# Письма О Любви

Софья Александровна Тюрина-Митрохина

Автор дает портрет блестящего литературоведа и педагога В.Н.Турбина, описаны лирические взаимоотношения бывшей студентки со своим учителем, приводятся его письма к ней, рассказывается о различных перипетиях в творческой судьбе В.Н.Турбина.

Часть первая

ПИСЬМА О ЛЮБВИ


ПРЕДИСЛОВИЕ


После окончания филогического факультета МГУ я работала в редакции "Фантастики, приключений и путешествий" издательства ЦК ВЛКСМ "Молодая Гвардия". Жанр был новый для СССР и советская цензура воспринимала его с большим опасением. Цензорыстаралисьвыискивать даже и так называемый "неконтролируемый подтекст" (думая при этом, что они его полностью понимают. И, пожалуй, они не ошибались в этом).


Несмотря на нелюбовь начальников к этому жанру (рассаднику "неконтролируемого подтекста), наша редакция "Фантастики, приключений и путешествий" всё же существовала...Но только до тех пор, пока был жив знаменитый писатель-фантаст Иван Антонович Ефремов . Авторитет этого известногочеловекаи его писательского таланта, его личная дружба с нашим заведующим редакцией Сергеем Георгиевичем Жемайтисомневидимо охраняли редакцию от закрытияили --от смены состава в пользу редакторов, более окрылённых идеей коммунизма. Но, как только умер Иван Ефремов, - начальство срочно поменяло "вольнодумный" состав редакции в пользу людей, ментально более близких им.А мы стали искать новую работу.

При этом судьба,своей невидимой и всеведущей рукой,направила меня в издательство "Московский рабочий". Оно тогда славилось своей косностью. И если Издательство "Молодая Гвардия" курировалось ЦК ВЛКСМ, то "Московский рабочий" находился в веденииМК и МГК КПСС, то есть цензура там была намного круче. Однако для меня, как идля "бедной Тани" из "Евгения Онегина" --" все были жребии равны".

Однако, какие-то неведомые силы, которые, согласно Ломоносову, нас "в несчастный случай берегут" - определили менятогда к заведующей редакцией прозы и поэзии Людмиле Алексеевне Суровой, -- женщине уникальной справедливости, доброты и здравомыслия (при этом очень осторожной).

Она, по мере возможности, одобряла и проталкивала те новые для "Московского Рабочего" писательские имена, которые принесли с собой новые сотрудники её редакции- беглецы из "Молодой Гвардии". При этом Людмила Алексеевна всегдасохраняла в своей редакции коэфициент осторожностии тактику сосуществования различных идей.

Надо сказать, что издательское дело в те времена быловзрывоопасным по определению: то цензура найдет несоответствие с марксистской идеологией, то... кто-нибудь из читателей пришлет вМК и МГК КПСС (курирующая организация) письмо о нарушениях какой-либо доктрины ... то еще что-нибудь стрясётся.

И вот однаждыиз редакции "Литературной Газеты нашему начальствупринесли одно письмо. Оно пришло по мою душу:какой-то врач из Ленинграда прислал в "Литературную газету" своё возмущённое послание о том, что невежественные сотрудники в издательстве "Московский рабочий"искажают историческую правду.

Дело было в том, чтов одном нашемсборнике детективных рассказов писатель ЮрийКларов опубликовал историю о перстне Пушкина. Сюжет был очень простой: однажды, в 1918 году в ломбард приходит молодой человек, чтобы сдать... перстень Пушкина!!! Тот самый, который все считали утерянным... Показалон это кольцо в скупке, там оценили его.Но продавец сказал покупателям: "подумаю до завтра..." - и больше не появился. Далее,походу авторского сюжета,-- пушкинисты предпринимали неудачные попытки отыскать следы исчезнувшего перстня, но -- напрасно.Никаких следов для розыска. Однако некоторые версии всё же существовали. И о них сообщал писатель Юрий Кларов в своём рассказе.

Читатель из Ленинграда упрекал автора Ю. Кларова, редактора (меня) и в целом всё издательство "Московский рабочий" - в невежестве. По его мнению, история перстней Пушкина всем известна, этих перстней было якобы только три, судьба их, по мнению читателя, была полностью исследована, поэтому никаких других перстней нет и быть не может.По данным причинам, писал он, публикация "Московского рабочего"-лжива, некомпетентна и возмутительна.Поэтому читатель требовал немедленно всё исправить и наказать виновных.

После этого скандального письма вызвал меня директор Михаил Алексеевич Борисов, показал письмо читателя,выслушал мои объяснения о том, что у Пушкина было не три, а семь перстней. что это известно всем Пушкинистам... Рассказываю директору, что один из этих семи перстней был утерян ( или украден) - и именно об этом написал свой рассказ ЮрийКларов....

Но моя информация нисколько не успокоила директора. Он мне сказал: " Как хочешь, лапочка ( он часто так обращался к сотрудницам), а чтоб в следующем выпуске "Литературной газеты" было солидное опровержение! Мне надоело из-за всех васстоять на ковре в Горкоме! Да ещё из-за каких-то там перстней!".

Я понимала, что директор поставилмне строгое альтернативное условие: опубликовать опровержение и только - в "Литературной газете", и только -- от известного литературоведа". Ушла из его кабинета, понурив голову. "Опровержение от известного литературоведа! Ничего себе... Кто бы мог написать такое опровержение и как?Кого из "Литературной газеты" теперь просить опубликовать подобноеопровержение?". Подруги подсказали: "Ты училась у Бонди и Турбина, их и проси!".


ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР

Это был бесценный совет. Конечно, мои преподаватели меня выручат! Но согласятся ли в "Литературной Газете" опубликовать подобные материалы? Там у меня был только один знакомый автор, Евгений Богат, известный как журналист "с поэтической душой" . "Ну ладно", - решила я. Если он мне даже и не поможет, то хотя бы что -нибудь посоветует".

Сначала я позвонила самому известному пушкинисту Сергею МихайловичуБонди. И поняла по его кашлю, что он болен и не стоит его беспокоить. Делаю звонок Владимиру Николаевичу Турбину. Удивительно -- прошло 20 лет с тех пор как я простилась с МГУ, а он узнал меня по голосу и вспомнил, что я - из шестой французской группы (номер своей бывшей группы я к тому времени забыла... а он - помнил!).

Рассказываю Турбину о своей проблеме, о перстне Пушкина. Но он отвечает, что не сможет помочь мне, так как в "Литературной Газете" его не печатают -ему безмолвно объявлен "остракизм"после выхода его книги "Товарищ Время и Товарищ Искусство". Но он говорит, что всё же он может дать мне возможный текст опровержения. Там, в этом тексте будет разъяснение о перстнях Пушкина. Я получу от него этот листочек завтра же, в ЦДЛ, где он будет меня ждать в фойе в шестнадцать часов. Мы встретились, и он отдал мне свои пояснения о перстнях Пушкина.

Теперь надо было опубликовать эти пояснения в "Литературной Газете", - как и велел мне директор. Опираясь на фактологию текста Турбина, лучший журналист по гуманитарно-просветительской тематике в "Литературной Газете" Евгений Богат вскоре опубликовал там спокойный и красивый ответ жалобщику.


" МНЕ ДЕКАБРЬ КАЖЕТСЯ МАЕМ"...

...Но пока я еще не передала Евг. Богату записку Турбина о перстнях Пушкина...Я и Турбинсейчас вышли из ЦДЛ и идём по Большой Никитской. Едва заметный декабрьский снег падает и замирает в лучах фонаря.Останавливаемся под этим фонарем, Говоримдоруг другу всё то, что не успелисказать сейчас, в ЦДЛ, и во время всей пост-университетской разлуки.

Вспоминаем, как однажды,после окончания МГУ, мы случайно встретились в автобусе, и как он дал мне свой телефон, с просьбой позвонить. Почему я не позвонила? Сейчас он спрашивает меня об этом. Отвечаю, что побоялась. Чего? Отвечаю:

-Ятогда позвонила, но мне ответил женский голос.

-Ну и что?

-Я не хотела вмешиваться в чужую жизнь.

- Это была моя сестра.

Почему мы стояли около Фонаря, когда мы прощались? Не знаю. Но зачем-то так оно и было, -- мы стояли под этим ослепительным Фонарем, как в песне "Лили Марлен". Внезапно он целует меня, потом резко отстраняется и говорит, что женился. Недавно. Он тяжело болел, была операция, лежал в больнице, его наперебой тогда навещали самые преданные ему студентки. Он не думал выжить, а выживши - сделал этот шаг.

Получаю от него приглашение придти к нему, попрощаться с минувшим Годом. Обещаю.Пришла. Он дарит мне своюкнигу " Пушкин-Гоголь-Лермонтов" и пишет на титульном листе:


Он писал все своиписьма необычайно привлекательным языком, в своей особенной манере общения. Приведу здесь некоторые его письма ко мне. Одно его письмо не публикую -- там было слишком много болииз-за нашей поздней встречи.

И вот теперь Старый год уходил и начинался Новый Год, создавший для меня совершенно новую жизнь. В этой жизни были Походы в театр, в гости, Встречи в Коломенском, Вечера на кухне Турбина(он сам умел испечь пирог!). Были разговоры в его кабинете, где книги глядели на меня своими серьёзными переплётами, а я - умирала от восхищения Турбиным. Это было какое-то нереальное удивление человеком, необыкновенным строем его личности, его чувств, красотой его слов и поступков. Он всегда удивлял и восхищал - еще со времен моих студенческих лет

Ниже я приведу некоторые письма Турбина ко мне ( с небольшими купюрами). Одно его письмо не публикую (написанное им после нашей разлуки (на целых несколько месяцев)-- в этом его письме было слишком много боли и просьба встретиться. Прерывая не выполнимое ни для него, ни дляменя, расставание, я написала ему:

В письмах и в разговорах возможности Турбина сочетать разные по смыслу слова - были беспредельны. Меня он тоже этому научил. А те, кто не посещал его семинар - может быть, и не придавали словесной игре такого значения. Мне, например, он однажды сказал: "Как же это я - жидовку полюбил"?"... Не знаю, сам придумал, или у Чехова взял - Антон Павлович так называл в письмах ОльгуЛеонардовнуКниппер. Вот такое у него было однажды объяснение мне в любви... Неплохо,да? Объяснений (трогательных) было множество и самых разных. В том числе и в письмах.

В наших разговорах часто присутствовала тема религии, развивал её, конечно, он. Результаты этих разговоров отражены и в письмах В.Н. Турбина ко мне. Сначала объясню: У нас с Владимиром Николаевичем была одна тема, котораяимела для него важный смысл: о Вере. Я, проведшая много лет в качестве редактора редакции фантастики в издательстве "Молодая гвардия" и издававшая Станислава Лема, --следующим образом ответила ему на вопрос, как отношусь к Христианской вере:я сказала, что если по Лему, то Бог - "многолик". Но ни о каком моем безбожии и речи быть не могло. Я просто разделяла идею Лема (см. "Солярис") о том,что Бог, Божество -- вокруг нас, в звёздах, в ветре и в облаках - повсюду. Впоследствии это мое рассуждение приводило к его различным, чисто Турбинским, подтруниваниям надо мной...Например:

"Дорогая Софья Александровна. Примите искренние поздравления с Днем рождения. Хотя Бога, как Вы тонко подметили, и нет, я, по темноте и непросвещенности своей, всё же усматриваю некий Высший промысел в нашей встрече, нашей любви. Всегда помнящий Вас. В.Турбин". Это письмо было написано им от руки:

*******


Из телефонного разговора с Турбиным: Он: "Это я...... Почему ты молчишь?" Я : "Слова бессильны"...

Снова - из телефонного разговора с Турбиным: Он: "Это я...... Почему ты молчишь?" Я : "Целую телефонную трубку"... Он: " Ну кто еще может такое сказать?..Всегда так делай, когда я звоню"...

Рядом с ним я чувствовала себе оказавшейся в периоде серебряного века -- так неожиданно звучали для меня его рассуждения иособенность его нежных слов.

Он хорошо владел и студенческим лексиконом тех времен. Такая смесь стилей была всегда неожиданной, он мог например, поцеловать мне руку при расставании и сказать: "Дама из кабриолета- коням легче". И сразу спросить: " А когда ты еще придёшь"?).

Однажды у себя на кухне Турбин задал мне вопрос, почему же я всё-таки покинула его семинар (после одного года пребывания), ведь многие студентки были неравнодушны к нему... неужели я была - равнодушна? Я ответила, что да, была... Почему? Отвечаю: потому чтопреподаватель мне всегда казался существом полуреальным, возвышенным, ну, например, как памятник... нельзя же бытьнеравнодушным к памятнику... Юрию Долгорукому, например... Он смеялся такому объяснению.


А вот его трогательное письмо ко мне о Высших Силах:

Дорогая Софья Александровна Митрохина и - Соня Пикман, обеих вас сердечно поздравляю с днем рождения; обе вы необычайно дороги мне - впрочем, умудренная Софья Александровна, мне кажется, и без моих уверений, это прекрасно знает, но Соня, по малолетству, об этом, кажется, не догадывается; так пусть же она примет к сведению мое признание - даже если оно и запоздало немного. Бога, насколько я помню, обе вы, с присущей вам милой решительностью, отвергаете. Вольному воля; но я склонен видеть нечто знаменательное в том, что вы пришли в сей мир в аккурат в первые дни рождества. Бог, отвергаемый Вами, да будет сопутствовать Вам и впредь. Ваш В Турбин.

10 января 1982г.

* * * **

А это письмо написаноим за три года до егокончины:

10.1.90 "Дорогая Софья Александровна, вспоминаю Вас часто - неизменно с чувством благодарности: было время - мы оба сделали так, что нам хорошо было и днем, и ночью. Вы придали всему характер непринужденный, естественный, сердечный. Единственное, что навевало и посейчас навевает на меня некоторую грусть: Вы так и не поняли, к к о м у Вы пришли однажды. .. А между тем, хорош я или плох, я стал неотъемлемым элементом ис-то-ри-и; и ей, истории, принадлежат мыслишки, которые я в себе вырастил.

Жаль, что всё как-то кончилось и не получилось спокойного ,дружественного сотрудничества. "Литературоведение? Зачем?" -эта резолюция Вашего директора на моей челобитной об издании книги тоже войдет в историю - как пример не только духовной, но и чисто коммерческой недальновидности. А Вы-то её послушались! И не смогли объяснить уважаемому директору, что литературоведение литературоведению рознь. Тут я не могу не вздохнуть: "Эх, Вы!..".

А всё же я Вас люблю, люблю во все времена: от милой девочки - студентки, до величественной и холодной деловой дамы. А книга моя, может быть, убедит Вас, в том, что и литературоведение зачем-то нужно добрым людям; в ней - приблизительно одна пятая часть того, что я предлагал Вам и Вашему директору. Примите мои всегдашние поздравления с днем рождения С сердечными воспоминаниями и лучшими чувствами- В. Турбин".


Письмо - в январе 1987 года: "Дорогая Софья Александровна, примите мои сердечнейшие поздравления с Днем рождения. Ваше посещение моего скромного дома по осени минувшего года запомнится мне как щедрый подарок, который Вы сделали мне. Не забывайте меня и мой дом и впредь! От кокетливой девочки до нынешней Вас, многое пережившей и все беды преодолевшей дамы, - огромное расстояние. Я горжусь тем, что - ближе ли, дальше ли - прошел его рядом с Вами. В. Турбин".

******


В предыдущее письмо ко мне было вложено и другое, оно касалось издания литературоведческой книги В.Н. Турбина: дело в том, что перестройка коснулась теперь и издательства "Московский рабочий". Наш Главный Редактор Дмитрий Валентинович Евдокимовбыл назначен отныне директором вместо М.А. Борисова и... разрешил (!!!) печатать литературоведческую книгу В.Н. Турбина.

Здесь я должна пояснить: предыдущий наш директор Михаил Алексеевич Борисов вовсе не был сознательным тормозом для теоретических изданий, просто время было свирепо-идеологическим. А наступившая перестройка уже позволяла притупить "пролетарское, шариковское чутье"у вышестоящих партийных органов, прочно выработанное у них на интеллигентские издания.

От неимоверных требований идеологов КПСС задыхались тогда все -- и начальники, и подчиненные. Приведу только один пример в пользу Михаила Алексеевича Борисова: в редактированную мною книгу однажды закралась какая-то вольная мысль. Меня вызывали, отчитывали на парт- собрании (хоть я и была беспартийной), объявили выговор. Но накануне всей этой нервической кампании директор Борисов вызвал меня к себе в кабинет и сказал один-на-один: "Тебя сейчас везде будут ругать и склонять. Но ты перетерпи. Молчи, не спорь. Мы не собираемся, лапочка, с тобой расставаться".Вот так мы тогда жили - идея отдельно, а бытие - отдельно...

Итак, новый директор Дмитрий Валентинович Евдокимов дал добро на издание книги В.Н. Турбина о литературоведении.

А вот что тогда написал мне В.Н. Турбин:

Дорогая Софья Александровна, заодно уж - два слова о делах. В ответ на мою заявку я вскорости получил из редакции "Моск. Рабочего" подписанную Вами бумагу, из которой я понял, что издательство готово включить предлагаемую мной книжицу в план 1991 года. Я с жаром принялся за работу, которая оказалась неожиданно трудоемкой и сложной: видите ли, я в жизни своей н и р а з у не издавал сборников своих статей; не было у меня опыта в этом жанре. А оказалось, что сборник - это не просто вырезанные из журналов, подложенные одна к другой и заново переписанные на машинке статьи. Многое понадобилось дописывать, переписывать - увяз. Но сделаю всё для того, чтобы принести Вам радикально перепаханную книгу в конце января - начале февраля... Единственное, о чем прошу: сделать так, чтобы моя добросовестность не вышла мне боком и разрешить мне прийти к Вам с рукописью не в декабре, который уже прошел, а в феврале, до которого, я надеюсь, мы доживем". (1990год).

********

Я тогда не обратила внимания на дату и на слово "доживем". А жить ему осталось, как вышло - всего три года.

Примечание: Он не успел к февралю 1990-го года,, пришел в издательство уже в конце сентябрьских дней в 1993 году и даже не ко мне (меня определили в другую редакцию) - а к Вике Акопян, литературоведение стало темой её изданий - Никто тогда не знал, что через месяц Его не станет.