас выдумал!

Ив возмущенно фыркает и, сполоснувшись под краном, садится на скамейку. Шайя стоит рядом, смотрит, как она болтает ногами с целью их скорейшей просушки, и сердце его разрывается от любви.


* * *


Пустынный пляж и скамейки, и песок, и море, смывающее с песка восклицательные знаки ее следов. Ив и Шайя ушли, а он все сидит, напряженно уставившись на темную шкуру моря с мерцающими светляками дальних судовых огней. На нем светлая футболка в полоску и джинсы. У него нету лица. Да и откуда ему взяться, лицу? Ведь этот человек - всего лишь мелкий фрагмент фона, один из неприметных участников массовки, которых нанимают сотнями по трешке в день, чтобы они изображали ревущую толпу на стадионе или военный парад или многотысячный митинг... короче говоря, что-то крайне незначительное, отчего-то важно именуемое "вечным историческим фоном" или "революционной массой", или "молчаливым большинством", или, на худой случай, "неуправляемым скопищем хулиганов".

Но на самом деле, это ни то, ни другое, ни третье, а всего-навсего грубо намалеванный задник, папье-маше в темном углу сцены. А уж связывать подобные картонные явления с "историей" или, тем паче, с "вечностью" и вовсе смешно. Ну какая такая вечность, господа, сами подумайте? Декорация, она декорация и есть... вернее, сегодня есть, а завтра, наоборот, нет, и след простыл. Вы билет куда покупали - в вечность или на спектакль? Ага, то-то и оно... а в билете время указано, разве не так? Начало представления такого-то и такого-то, тогда-то и тогда-то. Зачем же вы мне тогда про вечность толкуете? Конец там, правда, не указан, это верно, но причины этой неясности чисто технические: поди угадай, какой темп сегодня возьмет дирижер... Да и неясность-то не столь велика: к полуночи, как ни крути, всяко закончим.

А коли так, то стоит ли уделять внимание статистам? Тут на главных героев рук не напасешься, так что на массовку и вовсе не остается ни сил, ни терпения. За куклами глаз да глаз нужен... по-моему, я вам уже говорил, что самостоятельность их поражает воображение. Стоит только на секундочку отвернуться - непременно чего-нибудь отчебучат. Поэтому толпу или любую другую фоновую массу я леплю быстро, грубо и особо не задумываясь. Футболки, джинсы... кто повыше, кто пониже, кто потемнее, кто потолще... а на лица можно не размениваться - светлые пятна ночью, темные пятна днем.

Сейчас он встанет со скамейки и уйдет назад, в свою массовку, в бесформенный ком лиц, джинсов и футболок... иди, парень, иди, не задерживайся, мне тебя не нужно. Мне нужно в отель, вверх по тропинке и дальше, по широкой асфальтовой дуге - к гостиничному подъезду, щедро сверкающему огнями и цветными бликами полированного мрамора, к огромным стеклянным вращающимся дверям, к запаху роскоши и лакейства, к дорогой обивке ленивых кресел и стерильной поверхности столиков просторного холла.

Ив жмурится от бьющего в глаза света. Вопросительно наклоняет голову ливрейный швейцар, одинаково готовый к двум взаимоисключающим действиям: лизнуть руку или вытолкать взашей.

- Чем могу помочь?

- На вечеринку господина Бухштаба... - рассеянно бросает Шайя. - Куда тут?..

Но навстречу уже спешит, вертя задом, вездесущий Ромка, неутомимый труженик подхвата. Это только с первого взгляда кажется, что такие шестерки, как он, никому на фиг не нужны, что достаточно обзавестись тузами для мощи, королями для власти и дамами для души...

- А охрана?

- ...ах, да, охрана... ну, тогда еще и вальтами - для пущей уверенности. Так вот: нет, это только кажется, потому что кто же тогда подаст, встретит, вовремя подскажет, подсунет, нальет, поддержит под локоток? Кто, если не Рома? И как это прежде без него обходились? Да и не шестерка он вовсе, а шестеренка, шестереночка, без которой ничто и нигде не крутится, так-то.

- Шайечка, Ивочка! Вам сюда, родные, сюда... Эй, кто там! Пропустить! Ага... вот так... вот и славно...

Ромка, словно лодка, везет их на себе в банкетный зал, раздвигая по дороге топтунов. Топтуны стоят густо, как мыслящий тростник. Ромкин нос лоснится от дружелюбия.

- А мы вас заждались! - сообщает он, обводя рукой зал, полный еды, напитков и публики, особенно разношерстной по случаю предвыборного времени. - Шайечка, с тобой Битл поговорить хочет. Уже два раза спрашивал.

- Какая я тебе шаечка, дурак? - грубо отвечает Шайя. - Ты что, в бане?

- Зачем ты так, Шайя? - ужасается Ив и поворачивает к Ромке смущенную улыбку. - Вы уж извините, ради Бога. Не знаю, какая муха его укусила.

Но Ромка ничуть не обижен. Кто же на Шайю обижается, в самом-то деле?

"Ха-ха, - демонстрирует Ромкина сияющая физиономия. - Что вы, что вы. Никто не должен извиняться, а если кто-то и должен, то пожалуйста, я извинюсь, сколько угодно..."

- Где тут выпить дают... в этом свинарнике? - Шайя уже жалеет, что пришел сюда, да еще и приволок с собой Ив.

Вокруг, наступая друг другу на ноги, теснятся возбужденные краснорылые гости. Вот четверо совершенно одинаковых низовых функционеров обсуждают что-то захватывающе интересное, тесно сблизив коротко стриженные головы с набрякшими складками загривков. Вот похожий на Ромку шустрячок в безупречном костюмчике и белоснежной сорочке с галстучком-бабочкой, привстав на цыпочки, умильно нашептывает какие-то приятные секреты прямо в волосатое бородавчатое ухо начальника средней руки, а тот важно кивает, полуоткрыв рот, полузакрыв глаза и почесывая брюхо, неудержимо выпирающее из мятой растегнутой рубашки. Вот склизкий напомаженный адвокатишка, крапивное семя, гогоча над собственной шуткой, тянется к тарелке с пирожными через головы слитной груды насупленных хмырей, скучковавшихся по признаку какой-то неведомой обиды: куда-то их не позвали, чего-то недодали, зачем-то родили на свет. Вот телевизионный репортер, одновременно наглый и подобострастный, как и подобает истинным лакеям, иронически вздернув красиво выщипанную бровь и по-базарному работая локтями, продирается к дежурной селебрити, а та уже выпячивает навстречу свежеподтянутый бюст и изо всех сил цепляется зубами за сползающую силиконовую улыбку.

- Яду мне, Ромка, яду!

И безотказный Ромка-шестеренка быстро проворачивается вокруг своей оси и жестом фокусника выносит из потных недр гудящего людского механизма полную рюмку чистейшего яда:

- "Боумор", Шайечка... пардон, Шайя, в точности, как ты любишь - сингл-даббл-стрейт!

Шайя опрокидывает рюмку... рюмку-ромку... ромку-похоронку... и закрывает глаза. Виски душистой лавой разливается по улицам его души, хороня под собой невыносимую картину окружающего непотребства.

- Еще! - командует Шайя, не открывая глаз. - И даме, даме не забудь...

- Обижаешь... - огорчается Ромка. - Дама давно охвачена.

И точно - вот она, Ив, стоит рядом, вполне "охваченная", сжимая в пальцах тонкую ножку бокала, и со слегка растерянной улыбкой наблюдает праздничную суету битловской вечеринки. Ей тут определенно нравится - и шум оживленных разговоров, и громкий смех, и яркий свет, и весело подмигивающий небритый толстяк в сандалиях на босу ногу, и заговорщицкие перешептывания, и музыка, и сверхпредупредительный опекун Рома. А растерянность в улыбке относится скорее к непонятной Шайиной резкости. Ну чего это он вдруг взъелся? Почему? Какой же это свинарник? И зачем обижать бедного Рому - вон ведь как старается человек... Ив с недоумением поглядывает на Шайю, протягивающего руку за третьей порцией виски. Таким она его не видела еще никогда - грубым, агрессивным, ненавидящим.

- Шайя, - говорит она удивленно. - Шайя...

Он вздрагивает, смотрит на нее и тут же оттаивает. Он говорит обычным Шайным голосом, льдистые иглы в глазах растворяются, исчезают; он будто поворачивается к ней своей привычной стороной, как подвесной мост укрепленного замка, перекинутый через ров с цветущими кушинками, мост, который был известен ей только в своем мирном виде, мост, по которому она привыкла бегать, не думая о том, как он смотрится снизу... да и какая разница? Кто его видит там, снизу? - Разве что цветы да лягушки... Вот и сейчас крепостной мост снова опущен, и Шайя смотрит на нее своим прежним, до смерти влюбленным взглядом, от которого бегут мурашки и перехватывает дыхание... но поздно - она уже успела увидеть его доселе незнакомую сторону - ту самую, которой назначено встречать приближающегося противника: исцарапанную мечами броню с угрожающими шипами, бойницами и вмятинами от вражеского тарана. Ив поднимает брови.

- Зря мы сюда пришли, любимая, - торопливо говорит Шайя слегка заплетающимся языком. - Такой королеве, как ты, не место среди гоблинов.

Ив с досадой мотает головой.

- Прекрати, Шайя. Я устала сидеть дома. Пожалуйста, не порть вечер - тут так интересно. Может, мы потанцуем? Если ты, конечно, не напьешься в течение ближайших трех минут. Что с тобой?

- Да, действительно... - Шайя смущенно косится на свой пустой стакан. - Извини, родная. Я просто заработался, это ничего... дай мне немного прийти в себя. Потанцуем, конечно потанцуем. Вот только переговорю с главным троллем и все танцы - твои, пока домой не запросишься. Ладно?

Он берет за локоть умильно улыбающегося Ромку - чтоб не сбежал ненароком:

- Препоручаю тебя заботам этого типа. Ох, хоть и пудель, но королевский, так что тебе подходит по определению. Можешь почесать его за ухом или подергать за хвост, если блох не боишься.

- Шайя! - протестует Ив. - Роман, пожалуйста, не обращайте внимания. Прямо не знаю, какая муха его укусила...

- Что вы, госпожа Ив, что вы! - Ромка рассыпается дробным благозвучным смешком, каждая нотка которого продумана и отработана многолетней тренировкой. - Кто же обижается на Шайю?

Округлив глаза, Ромка переламывается в пояснице на без десяти шесть и приблизившись таким образом к уху Ив на максимально близкое, но в то же время не нарушающее границ деликатности расстояние, шепчет:

- Он ведь гений! Гений!

Ив улыбается. Какой приятный человек этот Рома... и впрямь немного похож на пуделя, но разве пудель - это плохо? Собаки такие чудесные существа... И Шайю вон как высоко ценит... Но тут Ромка начинает развлекать ее рассказами о присутствующих, и выясняется, что зал буквально набит гениями, топ-моделями и легендарными военными героями, что ставит под некоторое сомнение и ранее провозглашенную Шайину гениальность.

Рассеянно кивая, Ив с беспокойством следит за тем, как Шайя пробирается через толпу к дальнему концу зала, приостанавливаясь у каждого попутного подноса с выпивкой, чтобы сменить пустой стакан на полный.

- Похоже, о танцах придется забыть, Ив.

- Да, наверное. Оказывается, я его совсем не знаю.

- Глупости. Пожалуйста, без кокетства. Ты же прекрасно понимаешь: он теперь все на свете сравнивает с тобой и не может пережить несоответствия. По-моему, я тебе уже говорил: мужчины устроены слишком просто - они не умеют гнуться, оттого и ломаются с такой легкостью. Даже этот гуттаперчевый угорь, который извивается сейчас рядом с тобой. Гибкость его обманчива...

- Как же я его домой потащу?

Шайя бредет через зал, не разбирая дороги, шатаясь от спины к спине, наступая на ноги, расплескивая чужие бокалы. Своему бокалу он расплескаться не позволяет. Ни з-зз-за что. Ср-рр-разу хлоп!.. и готово! Он ставит пустой стакан на поднос и берет новый. От резкого движения виски все-таки выплескивается на чью-то рубашку. В каком-нибудь другом месте он уже давно бы получил по роже за хамство, но здесь Шайю знают и терпят... что выводит его из себя дополнительным образом.

Как мерзки эти гнусные рыла... сил нету... Первоначальное, смягчающее и маскирующее, "похоронное" действие алкоголя исчезло после третьей рюмки. Теперь каждая новая капля, наоборот, обостряет восприятие, обостряет неприятие, ненависть, отвращение. Но Шайя точно знает, что и это пройдет.

- И это п-пп-пройдет... - сообщает он отшатнувшейся от него партийной функционерке в строгом деловом костюме. - П-пп-поняла, п-пп-проститутка? П-пройдет... да что ко мне эти "п" п-пп-привязались?..

Для полноты комплекта он добавляет еще одно существительное, совсем уже неприличное, что парадоксальным манером позволяет функционерке вздохнуть с облегчением, ибо хамство, перевалив через определенный предел, плавно переходит в сумасшествие, а на психов, как известно, не обижаются.

- И это п-пп-пройдет... - печально повторяет Шайя. - Это еще Когелет прописал. А уж он-то в виски понимал, Когелет...

Шайя делает еще один глоток. Он знает по опыту: скоро вкус виски покажется ему тошнотворным, и тогда уже можно будет сосредоточиться на этой спасительной внутренней тошноте, отключившись от невыносимой внешней. Внутренняя тошнота, по крайней мере, управляема: два пальца в рот и готово, все прошло... в точности, как Когелет прописал...

Кто-то берет его за плечо. Это знакомый битловский телохранитель с проводком наушника, сбегающим от приплюснутого борцовского уха куда-то за ворот.

- Проводок бежит за ворот... - поет Шайя, вспомнив счастливое детство и светлую эпоху исторического оптимизма. - Чего тебе, робот?

- Вас ждут, господин Бен-Амоц, - топтун кивает на закрытую дверь в торце зала. - Господин Бухштаб просит поторопиться. Будьте добры.

- Телохранитель... - задумчиво говорит Шайя. - Телохранитель-предохранитель... ты какую часть тела предохраняешь? Презерватив, знаешь ли, он тоже где-то телохранитель... Понял, кто ты есть?

Он радостно выуживает из давней памяти подходящее случаю определение:

- Гандон штопаный, вот ты кто! Телохранитель, блин...

Но стальные пальцы не ослабляют хватки, глаза смотрят со стеклянным отливом, без выражения. Топтун только слегка сгибает ноги в коленях и на долю мгновения напруживается, будто проверяя работу систем и механизмов. Системы и механизмы, как и ожидалось, работают нормально.

- Будьте добры, - повторяет телохранитель с той же интонацией.

Немного подергавшись, Шайя взвешивает свои шансы, вздыхает и подчиняется.

- Сатрапы... - произносит он с ностальгическим оттенком. Это слово тоже оттуда, из детства, из старых телевизионных фильмов в квартире, которая пахла корюшкой по весне и квашеной капустой по осени. - Сатрапы...

Ностальгия, да еще и спьяну - разве это серьезно? Ну что общего у Битла с телевизионным сатрапом? Вот он: сидит себе за двойными дверьми в отдельном от общего зала кабинете, душа и рубашка нараспашку, безо всякого мундира, эполет и аксельбантов, похожий скорее на компьютерного техника, смотрит в экран монитора, крутит джойстиком, посмеивается.

- О, Шайя! Тебя-то мне и надо... Иди сюда, гость дорогой, посмотри на наш зверинец!

Шайя, пошатываясь, подходит. А на экране - это ж надо! - праздничный зал, тот, что за дверью. Правда, изображение здесь черно-белое, что придает ему некоторый оттенок официального документа.

- Смотри, смотри... - Битл хохочет, тыкает в экран толстым указательным пальцем с аккуратно обстриженным ногтем. - Ты только глянь на этого скунса!

На экране напомаженный адвокат, прикрыв рукою рот, что-то шепчет на ухо насупленному толстяку в клетчатой рубахе. Битл трогает джойстик, увеличивая изображение... а ну как удастся прочитать по губам? Какое там... опытный сутяга надежно заслоняет козырьком ладони свои секреты.

- А мы тебя отсюда... - Битл переключается на другую камеру и заходит с противоположной стороны, просачивается, подлезает под неширокую адвокатскую ладошку. - А ну-ка, ну-ка...

С другого бока действительно виднее, но это мало помогает охотнику: вредный адвокатишка ухитряется шептать, почти не шевеля губами.

- Хитрый, сукин сын, - одобрительно кивает Битл. - Только от меня ведь все равно не уйдешь... Микрофончики-то тоже расставлены...

Он оборачивается к Шайе и протягивает сжатую в кулак руку.

- Вот они где у меня сидят, понял?

Битл обводит взглядом комнату. Помимо того монитора, что на столе, по стенам здесь светится еще несколько экранов, мигают огоньками компьютеры.

- Удобно, правда? - говорит Битл самодовольно, и Шайя понимает, что он тоже немного пьян. - Техника... Люблю поиграть. Похоже на кукольный театр: все марионетки, как на ладони. А я - главный кукловод. Знай себе за ниточки дергаю. Туда-сюда, туда-сюда...

- Зачем звал? - перебивает Шайя. Его первое удивление прошло, и теперь ему скорее смешно, чем противно. Не дожидаясь приглашения, он присаживается к столу и оглядывается в поисках бутылки. - Где тут у тебя...

- Вот... - откуда-то снизу Битл извлекает хрустальный флакон с дорогой выпивкой. - Много не налью. Во-первых, ты уже набрался, а во-вторых, не в коня корм.

- О тебе же забочусь, - хмыкает Шайя.

Он с некоторым усилием настраивает себя на миролюбивый лад. Сейчас главное - побыстрее вернуться в зал, к Ив. Остальное не так уж и важно...

- Одному пить вредно, - поясняет он.

- Одному напиваться вредно. А пить одному не возбраняется... - Битл берет свой стакан и, мечтательно сощурившись, откидывается в кресле. Его квадратная, слегка обрюзгшая физиономия лоснится довольством, отвислые бульдожьи щеки подрагивают в такт почти неприметному движению челюстей. Стороннему наблюдателю может показаться, что господин министр постоянно что-то пережевывает, но это не так: пасть его большей частью пуста, и мышцы работают вхолостую, как бы для поддержания рабочего тонуса. Битл поднимает палец.

- Удел кукловода - одиночество... - он презрительно кивает на монитор. - Куклы, те да, те пьют вместе. Толпой. Стадом. В этом вся разница. Взять хоть тебя, Шайя... ты кто? Ты ведь тоже кукла, хотя и не дурак. Для того, чтобы быть кукловодом, одного ума недостаточно. Тут особый талант нужен. Особый. А ты - слюнтяй. И потому ты останешься марионеткой, а я... я...

Битл взмахивает рукой и залпом поглатывает коньяк.

"Молчи, - командует себе Шайя. - Молчи и кивай. Сейчас он выговорится, и тогда можно будет уйти. Обычно великих вождей хватает не более чем на десяток-другой идиотских фраз, если конечно, не подсказывать. Вот ты и не подсказывай, молчи себе в тряпочку."

Но молчать трудно. Алкоголь шумит в голове, экраны мониторов плывут перед глазами. Хочется мычать.

- Мму-у-у... мычит Шайя, и ему сразу становится легче.

- Ты чего это? - удивляется министр.

- Стадо... из стада я, вот и мычу. Это ты у нас орел, с высоты клекочешь. Зачем звал-то?

Битл смеется, грозит пальцем.

- Смешной ты все-таки... умник... Слышь, Шайя, а напиши-ка мне книжку. Типа автобиографии. Под моим именем, само собой. Заплачу по-крупному, как тебе и не снилось. До конца жизни хватит, если за год не пропьешь. Я уже и название придумал: "На гребне событий". А? Здорово, правда? Хорошее название - это полдела. Осталось еще полдела: написать. У самого-то у меня на эти глупости времени нету. Политика, сам понимаешь. А ты все равно бездельничаешь, разве не так? Ну, напишешь?

- Мму-у-у... мычит Шайя. - Му-у-у...

Плюнуть бы сейчас в эту потную квадратную будку, разбить об нее граненый коньячный штоф, а потом ногами, ногами... Но нет, не получится - вон, топтун переминается в трех шагах... руки поднять не успеешь. Шайя молча протягивает свой опустевший стакан.

- Э, нет, парень, - говорит Битл, глядя на Шайю с некоторым беспокойством. - Больше не налью. Ты, вон, и так лыка не вяжешь. А нам с тобой еще одно дельце обговорить надо, небольшое, но важное... Ээ-э-э...

Он затягивает это свое многозначительное начальственное "Ээ-э-э..." и все остальные присутствующие в комнате люди - техник, референт и два топтуна - тут же вскидывают головы с навостренными ушами, как степные грызуны, потревоженные дальним раскатом грома. Следующее за этим предупредительным сигналом главное сообщение представлено еле заметным движением указательного пальца и тоже адресовано, скорее, замершему в почтительном ожидании космосу, нежели кому-либо конкретно. И тем не менее, чувствительная настройка референта и обоих топтунов срабатывает моментально и безошибочно: они тут же направляются к двери, прихватывая с собою замешкавшегося техника.

"Куклы... - думает Шайя. - Немудрено, что этот брылястый говнюк воображает себя кукловодом. Любое ничтожество уверено, что короля делает свита. Следовательно, для того, чтобы вырасти из ничтожества в короля, достаточно заставить окружающих вылизывать твой собственный зад. Так просто. Короля делает свита, а кукловода делают куклы. Но какая чувствительность, в самом деле! Он ведь едва пальцем шевельнул... антенны у них, что ли? Нет, не видно антенн. А может, они не на голове, а где-то в другом месте?"

- Эй, Битл, - говорит он вслух. - У тебя дети есть?

- Пятеро. И внуки. А тебе зачем? Материал для книги собираешь? Не торопись - я потом передам, через Ромку...

- Они роботов рисуют? - перебивает Шайя. - Ты видел когда-нибудь, как дети рисуют роботов?

- Ну не знаю... - министр недоуменно пожимает плечами. - При чем здесь дети?

- Да при том, что у детских роботов антенны всегда на голове, понял?

- Ну? А где они, по-твоему, должны быть? Слушай, Шайя, не блажи. У меня на это вре...

- А где они у твоих роботов?

- Ах, ты об этом... - облегченно смеется Битл. - Мои роботы меня жопой чуют. Так что антенны у них, можно сказать, параболические. Как и положено настоящим спутникам. Кстати, ты вот все умничаешь, хамишь, а у тебя у самого...

Битл вовремя останавливается. Настоящий кукловод не станет чересчур натягивать нитку. Так ведь недолго и нужную куклу потерять.

- Что у меня у самого? - тихо произносит Шайя. - Договаривай, под...

Но министр шумно хлопает ладонью по столу, заглушая последнее слово.

- Отставить! Мы тут что с тобой - детские рисунки обсуждаем? Ты у меня на зарплате, нет? На зарплате! А коли так, то сиди и слушай. На-ка, выпей еще...

Он плескает коньяку в Шайин стакан и подавляет таким образом мятеж в самом его зародыше. Инициатива снова у него, у кукловода, как оно всегда было и должно быть. Битл наклоняется над столом, поближе к своей пьяной, но пока еще незаменимой марионетке. Жучков в комнате нету - проверено с утра. И все-таки береженого бог бережет. Бог кукловодов. Теперь Битл бормочет быстрым заговорщицким шепотком, автоматически производящим собеседника из исполнителей в соучастники.

- С покушением на Босса ты мощно раскрутил, молодец. Газеты только об этом и пишут. И опросы вверх пошли... немного, но вверх.

Шайя отодвигается. Близость Битла неприятна даже его задавленному алкоголем обонянию. Вонь из министерского рта, как из волчьей пасти. А может, это только так кажется. Шайя подносит к носу стакан, но и оттуда пахнет не лучше. Значит, действительно, кажется. Нализался до галлюцинаций. Теперь с танцами никак не получится: тут бы на ногах устоять. Бедная Ив... ничего, возьмем такси. Надо бы поскорее закончить здесь... И что только этому вурдалаку надо? Говорил бы уже... Битл отчего-то помалкивает, ждет ответа, и Шайя делает неопределенный жест.

- Раскрутил, как мог... Большие деньги - большая раскрутка. Только вам это не поможет, сам понимаешь. Уж больно плоха твоя главная кукла... того гляди, развалится. Кто такой лежалый товар купит?

Язык у Шайи устал и почему-то вырос. Он с трудом ворочается во рту, как медведь в тесной берлоге. Битл часто-часто кивает головой.

- Наверное, ты прав, кукла не бог весть какая... Но это не беда - подождем до следующего цикла. Оппозиция - тоже неплохо. Сейчас главное - слишком много не проиграть. А мы много и не проиграем. И тут - кому надо спасибо сказать? Ну-ну, не скромничай, господин Бен-Амоц. Кабы не ты, где бы мы сейчас болтались?

Шайя молчит, онемев от изумления. Так льстиво Битл на его памяти еще не звучал никогда. Видать, и впрямь ему что-то приспичило... вот только что?

- Я хочу с тобой и дальше работать, - торопливо бормочет министр. - Пойдешь ко мне в пресс-секретари? Не сейчас, конечно, а после выборов. Книга, опять же... ну, это я уже говорил. Много денег, очень много, и не только денег. Подумай, какая тут власть, какое влияние... Весь мир со мной объездишь... С президентами, с премьерами - за одним столом... Весь мир, чуешь?

- Погоди, погоди...

Квадратная брылястая будка качается так близко, что у Шайи начинает кружиться голова. Профессионально честные глаза моргают, двоятся, троятся, крутятся перед самым Шайиным носом. Сколько их уже тут, этих глаз? Шайя непроизвольно разжимает ладонь, и стакан звонко падает на каменный пол, разбрасывая по комнате брызги стекла и коньяка. Тут же приоткрывается дверь; из образовавшейся щели, как чертик из табакерки, выстреливает верхняя часть туловища одного из телохранителей. Битл досадливо машет на него рукой: "Уйди, Голем, уйди! - и тот снова исчезает.

- Погоди... - Шайя с трудом сосредоточивается на лице министра и пересчитывает его глаза до тех пор, пока не убеждается, что их не четыре и не шесть, а ровно два, как и положено жукам. "Хорошо, что ноги не видны из-за стола, - благодарно думает Шайя. - Ног у жуков бывает ужас как много, спьяну не насчитаешься."

- Погоди... - теперь надо перебороть приступ тошноты. Шайя справляется и с этим. Битл участливо моргает напротив. Глаз у него по-прежнему два, и этот успех воодушевляет Шайю на продолжение. Язык-медведь не желает слушаться, но Шайя выходит на него с рогатиной и побеждает.

- Погоди, - говорит он . - Об этом - потом. Что тебе надо сейчас? Сегодня? Зачем звал?

В честных министерских глазах мелькает и сразу же тает неясная тень. Настолько неясная, что ее можно было бы даже и не заметить, если бы она была одна. Но глаз-то у Битла два, а значит и теней - две, так что Шайя заметил. Он заметил... Он грозит Битлу непослушным пальцем: зачем, мол? А?

- Да ни за чем... - Битл улыбается профессионально-сердечной улыбкой. За этим и звал. Чтоб ты знал, что я на тебя рассчитываю.

- Ну-у... - взявшись обеими руками за край стола, Шайя делает попытку приподняться и встать. У него снова получается, причем совсем неплохо, что наполняет его дополнительным оптимизмом. Он подмигивает Битлу.

- Пп-последнее время у меня сплошные п-победы. Эдак вы еще и выборы выиграете. Так я пошел?..

Шайя поворачивается на нетвердых ногах и идет к двери, рассматривая каждый последующий шаг, как отдельный проект. Он бы добрался и сам, но министр сегодня необыкновенно любезен. Министр выскакивает из-за стола, догоняет Шайю, и сопровождает его, поддерживая под локоток.

- Ты сегодня необыкновенно лю... - начинает Шайя, но Битл не слушает его. Битл наклоняется к его уху и произносит несколько слов.

- Что? - Шайя останавливается, как вкопанный.

Слова министра ввинчиваются в его хмель, как штопор в пробку и застревают там, как пробка в бутылке.

- Что ты сказал? - ошалело спрашивает он. - Повтори.

Они стоят у самой двери.

- Ты все прекрасно слышал, - Битл крепко держит Шайю под локоть. - С завтрашнего утра.

- Почему?

- Деньги кончились. И вообще, поменьше вопросов, господин будущий пресс-секретарь.

Он открывает дверь и сдает Шайю в надежные руки топтуна.

- Вызови ему такси, Голем. И подругу его... подругу не забудьте! Она где-то здесь, с Романом.

Рассеянно отвечая на приветствия гостей, Битл смотрит, как топтун ведет... или, вернее сказать, несет Шайю через зал. Битл доволен собой. У каждой куклы есть свои ниточки - нужно только отыскать их и задействовать правильным образом. У каждой. Даже у этого умника-алкаша.


* * *


- Ну а ты как думала? С другими он другой, и может ли быть иначе?

- Да я понимаю, понимаю... Но все равно как-то неприятно. Неожиданно. И потом, согласись, если он может быть таким с другими, то почему бы и не со мной? Я имею в виду не сейчас, а когда-нибудь потом, если это закончится. Вернее, когда это закончится.

Ив сидит на диване, поджав под себя ноги и свесив рыжую прядь над задумчивым профилем. Все-таки она очень красива. Очень. Даже в печали. Наверное, потому, что печаль невелика.

Шайя храпит в спальне, бесчувственный, как бревно. В такси он окончательно отрубился; хорошо, что предусмотрительный Ромка послал с ними крепкого молодого человека в качестве сопровождающего, а иначе Ив в жизни не смогла бы затащить Шайю в квартиру.

- А почему "это" непременно должно закончиться?

Ив фыркает.

- Ты меня совсем за дуру держишь?

- Нет, королева.

- Ну вот. Теперь уже и ты меня так называешь... А помнишь, кто это придумал?

- Помню. Как его звали?.. не то Кирилл, не то...

- Зуб. Его звали Зуб. Зубин Мета, великий музыкант... как ты мог забыть?

Она плачет, и мне становится неловко оттого, что я действительно успел его подзабыть. Все-таки этот Зуб был, хотя и второстепенным, но персонажем, а не каким-нибудь безымянным статистом. Это статистов можно вовсе не учитывать - ведь у них нет имен. Картонки, часть фона, светлые пятна ночью, темные пятна днем. Но если уж появляется имя, то делать нечего, приходится соответствовать: рисовать лицо, заботиться о походке, о речи... Все это ужасно хлопотно, ужасно. И несправедливо. Потому что имена всем этим куклам даю не я. Помните, я дал имя только одной из них - самой главной, той, ради которой все это и было затеяно, помните? Ив! Прекрасное имя - Ив!

И вот я уже сам называю ее другим, не мною придуманным словом: "королева"! А вместе с ним, не успев даже оглянуться, я получаю целую связку новых имен, а с ними и целую связку новых забот. Забот и упреков, подобных этому: "Как ты мог забыть?" Как, как... Да вот так и мог! Мне этот твой Зуб, если хочешь знать, никто и звать никак! Ты вот помнишь остальных погибших? - Нет! Отчего же я должен помнить твоего Зуба? Он мне был навязан! Да-да, навязан! Кто ему имя дал, я? - Нет, не я. Вы ему дали имя, ты и твои приятели. Вот вы и помните, а я-то тут при чем? Но нет... вместо того, чтобы взять на себя ответственность, вы предпочитаете во всем обвинять именно меня. Меня! Ну не чудовищно ли? Возможно, я успел подзабыть его имя, но зато я прекрасно помню, как твой приятель Шайя орал мне там, у автобусной станции, рядом с разбросанными по асфальту частями человеческих тел: "Почему, сволочь? Будь ты проклят, сука!" Да-да, этими самыми словами... Как будто это я придумал слово "бомба", как будто это я затем изготовил ее и дал имя безвестному прежде статисту! Как будто это я взорвал первое, убив второго!

Всю эту речь я мог бы произнести и вслух, но не делаю этого. Я молча проглатываю свою обиду. Я меняю тему, а вернее, возвращаюсь к прежней, намного более безопасной - о ее любимом, ныне бесчувственном бревне по имени Шайя Бен-Амоц. Потому что мне не хочется, чтобы она печалилась, моя Ив, хотя она очень красива даже в печали. Очень. Но ее улыбка все-таки нравится мне больше.

- Не грусти, королева, - говорю я. - Зачем печалиться о будущем, которое неизвестно наступит ли?

- Ну, если даже тебе неизвестно, тогда конечно... - насмешливо замечает Ив, и я радуюсь: ведь насмехаясь надо мной, она отвлекается от своих невеселых мыслей. - А вообще тебе что-нибудь известно? У кого же спросить, как не у кукловода: сверху-то, небось, все видно. А? Будь другом, расскажи. Не о будущем, так хотя бы о прошлом. Например, кто он, этот Шайя? Кем он был? Когда? Почему?

Она ждет ответа, маскируя свою боль при помощи маленькой, слабой, ненастоящей, вымученной улыбки. А я? Чем я могу ей помочь? Что сказать? - Что создал Шайю таким, каков он есть, из ее собственного ребра? Что у него нет никакого прошлого? Никакого! Его прошлое - пустота, небытие, свистящий ледяной ветер... Это было бы правдой, но поди разверни такую правду перед ее бедной полуулыбкой, перед слабостью, которая кажется сейчас сильнее всего бесконечного хаоса... И я хитрю, как всегда в таких случаях. Кукловод, знаете ли, не может разорваться на части. Иногда, при всем моем опыте, рук не хватает даже на одну-единственную куклу.

- Зачем тебе его прошлое, королева? - говорю я. - А вдруг оно еще грустнее настоящего? Давай-ка я лучше расскажу тебе о твоем собственном прошлом, хочешь?

- О моем?

Она заинтересована. Нет способа вернее отвлечь их от чего угодно, чем завести разговор о них самих.

- О, да, о твоем. Тебя зовут Ив, и ты росла в огромном закопченном доме невдалеке от железнодорожного вокзала, в районе, который населяла, в основном, всякая шантрапа. На площади перед вокзалом подпирали стенку размалеванные проститутки. Тех, что подороже и поудачливее, увозили в такси, а остальные тащили своих клиентов в близлежащие дворы и парадные. Они совокуплялись на черной лестнице твоего дома. Но и другая лестница, отчего-то называвшаяся парадной, была ничуть не лучше. Уж во всяком случае, не чище и не безопаснее. Когда ты вприпрыжку возвращалась из школы, тряся своими рыжими косичками, то непременно натыкалась на две-три компании любителей дешевого портвейна, культурно отдыхающих на подоконниках между лестничными маршами.

Широкие подоконники - вот что превращало вашу лестницу в районный клуб. В дневной клуб любителей выпить. В ночной клуб желающих потрахаться. С утра в гастроном на углу завозили вино. Ожидавшие его люди заранее разбивались на группы по интересам и тщательно взвешивали свои финансовые возможности. Затем, отстояв очередь, они затаривались, покупали на сдачу закуску и отправлялись в заветный подъезд, гадая по дороге - сохранился ли в целости вчерашний стакан, заботливо притыренный под подоконником? Внутри они аккуратно, чтоб не хлопнула, придерживали входную дверь и чуткими шагами охотников поднимались наверх, стараясь миновать незамеченными площадку первого этажа, где проживала особо мерзкая бабка, вредность которой имела своим происхождением язву желудка но простиралась вплоть до вызова милиции.

На подоконнике они устраивались не абы как, а сообразно определенной субординации. Главный усаживался в самый дальний конец, так, чтобы быть обнаруженным в последнюю очередь, если нелегкая все-таки принесет снизу по лестнице представителя власти. Второе свободное место доставалось следующему по рангу. А третий участник процесса оставался стоять спиной к возможной опасности, сиротливо топчась перед старшими товарищами в ожидании оплаченной порции. На расстеленную газету торжественно выкладывалась богатая, тяготеющая к излишеству закуска: четвертинка хлеба, один плавленый сырок, леденец и червивое яблоко. После чего главный удовлетворенно вздыхал и произносил, обращаясь к третьему: "Красиво живем... Что стоишь? Банкуй..." И пиршество начиналось.

Ты заставала их, как правило, уже в самом разгаре праздника, когда, уговорив первую бутылку и почав вторую, они переходили к многозначительным беседам о смысле жизни, причем говорил большей частью старший, второй ограничивался тем, что выражал сдержанное сомнение, а третий завороженно внимал, время от времени тщетно пытаясь вставить что-то свое, наболевшее. И вот тут-то в прохладную сырость лестничного пролета, заполненного их бубнящими прокуренными голосами, врывался веселый перестук твоих каблучков, а за ним в глубине марша показывалась и ты сама, во всеоружии своих косичек и радостной улыбки.

Ты ни капельки не боялась этих безобидных алкашей; ты чувствовала, что они скорее сдохнут, чем осмелятся тронуть тебя пальцем... Еще бы! Они взирали на тебя молча, затаив дыхание, как на первый весенний просвет синевы в насморочном мартовском небе. А ты пробегала мимо, бросив им свое кокетливое "здрасте", и старший, кашлянув, запоздало хватал с газеты и протягивал тебе вслед леденец в выцветшем фиолетовом фантике с прилипшими к нему табачинками, крошками и прочей шебурдой, какая бывает только в кармане старого мужского пиджака... даже не "пиджака", а "пинжака", как именует сей предмет сам его непосредственный владелец. О, ты, несомненно, росла в атмосфере всеобщего обожания! Ты чувствовала себя королевой с самого детства!

Только один раз ты почти испугалась, когда странный дядька, одиноко стоявший на площадке третьего этажа без товарищей, газеты, бутылки и даже без подруги, наличие которой оправдывало бы отсутствие вышеупомянутых ингредиентов счастья, дождавшись, пока ты поравняешься с ним, вдруг вздрогнул, застонал и распахнул свое длиннополое габардиновое пальто, а под ним ты увидела расстегнутые брюки и напряженный, колом торчащий член, за который дядька тут же ухватился, закатил глаза и задергался, не обращая больше на тебя никакого внимания, поглощенный погружением в свой запретный, потусторонний, трагический рай. Но даже тогда тебе было не очень страшно и даже не очень противно... скорее, забавно, правда ведь? Потому что даже самые страшные вещи не могут испугать королеву.

- Ничего этого не было, - задумчиво говорит Ив. - Ничего. Ни дома, ни вокзала, ни алкашей, ни дядьки с колом. Ты все это придумал прямо сейчас. Знаешь что? Ты чем-то похож на Шайю - такой же фантазер и выдумщик...

- Не было? Как бы не так! Ты еще скажи, что и квартиры не было.

- Какой квартиры?

- Той самой, твоей, на пятом этаже, куда ты взбегала вприпрыжку, потому что лифт никогда не работал, взбегала, миновав гостеприимные подоконники, добрых алкашей, безразличных проституток и странных извращенцев. Той самой, на двери которой красовалось девять звонков - по числу проживающих семей. Той самой, коридор которой напоминал по длине беговую дорожку стадиона, а по количеству сюрпризов - темный подземный ход в замке Людоеда. У каждой семьи была своя отдельная коридорная лампочка, а значит, и свой отдельный выключатель. Ваш находился довольно далеко от входной двери, и в темноте коридора его приходилось нашаривать наощупь, рискуя наткнуться на твердый угол сундука или на неожиданно звонкое корыто.

Как-то, пробираясь к выключателю, ты наступила на что-то мягкое и живое, немедленно отозвавшееся угрожающим рычанием, и тогда ты действительно перепугалась не на шутку, представив себе того самого Людоеда или, по крайней мере, Чудовище из "Аленького цветочка".

- Вот я, должно быть, закричала...

- Еще как! На твой крик в коридор повыскакивали люди, зажегся свет, и Чудовище обернулось вусмерть пьяным соседом. Его звали... звали... ну же, помоги мне...

- Василием?

- Точно, Василием. Он пил горькую, как и почти все обитатели квартиры. Случалось, что Василий не мог добраться домой самостоятельно, и тогда собутыльники, кое-как затащив своего приятеля на пятый этаж и открыв дверь его же ключом, заносили бесчувственное тело в коридор, складывали на пол и уходили, гордые исполнением благородного долга мужской человеческой дружбы.

- А моя семья тоже пила?

- Я же сказал "почти". Твоя семья была единственной непьющей, за что и пользовалась некоторым настороженным, с оттенком брезгливости, уважением. А твою маму еще и побаивались. Она виртуозно владела скалкой и при надобности, не колеблясь, пускала ее в ход. Помнишь, как она отделала того кривоногого... как же его...

- Раиль.

- Он жил в конце коридора, в последней комнате, сам маленький, неприметный, а жена - великанша. Соседки на кухне шутили, что когда-нибудь она прихлопнет его ненароком, когда он станет на нее заползать. Подумает, что это клоп или таракан и прихлопнет. Обычно этот Раиль ходил по стеночке: шмыг в туалет, шмыг назад... мышка, да и только. Но стоило человеку напиться, и он превращался в натурального Мамая. Сначала бил смертным боем свою великаншу, а затем выбирался с топором в коридор и принимался крушить все, что попадалось под пьяную руку. Заслышав, что Раиль пьет, вся квартира запирала комнаты на ключ и затихала, пережидая неизбежное побоище. Потыкавшись в глухо запертые двери, Раиль ковылял в ванную и вымещал злобу на тамошних тазах и корытах.

Однажды твоя мама решила принимать ванну, что по тому времени выглядело невиданно экстравагантной затеей. Мыться люди ходили в общественную баню, а квартирная ванна существовала, скорее, для замачивания белья. Но, так или иначе, вы с мамой вдвоем закрылись в ванной и начали кочегарить: ванна была дровяной, так что возня предстояла нешуточная. Возможно, именно поэтому мама упустила из виду приближение очередного Мамаева нашествия, а когда услышала, убегать в комнату было уже поздно: пьяный Раиль вовсю бушевал в коридоре. Как обычно, испробовав все двери, он стал ломиться в ванную. Хилый крючок слетел со второго толчка. Но, на счастье, мама захватила с собой скалку. Пьяный Мамай поднял было топор, но мог ли его топор тягаться с маминой скалкой? Она отлупила противника в лучших традициях битвы на поле Куликовом. С тех пор бедняга Раиль присмирел года на три.

- На два.

- Не важно. Важно, что с тех пор он не вылезал в коридор, а отсыпался в своей кровати. Или "кривати", как говорила ваша соседка справа. Как ее звали?

- Борисовна. И говорила она вовсе не так. Вместо "кровать" Борисовна говорила "карвать", а вместо "кефир" - "фифир"... - Ив смешно сморщивается и произносит быстрым певучим говорком: - Лежит в карвати и пьет фифир.

- Точно. Сухонькая такая, шустрая старушенция... хотя какая же она была старушенция? Лет сорок пять, наверное, не больше. Борисовна жила в крохотной шестиметровой комнатенке вместе со своим великовозрастным недорослем...

- ...Витькой.

- Насколько я помню, она носилась с ним, как с писаной торбой. "Мой Витенька на улицу без пиджака не выйдет..."

- Пинжака.

- Что?

- Она говорила: "...без пинжака".

- Конечно. Он-то ее и пришиб по пьянке. То есть, не пинжак, а Витька.

- Да? Значит, не зря такие слухи шли. А врач "Скорой Помощи" сказал: остановка сердца. Жаль ее было, Борисовну. В магазин всегда бегала, если кому что надо. А ей сдачу оставляли: "Вот тебе на папиросы, Борисовна." Курила она, как паровоз.

- Ага. А когда ты болела, она носила тебе чай с пирогом.

- Гад этот Витька. Никто его не любил. Но ты ему тоже отплатил по полной программе. Он потом в милицию работать пошел, переехал, женился, родил дочку, души в ней не чаял. А она возьми, да и выбросись из окна...

- Так и было. Только я тут ни при чем, Ив.

- Так ведь и я ни при чем. Не мое это прошлое. Ты с кем-то меня перепутал. С кем?

- А какая разница, королева? Мое... твое... Шайино... главное, что это прошлое - счастливое, разве не так? Там ведь жило самое настоящее счастье, в этой пьяной толкотне, в этом невыносимом быте, среди нелепых смертей и кухонных драк за газовую конфорку... Счастье блистало там, как алмаз в вонючей навозной куче, и грязь не прилипала к нему, как не прилипает к алмазу. И, знаешь, откуда оно там бралось, счастье? - Его приносила туда ты, держа, как в горсти, в своей счастливой улыбке. Ты улыбалась всегда, с самого рождения. Правда, правда. Так стоит ли прекращать сейчас эту успешную практику? Немедленно улыбнись.

Она пожимает плечами и улыбается, моя рыжая королева.

- Ну вот. Вот и славно.


* * *


В кабинет к Битлу Ромка входит без предварительного доклада. А зачем докладывать, секретаршу напрягать? Даже если и случится такая редкость, что не ко времени, то всегда можно попятиться за дверь, он не гордый. Он ведь свой человек, Рома Кнабель. Настолько свой, что кажется уже частью окружающего пространства - как вешалка, занавеска, сквознячок из форточки. К примеру, сквознячок заходит в кабинет по докладу или как? - То-то же. Вот и Ромке докладываться ни к чему. Но и нагличать тоже не стоит. Поэтому он сначала деликатно скребется о дверной косяк, наподобие домашего пса, только, пожалуй, еще деликатнее. Затем Ромка тихонько приоткрывает дверь, совсем на чуть-чуть и мелодично кашляет, дабы заранее предупредить начальство о своем потенциальном явлении. Голову при этом он старается держать на отлете, максимально далеко от образовавшейся щели, чтобы, не дай Бог, не услышать или не увидеть чего-нибудь лишнего, не предназначенного для посторонних ушей или любопытного глаза.

Лишнего - не из области политики, Боже упаси... Ну какие у Арика Бухштаба могут быть секреты в политике от Ромы Кнабеля? - Никаких. Если уж чему-то и может помешать верный друг и соратник, то только проникновенной беседе с особо экзальтированной или особо расчетливой активисткой. Ведь Битл еще мужчина хоть куда, и ничто человеческое не чуждо даже такому видному общественному деятелю. Проникновенные беседы он ведет на крепком, специально для того поставленном журнальном столике, заваливая активисток лицом вниз и проникая в них сзади. Вообще говоря, даже в таких ситуациях самому Битлу Рома не помеха. Но вот потенциальную активистку смущать вовсе ни к чему. Ее позиция на журнальном столике требует повышенной ответственности и полной самоотдачи. А потому в таких и в похожих случаях, а также по причине дурного расположения духа, заслышав деликатное Ромкино покашливание, господин министр просто кричит: "Занят!", и дверь немедленно захлопывается - до лучших времен.

Сейчас такого окрика не следует, а потому, выждав еще пару секунд для пущей верности, Рома приоткрывает дверь ровно на ширину головы, просовывается внутрь и спрашивает: "Можно?"

- Валяй, Ромка, заходи!

Бухштаб просматривает прессу. Он без галстука, рубашка расстегнута на три пуговицы. Вид у Битла довольный, как будто он только что завершил особенно глубокую проникновенную беседу. Ромка даже оглядывается в поисках активистки. Но на журнальном столике - только газеты, как, собственно, и положено журнальному столику.

- Все в порядке, Арик?

- Лучше не бывает! - отзывается министр. - Что у тебя?

- Опросы не очень... топчемся на месте. Отстаем на восемь процентов по меньшей мере.

- Всего-то? - небрежно замечает Битл и переводит на другое. - Ты мне лучше расскажи про митинг. Автобусы заказаны? Что с артистами?

- А как же... - лицо у Ромки светлеет. Уж в чем-чем, а в организации митингов равных ему нету. Он начинает подробно докладывать о мобилизации публики, о приглашенных топ-поп-звездах, о списке ораторов, о флагах, стикерах и транспарантах. Министр слушает и удовлетворенно кивает. Декорации к задуманному спектаклю будут на загляденье. К потрясающему спектаклю.

Битл чувствует, как по спине пробегает легкий озноб. Он волнуется, и в этом нет ничего удивительного. Любой режиссер волнуется перед премьерой, даже самый великий. Кто это сказал: "Весь мир - театр, а люди в нем - актеры"? Чушь! Редкостная чушь! Наверняка, автор этой глупости сам был актеришкой, костюмером, жонглером, драматургом или какой-нибудь другой театральной крысой. Мир тем и отличается от театра, что в нем нет ни актеров, ни зрителей, а есть одни лишь участники.

- Ну да?.. Какой же ты тогда кукловод, Битл? Тогда получается, что ты и сам - участник, разве не так?

- Конечно, так, но в этом нет никакого противоречия. Суть ведь не в участии, а в роли. Я вот, к примеру, не просто участник, но еще и кукловод, понял? Тут одно из двух: либо ты дергаешь за нитки, либо, наоборот, дергают тебя. А само по себе участие - это хорошо. Как же без участия? Без этого никакого удовольствия не получишь, понял? А у меня такое удовольствие запланировано, что все только рты разинут... гм... ты, кстати, кто?

- Да так... пробегал тут мимо... не обращай внимания.

Битл тревожно всматривается в зеркало. Вот он уже и сам с собой разговаривать начал. Плохой признак. Пора бы и отдохнуть с недельку, да где ж ее взять, недельку? Тут ведь сразу все рассыпется, без кукловода-то... на нем одном, на Битле, весь балаганчик, почитай, и держится. Если бы хоть понимали это, если бы умели оценить по-настоящему... Да только куда там! Может ли глупая публика охватить грандиозный замысел? Люди видят лишь малую часть представления - ту, что показывают на авансцене, в то время как самое важное происходит в темноте, за кулисами. Бухштаб усмехается, тонко, незаметно, чтобы не привлечь внимания Ромки. Уж больно чуток помощничек. Интересно, что он себе думает - там, в глубине, под этой кругленькой, приятно улыбающейся физиономией? Скорее всего, ничего и не думает. Шустрая кукла, манекен с хорошо смазанными шарнирами... Зато как полезен! Просто незаменим, особенно в последнее время. Битл благосклонно треплет своего помощника по загривку. Пора переходить к главному. Дело тонкое, умучаешься объяснять... но хороший исполнитель тем и отличается, что объяснений не требует.

- Ээ-э... - предупреждающе тянет Битл, и чуткий Ромка замирает, безошибочно уловив сигнал об изменении характера разговора. - Все эти россказни о готовящемся покушении на Босса... Ну, кампания эта дурацкая, которую Шайя раскручивает уже целый месяц...

Он останавливается и искоса взлядывает на Ромку, проверяет реакцию. Ромка внимает, Ромка кивает, Ромка послушно подает нужную реплику. Он всегда подает только то, что нужно, ни больше, ни меньше. Исключительно ценное качество.

- Да-да, - говорит Ромка. - Конечно-конечно. Кстати, он уже больше ничего не раскручивает. Совсем прекратил, как отрезал.

Битл пожимает плечами.

- Он начал, он и отрезал. Журналистское расследование. Свободная пресса. Кто ему может указать? Во всяком случае, хотелось бы в это верить...

- А есть основания не верить?

Министр снова скашивается на своего помощника. Ромка возвращает ему прямой и честный взгляд. Не слишком ли честный? Есть предел любой наивности... Но тут Кнабель вовремя ухмыляется, еле заметно подмигивает, и подозрения Битла рассеиваются. Этот Ромка всегда все делает вовремя. Просто удивительно. Битл берет телевизионный пульт, включает новостной канал. Сообщают какую-то чушь про Африку. Жучков в комнате нет, проверено сегодня с утра, но чем черт не шутит. Лучше бы, конечно, съездить к морю, но времени жалко. Нету времени ни у него, ни у Ромки. Надо готовиться к представлению. Министр потирает руки.

- Да в том-то и дело, что есть, - говорит он с задумчивой интонацией, отвечая на Ромкин вопрос. - Вот, хочу тебя, так сказать, привлечь. Тут, видишь ли, такое дело.

Битл наклоняется к Ромке поближе. Теперь он говорит тихо, доверительно.

- Я ведь сначала этого всерьез не принимал. Думал, что наш ловкач Шайя просто использует старый трюк для поднятия рейтинга. Да и трюк, честно говоря, сомнительный. Ну сам посуди, кому он может понадобиться, наш Тутанхамон? Мумия ведь, как есть мумия. Вернее, сегодня есть, а завтра... Ну зачем на такого покушение готовить, когда он и сам в могиле на полторы ноги?

- Точно, - подтверждает Ромка. - Я и сам удив...

- А потом по-другому повернулось, - перебивает его министр. - Как шум в прессе пошел, так и службы зачесались. У них ведь сам знаешь как: всегда лучше перебдеть, чем недобдеть. Коли уж дым валит, то отчего бы и огоньку не найтись? И что ты думаешь? Так оно и оказалось! Нету дыма без огня, нету!

Откинувшись на спинку кресла, Битл делает внушительное лицо. Его короткопалая, густо заросшая черным волосом рука весомо придавливает стопку газет на журнальном столике. Если уж не верить обладателю такой руки и такого лица, то кому тогда верить вообще? Ромка внимает, затаив дыхание. По телевизору передают рекламу отдыха в Таиланде. Битл снова наклоняется вперед.

- Но я все равно не верил, - он говорит тихо, почти шепчет. - Мне докладывали, а я не верил. Ну ведь нелогично, ну совсем не вписывается. Они ведь и так побеждают на выборах, правда? Зачем же тогда покушение? А потом понял. Они хотят не просто победить с небольшим отрывом. Они хотят потом получить реальную силу. Переворот. Вычистить всех наших из ключевых мест, понимаешь? Отовсюду: из судов, из полиции, из прессы, из академии, из Генштаба. Сам знаешь, реальная-то сила не в министерском кресле и не в депутатстве, а в аппарате, в комиссиях всяких, в коллегиях...

Ромка мелко-мелко кивает. Похоже, он уже все понял.

- Ну вот, - шепчет Битл. - Чтобы все это реально поменять, в обычной ситуации потребовалось бы лет двадцать постоянного и твердого парламентского большинства. А у них этого нету и не будет, и ни у кого при нашей системе не будет. То есть, нынешнее статус кво обречено оставаться таковым на все обозримое будущее. Согласен? Ну вот... Устраивает ли это нас? Еще как! - Ведь аппараты и комиссии у нас в кармане. Элита страны - это мы! А потому не столь уж и важно, кто в настоящий момент сидит в правительстве. Но устраивает ли подобный расклад их? - Нет! Вот в чем вся штука, понимаешь, Рома? Что бы ты сделал на их месте?

- Чрезвычайное положение... - произносит Ромка одними губами.

- Именно! - восклицает Битл во весь голос и тут же, спохватившись, оглядывается на телевизор. Тот вкрадчиво рекомендует летать саудовскими авиалиниями. Битл прибавляет телевизору громкости и убавляет себе. - Именно так! И полнейшая алогичность покушения им только поможет. Они скажут так: "Покушение инсценировано самим Боссом для того, чтобы перехватить победу на выборах. Он - единственное заинтересованное лицо." Доказательства? Пожалуйста! Разве не Шайя Бен-Амоц вытащил на свет и покатил по эфиру эту скрипучую телегу? Шайя! А на кого он работает, этот Шайя? - На Босса! И этот факт известен в стране каждому ребенку!

Ромка округляет глаза.

- Погоди, погоди, Арик... Ты хочешь сказать, что Шайя раскрутил историю с покушением по их заказу?

- Конечно! Сначала раскрутил, а потом резко свернул. Знаешь, зачем свернул? - Да затем, что они всерьез намерены завалить старика - вот зачем! Пока идет шум насчет покушения, спецслужбы волей-неволей напрягаются, даже не потому, что верят в какую-то опасность, а просто, на всякий случай, чтобы никакой репортеришка не привязался с обвинениями в халатности или беспечности. Мол, что ж это вы, господа: пресса день и ночь бьет в набат, а тут даже охрана не усилена! Самое смешное, что ее действительно усиливали, охрану. Но вот кампания закончена, и телохранители снова благополучно засыпают. Расчет безошибочный. И сценарий красивый. Смотри. Сначала устраивается покушение на Босса. Затем они тут же вытаскивают на свет Шайю с его свидетельством и обвиняют в убийстве нас, всю партию. После чего с большим отрывом берут выборы, и сразу формируют комиссию по расследованию в соответствующем составе. Комиссия, естественно, подтверждает нашу вину и рекомендует ввести чрезвычайное положение в связи с необходимостью защитить демократию. И все. Дальше - чистка и переворот. Каково?

Ромка осторожно переводит дух. Он не выглядит потрясенным. Скорее, озабоченным.

- И что же делать? - он тревожно заглядывает в Бухштабовы глаза. - У тебя уже есть твердые доказательства?

- Да в том-то и дело, что нет! - вздыхает Битл, отворачиваясь. - Если бы были, то все эти деятели давно уже сидели бы в тюрьме. Все только косвенное, зыбкое, в полицию не запустишь.

Он надолго замолкает, уставившись в экран телевизора, где черные рахитичные дети толпятся вокруг корреспондентки в просторной блузе и тщательно небрежной прическе. Теперь очередь Ромки, марионетки по имени Роман Кнабель, его выход. Теперь он должен произнести свой обязательный, предусмотренный кукловодом текст. Детей в телевизоре - как мух. Мух тоже очень много - тучами, так много, что их даже не отгоняют. Мухи ползают по детским лицам, лезут в рот и в глаза. На корреспондентку мухи почему-то не садятся, предпочитают своих. Наверняка, залита-намазана дезинфекторами и репеллентами так, что все живое мрет в окрестности пяти метров. Как дети рядом с ней выживают - непонятно... Телевизору тоже непонятно. Сменив картинку, он играет бодрую мелодию и возвращается к саудовским авиалиниям. Ну же, давай, Ромка, не тяни! Ромка откашливается.

- Битл, если что надо... - говорит он взволнованно. - Ты меня не первый день знаешь. Только шепни - сделаю в лучшем виде. Да я за тебя... да я...

Ну наконец-то! Битл удовлетворенно вздыхает. Приятно, когда все идет согласно сценарию, даже в мелочах. Он без труда выдавливает слезу и поворачивается к своей верной кукле.

- Спасибо, Роман... - голос слегка подводит министра, но он справляется с нахлынувшими чувствами. - Я никогда в тебе не сомневался.

Битл промокает салфеткой уголок глаза и снова наклоняется поближе к внимательному Ромке.

- Я уже обсуждал это дело с Боссом. Ситуация очень опасная, даже критическая. Но кризис - всего лишь палка о двух концах. Дубинка. Дуракам этой дубинкой обычно бьют по спине, а то и втыкают в деликатное место по самые уши. - Битл хитро ухмыляется. - Но умные... умные успевают вовремя перехватить палку и сделать дураками своих противников. Главное - тайминг. Всего-то и требуется оказаться в нужном месте в нужное время, хотя бы на шаг раньше врага.

- Но как? - шепчет Ромка. - Ты ведь сам говоришь, что твердой информации нету. Ничего не известно: ни место, ни время, ни конкретные исполнители... Или я чего-то не знаю?

- Нет-нет, ты прав. Все это неизвестно. Но, подумай сам, зачем нам вникать в детали чужого плана, если можно просто опередить их?

- Опередить?

- Ну да! Мы как бы пойдем по их же сценарию, только на шаг раньше. Сами инсценируем покушение - конечно, неудачное, сами отменяем выборы, сами вводим чрезвычайное положение... Ну а дальше - хлоп!

Осклабившись, Битл хлопает ладонью по столику, как будто прихлопывая залетевшую из телевизора муху. Ромка восторженно трясет головой. Он явно впечатлен.

- Здорово... И когда же?

- Скоро, Рома, скоро. Скорее, чем ты думаешь... Все уже почти готово. Осталось только организовать как следует...

Битл делает своей кукле знак придвинуться вплотную и что-то долго шепчет в незамедлительно подставленное чуткое Ромкино ухо.


Частичная публикация. Полная версия текста в электронном издании доступна в интернет-магазине на сайте писателя