# Синекура для Ягуара

Галина Туз

Кеша. Ламанзанск

Зарплату задерживали на месяц. Ходить и требовать я не умел (однажды заикнулся - мне отрезали: жди!), скудные денежные запасы мои подходили к концу, впереди маячила - вполне даже может быть - голодная смерть. А что - хочешь оставаться гордым и невозмутимым в глазах общественности - оставайся. Аппетит засунь подальше, кроссовки донашивай позапрошлогодние, квартплата подождет. И не то что бы я такой самолюбивый или такой уж чистоплюй - нет, скорее, просто вялый, плыву по течению, пока несет. А еще, говорят, во мне очень много детского - Триша говорит (ее отец, большой любитель творчества Ремарка, Эриха Марии, назвал дочку Патрицией в честь героини "Трех товарищей", а сынка, соответственно, Робертом. Странная затея, тем более в сочетании с их замечательной фамилией - Ореховы), а ей верить можно, у нее глаз-алмаз на таких, как я. Да и не только на таких. Недаром журнал ей аппаратуру доверяет. Это тебе не щелк-щелк каким-нибудь "Зенитом" и шлеп-шлеп фотки в темной ванной, когда родителей нет дома. Это многотысячные "кэноны", или как их там еще величают... Оптика на грани фантастики...

...А что, я позитивной нашей Трише не только фотики бы доверил - знаю, из каких она перипетий своего брата непутевого выдергивала - ну не могу, кроме восторга, ничего к этой "не красивой, но приглядчивой" мисс Комете испытывать. Она, небось, не ждет милостей от природы - ей не то, что на месяц, на день зарплату не задержи. На ней ведь вся семья держится, моего прекраснодушия она себе позволить не может: отец алкаш, мать в маразме, брат... эх!..

Тришу я увидел впервые на ее рабочем месте: только устроившись в "Таун", заглянул зачем-то к фотокорам. Там высокая кудрявая девушка с умным видом доказывала двум бородачам, что никакого Великого потопа на Земле никогда не происходило, это все аллегория - вычитала тут в одной книжке, что Великий потоп - это потоп времени, и спастись от него не в силах даже Ной. С чем лично она абсолютно согласна. Один из бородачей колдовал в это время над своими произведениями - что мне было от двери хорошо видно - явственно напевая при этом: "Я свободен, словно птица в вышине, я свободен, словно зайцы на Луне...". Другой внимательно слушал свою коллегу, поддакивая ей: "Ну да, ну да", - скорее, из солидарности, чем соглашаясь и даже интересуясь. Обычный перекурный треп, мол. Но для девушки ее выступление имело явно концептуальный характер. Вероятно, понимая, что собрат по искусству (если фотографию можно назвать искусством) ей просто подыгрывает, она обратила свой взор на меня и категорично предложила включиться в разговор: "Так вода или время?". Я подумал: "Ничего себе, как у них тут все всерьез!", а вслух сказал: "Если руководствоваться представлениями древних...". Девушка фыркнула. "Ну ладно уж, дам вам Салливана почитать. Кто-то ведь должен со мной солидаризироваться. А то эти - кстати, их Саша и Миша зовут - только клацать умеют. А я - Патриция, Триша. А вы, как я понимаю, наш новый литредактор?". Я улыбнулся, причем совершенно без напряга, что со мной случалось крайне редко, и протянул ей руку: "Иннокентий Дараган". "Ой-ей-ей, - сказала Триша, - надеюсь, вы совершенно не похожи на попугая Кешу из мультика. А то я много таких людей знаю: "Ах, вот ты как, ах, вот ты какой! Я на него жизни не жалел, а он!..". Я даже термин придумала: синдром Кеши. Это когда человек сам сделает гадость и сам тут же наезжает. Ну, типа, лучшая защита - это нападение". Мне пришлось ее уверить, что я совсем не такой. Я добрый, отзывчивый, абсолютно не вредный, никогда не нападаю и вообще - настоящая душка. Когда дело не касается текстов. Тут уж, наоборот, я - типичный монстр. Триша глянула на меня уже с неподдельным интересом. Иронию мою она оценила и посему насчет душки, естественно, абсолютно не поверила. А бородачи-фотографы смотрели на нас прямо-таки заворожено - как зрители на спектакле в первом ряду. "Мы взирали, как над пеналами шло таинственное оно", - пробормотал я про себя и прикрыл дверь с той стороны, дабы не нарушать рабочий регламент. Триша, как вы понимаете, мне очень понравилась.


...Теперь же ничего не оставалось делать, как притвориться и вправду "дите-дитем" и еще раз пойти на поклон к начальству, на более уже глубокий поклон. Или, может, перехватить пару тысяч у Борьки, моего "лепшего кореша"? Да он даст, даст без сомнения, сам ведь всегда говорит: "Хочешь узнать, как человек к тебе относится, попроси у него денег взаймы". А относится Боря ко мне нормально, я знаю точно. Пресловутая мужская дружба держит моего одноклассника в тонусе вот уже много лет. Не припомню более ни одной его слабости - Борян - человек из стали, поэтому бизнес у него крутится, как ни у кого другого, сеть магазинов "Амарант" процветает, городские небоскребы с божьей помощью растут (к нам небо ближе, чем к другим, Ламанзанск на горе вырос, поэтому небоскребы у нас этажей в десять, не более).

Да нет, что это я говорю! Как минимум еще две слабости есть у моего школьного друга помимо суровой мужской дружбы. Первая (вернее, уже вторая) - это пиджаки. Думаете, дорогие пиджаки, от лучших модельеров Европы и мира, строгие, элегантные? Ну да, ну да. Хотя - насчет строгости сомневаюсь. Равно как и насчет элегантности. Про все остальное не знаю, не спрашивал, но вот выглядит в них Борян таким образом, что какой-нибудь безответственный павлин, получивший свое убогое оперение вот так задаром, от природы, должен, завидуя Боряну, просто желудем подавиться насмерть, или что там еще едят павлины. Пиджаков у Боряна... много, думаю, примерно 365, на каждый день - свой особый. Цветом они... Ну, палитра Гогена с Ван Гогом и со всем вместе импрессионизмом и постимпрессионизмом - и не умывалась! Есть пиджак белый в крупный красный горох. Есть - красный - в крупный белый. Есть парчовый, расшитый розовыми и голубыми цветами и нежно-салатовой зеленью. Есть черный, блестящий, с разноцветными узорами, есть... Ну, я думаю, тут все понятно - Борян одевается так, как не одевается в мире, пожалуй, никто. Во всяком случае, в обозримом пространстве я таких не встречал. К тому же, размерчик... Я по сравнению с Борей - просто Дюймовочка, а ведь, мягко говоря, уж никак не могу считаться миниатюрным. Народ от Боряновой одежки, разумеется, тащился бы, но хозяин пиджаков не ездит в общественном транспорте и не ходит пешком. Юрк в свою неслабую машинку - только его и видели.

Ну а третья слабость моего дружбана - вы не поверите, стихи. Нет, не поэзия как таковая, а собственное сочинительство. И вот это место столь уязвимо, что просто Ахиллесова пята, я вам доложу. Борян издает собственные книжки одну за другой. Под псевдонимом, конечно. Красивый себе псевдоним придумал: Рокотов (так он вообще-то Сарычев). Борис Рокотов. Звучит? Ага, звучит - звучит все, кроме самих стихов. Они приблизительно таковы: "Михайло Горбачев - соратник Ильичев". Это я, конечно, издеваюсь - хотя "патрет" отца перестройки (примерно три на два метра и очень, очень бездарный) висит у Боряна в гостиной. Мой друг говорит, что Горбачев - великий человек, разрушивший Империю Зла и отменивший цензуру. Хотя обычно наши ровесники как-то спокойно к нему относятся, не успел им так уж социализм досадить, детство - оно и есть детство, если папа с мамой кормят и любят. Но Борян, по его словам, больше всего на свете не выносит цензуры. Хотя, по идее, что ему та цензура - стихи у Боряна без какой-либо обсценной лексики, и идеи он там пропагандирует вполне здравые - любовь, семья, вернемся в лоно природы, а труд создал человека. Но, наверное, не хочется автору, чтобы кто-то залезал с перьевой ручкой на его зеленые лужайки и косил там ею, как косой. А вот лично я, хоть и не цензор вовсе, а, скорее, наоборот, - так и норовлю залезть и косить. Хотя обычной литературной правкой здесь, без сомнения, не обойдешься. Все равно получится черте что. А переписывать... Увольте - эту чушь переписывать. Рождать на свет еще одного никчемушного уродца, который с помощью твоей безответственности "поверит в себя" и станет считаться в глазах общественности "настоящим поэтом"? Скучно жить на свете, господа... Я в этом точно не участвую. А и не надо.

Без всякого моего участия наш навсегда обесцензуренный поэт нанимает себе литературных негров, и те создают заново его произведения - ну, чтоб рифма там присутствовала и размер чтоб не хромал, а главное, чтоб похоже было "на настоящее" - с этим у Боряна строго. Понятно, что улучшаются его стихи от подобной доработки не сильно, скорее, наоборот: обаяние непосредственности уходит, остается одна унылая графомань.

Боря все-таки пытался меня к своему делу (в смысле, творчеству) приспособить: будешь, говорит, моим личным литературным редактором. Но я под благовидным предлогом - сильно занят! - отказался, не удержавшись сыронизировать: "Нет уж, Борь, это твоя слабость, не моя. А вот в рекламодатели к нам в журнал - милости просим!". Боря не обиделся, даже приобнял как-то интимно: "Ну, нужны будут деньги - заходи! И с рекламой подмогнем!".

Деньги оказались нужны довольно скоро... А ведь сначала я был даже доволен: похудел за этот месяц почти на 10 кило, и мне стало опять сниться, что я летаю: грузно, конечно, как рождественский гусь, но все-таки отрываюсь от земли, изо всех сил работая руками, как крыльями, а ногами - вроде как плыву.

И все бы ничего - потерпели бы, чай, не баре - только если б журнальчик мой не проводил регулярно шумные застолья для таких, как Борян, рекламодателей и не описывал бы пиршества на своих страницах. По роду деятельности я обязан был все это прочитывать и читал, конечно, глотая слюну. Про два фонтанчика с шоколадом, куда надо макать фрукты - фондю называется. Про шашлыки из семги, с особенной какой-то приправой. Про телятину по-итальянски...

Ах, так! Ладно. Ну и что, что в нашей маловысокоинтеллектуальной местности работу рядовому гуманитарию найти - проблема из проблем? Решил все-таки подсуетиться, на стороне какой-никакой заработок поискать. Так мне в рекрутинговом агентстве, тьфу, то бишь, в бюро по трудоустройству населения предложили смотрителем зооуголка оформиться. А что - смотрят, хлопец видный, косая сажень в плечах (была и в животе, да удачно так мое безденежье мне подыграло), мол, если лев его и начнет грызть, до упора не съест, не успеет. Ну, бежал я оттуда, дай бог ноги. Нет, животных я, конечно, люблю (а впрочем...), но не до такой же степени! К тому же, запах... Я, к примеру, большой любитель детективов и вот всегда удивляюсь: в тех сериалах, где нам представляют работу различных криминальных лабораторий, учитывается или нет обоняние героев? Показывают, как они там в позапрошлогодней расчлененке копаются с блаженными улыбками на устах, еще и умничают при этом... Не-ет, тут я пас. Как и в случае с зоопарком.

Позвонил еще одному своему другу незабвенных школьных лет - Юре Рыбкину. Юра - уникум. Он не только защитил диссер по проблеме каких-то там неправильных глаголов и стал деканом филологического факультета нашего местного универа, так он еще и фантастику под псевдонимом публикует! Навешивает лапшу на уши нашему неискушенному читателю, благо, связи с московскими издателями еще с советских времен у него держались. Фантастика - все-таки не поэзия Бори. Попытаюсь-ка пристроиться к Юрию в литературные рабы (среди меня он знаменит тем, что говорит о себе в третьем лице. Так Юра и по Инету со своими фанатами общается). А что? "Талант мы компенсируем опытом!", - как говорит наш Ив-Ивыч.

Вот я и пришел на поклон к своему приятелю-начальнику: "Слушай, так и так. У меня идей фантастических прорва, могу тебе "рыбы" готовить. Или наоборот - твои идеи прописывать". Пиши, отвечает мне Юра, там посмотрим (говорит он как будто не разжимая губ. Привычка со школы осталась, когда ему Борис зуб выбил - не нравился Боре субтильный одноклассник).

Я стал писать.

"Пятнистого котенка Максу подарил дядька, брат матери, капитан дальнего плавания. Он всегда шутником у них в семье числился, но никто даже не догадывался, каким боком обернется эта очередная дядькина шутка. Котенок рос подозрительно быстро, из еды предпочитал исключительно живых канареек, которых Макс выращивал у себя дома с любовью и трудом. Но, несмотря на это, пинка от хозяина котенок не дождался, видно, Макс его полюбил даже больше, чем пернатых лимончиков на ножках. Назвал он котенка, кстати, Ягушкой, Ягуаром - как-то сильно Ягушка напоминал Максу этого хищника. Месяца через два после того, как Ягушка поселился в квартире Макса, всегда сверхзанятому хозяину пришлось отправляться в командировку. Прожорливого Ягушку Макс пристроил к соседке Яне. Яна очень любила семейство кошачьих, держала у себя трех кошек, и Ягушка ей - до кучи - помешать никак не мог. На еду для него Макс оставил Яне солидный капитал: канареек Яна не держала, придется Ягушке довольствоваться куриными крылышками. На два месяца денег должно было хватить с лихвой...".

Дальше было про то, что Ягушка вырос, пока Макс был в командировке, и оказался не котом, а настоящим ягуаром. И вместо канареек съел Яну. За что его застрелили вызванные соседями спасатели. И как раз в этот момент правительством была объявлена акция - каждый житель страны имеет право на одно воскрешение - друга или родственника, и Макс, вернувшись домой и придя в ужас от содеянного Ягушкой и от потери самого Ягушки, в пылу раскаяния подал заявку на воскрешение Яны. А Яна, в свою очередь, потом воскресила Ягушку, который и съел Макса к всеобщему удовольствию. А Макса никто не воскресил - потому что он всем надоел своими канарейками и своей любовью к животным.

Юра поднял глаза от моего фолианта (флешка или диск тут не прокатили, оценщик моего произведения потребовал исключительно бумажный вариант - чтобы, читая, глаза не слишком напрягать). И сказал: "Ну ты и чудак, брат. Кто ж так фантастику пишет? Это бред какой-то, - я и спьяну такого не насочиняю, - а вовсе не идея для фантастического произведения. Займись-ка лучше выращиванием морковки, у тебя, ты как-то говорил, по биологии в школе пятерка была". (Угу, в зоопарк меня уже отправляли, хоть и не знали про пятерку по биологии). Я на Юру не обиделся - он, конечно, у нас - ас и босс. Не пойдет - значит, не пойдет, не больно-то и хотелось. Халтура - она и есть халтура. Хватит с меня редактуры нашего глянца. Мне б куда-нибудь вообще отсюда отчалить, подальше. Надоел наш городишко паршивенький. Жалко, конечно, будет кое с кем расставаться надолго, но этому кое-кому тоже без такого меня лучше станет. Надеюсь, что только на время лучше. Я хоть и не нытик, но иногда друзей напрягаю - самоедство у меня традиционно на людях проходит. На близких людях.


Триша. Ламанзанск

Она едва сдерживала слезы: необратимые процессы в печени! Ну сколько раз ему, идиоту старому, говорила: "Завяжи, завяжи!". Теперь поздно. Еле вон к врачу вытащила, да уже, видать, и напрасно. Триша вспомнила почему-то, как в свои лет восемь ходила с отцом в лес, где в ручье ловила руками головастиков, а отец ее совершенно не ругал, только посмеивался: "Представляю, с каким выражением лица ты будешь вспоминать этих головастиков лет через двадцать, дочурка!".

"Кэнон" колотил Тришу по пирсингу в пупке, но она даже не замечала этого: бежала стремглав на работу - во-первых, все сроки вышли, как должна была там объявиться, а во-вторых, все-таки дело есть дело - займешься чем-то толковым, и моментально легче становится, может, и придумается какой-нибудь выход из безнадеги: "Это такая работа - от нее в глазах темнеет, а в голове светлеет". Бабок больших на лечение взять пока негде, но, может, вспомнятся какие-то люди, в свое время предлагавшие Трише содействие? (Естественно, всем от нее чего-то надо было. В основном, ясно, чего). Мало она их за свою, в общем-то, не очень длинную жизнь нафоткала? "Эх, надо бы сначала к Кешке заскочить. Он хоть моральную поддержку окажет, интеллигент мой жалостливый. Но некогда, некогда". Триша скакала через ступеньку на свой этаж, безуспешно пытаясь оттереть под глазами расплывшуюся тушь (все-таки не выдержала, расплакалась по дороге). Благо, влажные салфетки всегда таскала с собой - с тех пор, как однажды (как раз впервые шла устраиваться в этот глянец ненаглядный, как все их журнальчик в редакции называют) проезжавшая машина обдала ее грязной водой с ног до головы. Тогда на интервью Триша так и не попала (ну не идти же пред ясны очи будущего начальства таким чучелом огородным), и взяли другого фотографа. Только через полгода им еще один понадобился, тогда уж она причепурилась как следует, и осторожненько так ступая, без всяких приключений добралась до кабинета Ив Ивыча. Ив Ивыч Тришу на работу взял и никогда об этом не пожалел (а Мистер-Твистер, как они называли никому неведомого владельца "заводов, газет, пароходов", то есть журнала "Таун", ее кандидатуру не оспаривал, потому что вполне доверял главреду, во всяком случае, пока с прибылью было все тип-топ).

"Ой, и попадет мне", - подумала Триша и еще быстрее запрыгала по лестнице. Естественно, тут же влетев головой в живот какого-то чудика: "Глокая куздра штеко будланула бокра...", - промелькнуло в голове. И еще: "Ну идешь же не по своей стороне, а? По правой люди вверх бегут, а по левой - спускаются!". Триша не то чтобы во всем любила строгий порядок, но кое в чем любила. Правила есть правила.

Она подняла глаза - с шузов на белые джинсы, с джинсов на прочее и аж поперхнулась. Там, где у любого другого мужика - в такой обувке и джинсах - скромно и с достоинством отсвечивал бы какой-нибудь гуччи или дольче, у "бокра" полыхало всеми цветами радуги нечто несусветное. "Па-ра-сти-те...", - растерянно пробормотала Триша и, даже не глядя на физиономию Пиджака, ринулась наверх. Пиджак же проводил Тришу заинтересованным взглядом и с достоинством стал спускаться - все по той же неправильной правой стороне.

- Иван Иванович! Извините, ради бога! В поликлинике задержалась, я вам потом все объясню! - протараторила Триша, сунув нос - предмет ее особой нелюбви к себе, потому что длинный, - в кабинет главреда и, не услышав ответа, тут же захлопнула дверь и понеслась к своим Мише и Саше, узнавать расклад на сегодняшний день: кто, куда и когда поедет щелкать "богатых и знаменитых".

- Ребятишки, а кто это там такой... пестренький шел - помните, как у Носова в "Незнайке"? (Триша до сих пор обожала детские книжки, держала дома целую библиотеку и не уставала цитировать всяких носовых и драгунских с кэроллами и хармсами).

- Ха! Да это Борис Александрович, дружбан Мистера-Твистера, своих героев в лицо знать надо! Только что нам кучу бабок отвалил, Ив Ивыч аж крыльями захлопал, так его это окрылило, - Миша и Саша, готовясь разбежаться по объектам, досасывали кофе. - Тебя, между прочим, назавтра посылают Б.А. этого как героя номера снимать, так что готовьсь! Пиджачок-то, а? Говорят, каждый божий день меняет, и один круче другого! - сами Миша и Саша одевались, как и приличествует фотохудожникам, в джинсу и хаки с многочисленными карманами и разной степенью потертости.

- Да-а! - сказала Триша. - Это круто! - и тут же выбросила завтрашний день из головы, потому что еще сегодня предстояло довести до ума фоторепортаж с очередной вип-попойки, дамочкам в фотошопе добавить изящества, мужичкам ума (и это умеем!), ну и "озорных искринок в глазах" - как требует Ив Ивыч ("икринок!" - передразнивает редактора Триша, конечно же, про себя, не вслух).

Триша всегда уходит в работу с головой, аж язык высовывает, так старается. И тогда кричи не кричи - обратить на себя ее внимание удается с трудом. Но Ив Ивыч Трише все прощает, и даже недоброжелатели не смеют говорить, что это, мол, за красивые глаза, а не за дело. Хотя глаза у Триши и вправду красивые, никто не спорит, а в принципе, ничего особенного - глаза как глаза. Это так ее Кешка дразнит, не хочет, чтоб она свой острый нос задирала: "Кто похвалит меня лучше всех, тот получит сладкую конфету!". Триша мультики любит ничуть не меньше, чем детские книжки.

Она уставилась в монитор, прикидывая, как бы получше ужать живот повернувшейся в профиль дамы. Тут ведь важно еще и не переборщить. Однажды занялась Триша такой вот пластикой, а потом оказалась, что мадам, подвергнутая этой операции, очень дорожила всеми своими килограммами (муж ее, что ли, как раз за формы и выбрал: "Долой Рафаэля, да здравствует Рубенс!..") и такой разгон и Ив Ивычу, и фотографам устроила, причем не только Трише. Под раздачу попали и Миша с Сашей, хотя они были - ни сном ни духом. Триша вздохнула, вспомнив, как толстуха размахивала журналом и вопила: "Допустили вас, дураков, до печатного станка! Так лепите теперь из нормальных людей черт знает что!".

Вообще, если уж говорить о самых главных жизненных разочарованиях и впадениях в мрачность духа, больше всего на Тришу действовало проявление неожиданной агрессии у людей, от которых этого не ожидаешь (с дамой, что журналом ей тогда чуть по носу не дала, конечно, не тот случай). Одна юная дива, по имени Сабина, принесла на суд Триши свои фотографии и очень много говорила о технике, о ценах на аппаратуру, о конкурсах и премиях. Триша устала все это слушать и ляпнула: "Что же ты, господи боже мой, такая деловитая? Вообще-то сперва нужно подумать о том, что мы изображаем и как это изобразить, а потом уж будет техника и успех. Живи ты, как песню пой!". Посетительнице совет явно не понравился, и она презрительно процедила: "Сама-то ты кто такая? Тоже мне, гуру нашлась!". А между прочим, это Триша пригласила Сабину в редакцию - на предмет получения работы. Переехала дива из одной кавказской республики, переехала, понятно, не от хорошей жизни. Триша сначала с Сабининой мамой на почтамте познакомилась: бежала туда получать диплом за участие в международном фотофоруме - не смогла выехать на вручение: работы по горло, брат, да и мамаша с папиком...

Ну так вот, примчалась Триша на почтамт в превосходнейшем настроении, все-таки, хоть она и строила потом Сабину насчет конкурсов и наград, а приятно было, черт побери, получить вот такое профессиональное признание: диплом-то - за мастерство. Примчалась и стала возле окошка - там, где заказные и ценные письма выдают. А на почтамте - света нет, клиентов не обслуживают, и собралась там уже целая очередь: старушки всякие, молодушки. И вдруг одна из этих старушек, присевших рядом на стульях, чтоб зря ноги не утруждать, пощупала так Тришины штаны в клеточку и спрашивает (причем бабулька вполне славянского обличья, но говорит почему-то с кавказским акцентом): "Скажите, а это вы сами себе сшили?". В другой раз Триша, возможно, меланхолически подобный разговор прикрутила - отрезала бы: "Нет, мол", и все. А тут - она в таком ажиотаже, аж приплясывает от возбуждения, ну и отвечает в том же ключе: "Что вы, разве у меня есть время самой себе шить? Я работаю 23 часа в сутки!". Незнакомка уважительно помолчала, а потом, со вздохом: "Скажите, пожалуйста, а где это такая занятость может быть в нашем городе? Вы где работаете?". А Триша опять, вместо того, чтоб замкнуться и сурово диалог оборвать, любезно ей в ответ: "Я фотожурналист, в журнале пашу, дел - невпроворот". Собеседница опять вздохнула: "А у меня вот дочка тоже журналист, но нигде себе работы найти не может". Триша тогда снисходительно так и говорит (опять-таки, не от сознания собственной важности, а от хорошего настроения): "Ну, пусть ваша дочка мне позвонит, постараюсь ей помочь. Коллеги должны друг другу помогать". Таким вот образом она с Сабиной и познакомилась - через ее маму. И действительно, помогла с работой, несмотря на Сабинин наезд при первой же встрече. Фотки-то у человека были все-таки хорошие. А потом... Потом Сабина прижилась в редакции и стала Тришиной начальницей.

...О, да тут как раз и сегодняшний Пиджак на заднем плане. Ничего себе, как она могла забыть, что уже видала это чудо в перьях на вип-вечеринке. Наверное, потому что тогда одежка его была чуточку поскромнее: всего-навсего нежно-розовый шелк с вкраплениями каких-то золотинок. Нн-ну-ну!..

Триша подумала о том, в каком же одеянии завтра встретит ее этот герой номера. Тут, вообще-то, поневоле станешь психологом и будешь обращать внимание на всякие забавные проявления человеческих характеров и отношений. То крутейший с виду мужик, только попробовав распустить хвост перед симпатичным фотокором, тут же затыкался, едва уловив суровый взгляд своей половины. То ангельского обличья бизнес-леди на поверку оказывалась истеричной дурой, с воплями и чуть не слезами заставляя Тришу переснимать себя восемь часов подряд... Черт его знает, почему люди так выкаблучиваются друг перед другом, почему не смотрят на себя со стороны.

Да, каких только перипетий не случалось в нелегкой судьбинушке провинциального фотокора... "Съеден конь и вся кобыла. Всяко было", - Триша вздохнула. Папино творчество. Веселый и умный мужик так нелепо распорядился своей единственной жизнью. Впрочем, не дочке его судить. Даже если отцу и не следовало жениться на мамашке, то все равно им от Триши спасибо - иначе как бы она появилась на свет? А жизнь - это все-таки клевенько! Каждый день какие-нибудь приключения... Вот и завтра, вероятно, нечто сногсшибательное ожидается. "Сомневаюсь, - подумала Триша, - что даром мне пройдет сегодняшнее столкновение".


Кеша. Ламанзанск. Инал

В нашем областном центре многоэтажки встречаются не так уж часто. Но я сижу на четвертом этаже, как в высотной башне. За окном воют разнонаправленные и разнопредназначенные сирены, а вокруг простирается город. От этого возникает иллюзия, что Ламанзанск - наш, и все, что в нем происходит - происходит по нашей воле или по нашему молчаливому согласию. Вот обыватель и начинает ощущать себя властителем. Нет, даже не так. Властителем он становится - народные массы, как известно, двигатель истории, и любой, кто сидит у себя на балконе и глазеет на городские огни или дневную суету на улицах - повелитель всего и вся.

Кстати, странное чувство посещает тебя иногда: кажется удивительным, что за окном всегда одно и то же. Если лежать на диване и смотреть на небеса, полное ощущение, что плывешь в своей квартире, как в каюте океанского лайнера. Но стоит совершить над собой усилие, подняться и подойти к окну - все становится на свои места: ты ни в какой не в каюте, ну а поле применения твоей власти - вот оно, перед тобой: двор и близлежащие переулки. Давай, медитируй. Внушай людям, что ты здесь главный. Для начала пусть вот эта девушка в ярком сарафанчике поднимет голову и посмотрит на тебя, торчащего в окне и размышляющего о ерунде. Ба, да девушка-то - Триша! И она действительно смотрит на меня и машет мне рукой.

...Стояла такая жара, что с деревьев вовсю летели листья. Жарко было даже утром, хотя конец июня - не пик нашенских температур. Там, где дворники не мели, листья были вытоптаны в труху. Я шел на работу нога за ногу и, как сирота в поисках знакомого лица, шарил взглядом по кирпичной кладке и стеклу фасадов, проползающих мимо. Здесь сейчас оптика (какая-то улица оптик, на каждом шагу оптики. А соседняя - улица парикмахерских. Зато в округе нет ни одного продуктового магазина), а я отлично помню, как лет тридцать назад вместе с кем-то забегал сюда в магазин и видел на прилавке детскую майку салатового цвета. Черт знает что память почему-то цепляет. И далась мне эта майка! А вот здесь, возле кафе "Театральное", возвращаясь из школы, встретил маму, она несла домой четыре пирожных к чаю. Я любил заварные, заварных в коробке было две штуки, еще там лежали корзиночка для нее и буше для отца. До сих пор так в глазах и стоит: цветок на корзиночке розовый с желейным глазком. Маме нравилось, чтоб под кремом был не джем, а какое-то "изчегонепонятное" месиво, но она никогда не спрашивала в магазине про начинку, боялась, что продавщица будет вопросом недовольна и нахамит. А мама очень не любила таких преображений человека милого и симпатичного (у нее все были милыми и симпатичными) в холодного и грубого. Причем не любила, как она объясняла, потому что этим преображением доставляла неприятности не себе, а ему. Каждому ведь хочется быть хорошим (мама была в этом уверена). А тут приходилось, хотя бы и на время, меняться не в лучшую сторону.

Только что продавщица делилась с товаркой успехами сына на поприще волейбола, просто цвела и молодела на глазах, и вот, из-за нетерпеливого покупателя вынуждена отвлекаться от единственно интересной ей темы и подавать ему молоко ("В пакете, пожалуйста, в пакете, а не в бутылке!"), взвешивать дурацкое масло, которое тотчас же начинало плыть по почти что картонной упаковочной бумаге ("Какая вам еще расфасовка?!"). Поэтому мама покупала всегда быстро, никогда не капризничала, то есть вела себя совершенно нетребовательно, и даже если ей всучивали ненужную вещь, то делала вид, что дали именно то, о чем она мечтала всю жизнь. Нет, все-таки странная была мама. Например, она никогда не ходила в парикмахерскую и называла свою прическу "Два жадных медвежонка", потому что отстригала себе челку самостоятельно, и она у нее оказывалась длиннее - то с одного конца, то с другого - мама ровняла ее, как лиса - сыр для медвежат.

Постепенно я пришел к выводу, что мама появилась в этом городе неслучайно. Как будто какой-то вселенский филателист (если посчитать нас объектом для коллекционирования. А термин можно оставить тот же, по одной из трактовок - "филателист" - это "друг того, что никогда не кончается". Ну, то есть, человек - друг Бога)... Так вот, как будто какой-то вселенский филателист аккуратненько взял маму вселенским невидимым пинцетом и переложил ее в другой кляссер - в наш Ламанзанск, для несения особой службы, для выполнения особой функции - функции одушевления города. Он ведь у нас специфический, состоящий из потомков людей не рассуждающих, призванных на государеву службу - охранять южные рубежи империи. А для не рассуждающих не существует сложностей в ответах на вопросы бытия, у них все просто, как правда, от этого правда становится своим антиподом, и все в городе идет неправильно. Нет, сложности нужны, как "каждой твари по паре", это-то вселенский филателист прекрасно понимает. Сложности - это краски жизни, их глубина. Краски должны играть, душа должна жить, город должен взаимодействовать с горожанами. Это трудно. Горожане, в основном, стянулись сюда из окрестных станиц, несколько пообтесались, утратив, по Лотману, сельскую культуру и не восприняв городской, провалились при этом между культурами и остались, по сути дела, тем поленом - от первого до последнего лица - из которого папа Карло так и не вырезал Буратино. Оно говорящее, это полено, но деревяшка - она и есть деревяшка, набор таких дров лишь забивает пространство между культурами.

Мама была другой, одушевленной. Ей всегда казалось важным понять кого угодно, она легко входила в положение каждого, беспечно махнув рукой на негодяйские поступки по отношению к ней самой: "Человек слаб...".


...Я не узнавал города своего детства, да все мои ровесники, наверное, не узнавали сейчас своих городов. Эти места для проживания, конечно, стали фешенебельными, стильной архитектуры, с тонированными окнами домов, с яркими крышами, но зато абсолютно, стопроцентно чужими. Редкие вкрапления чего-то знакомого лишь усиливали впечатление. Это как Змей Горыныч и Кощей Бессмертный, которые не кажутся ребенку слишком уж страшными, а по-настоящему жутко ему становится, когда нечто чужеродное проявляется вдруг в близком человеке...

- Иннокентий! Иннокентий! Привет, дружище! Ты откуда и куда? - из своего несусветного авто мне кричал собственной персоной такой вот змей горыныч - мой дружок Борька ("Юрчик-огурчик, Борчик-помидорчик" - сочинил я про Юру и Борю в классе, по-моему, третьем), в миру Борян, сверкая очередным своим камзолом.

- Да куда ж я могу топать в такое время? Работать, конечно, иду!

- Работать... Говорил тебе - иди мне книжку редактировать - не захотел! А я вот тут... еще одно дельце хотел тебе предложить - вы же все равно июль пропускаете, скопом в отпуск идете, а они тебе денежки зажали, сволочи, я в курсе, наслышан про ваши мерихлюндии. Заодно и развлечешься - работка не пыльная, не думай. И не спеши отказываться, я знаю - тебе понравится.


...Я ехал автобусом в Инал, напевая про себя: "Пусть всякая лягушка и вустрица учат меня дышать, но пусть лягушка и вустрица не учат меня писать...". Вот так-то, товарищ Юра! Возможно, фантаст из меня никакой, но буквы в слова я складывать умею. Ну а слова, соответственно, в предложения. Так что не строй из себя мэтра, мы еще посмотрим, кто в конечном итоге будет выращивать морковку.

В Инале меня ждала та самая Борянова "работка". К своей радости, я получил от друга не рыбу, а удочку. В курортном местечке, где, кажется, нет постоянных жителей - одни отдыхающие - Боря разворачивал на лето сеть ресторанов со всякими развлекаловками. И устраивать эти развлекаловки он нанимал, как правило, своих знакомых - тех, кто нуждался в заработке. Пришел и мой черед - в Инале я должен был стать не абы кем, а Минотавром - человекобыком с огромной лохматой бычьей головой, искусно изготовленной девушкой Милой, с которой я был немного знаком - по своему художническому прошлому. Мила - миниатюрная, хорошенькая как статуэтка, талантливая и добрейшей души человек - была непроходимо глупа, я и получаса ее болтовни вынести не мог. Больше всего на свете Мила любила поговорить о собственном совершенстве и о том, что все мужчины, увидев ее лишь раз, мечтают с того момента только о ней. По поводу таких мил - довольно часто меня на них наносит - я повторял одну фразу из вечных Стругацких: "В конце концов я сотворил настоящую грушу - большую, желтую, мягкую как масло и горькую как хина". Вот так и родители Милы - сотворили и красавицу, и умелицу, но... Хотя, с другой стороны, не всем же быть Софоклами и Еврипидами. Кому-то надо шить вот такие замечательные головы, чтобы всякие зарвавшиеся умники могли подставлять под удары лихих подвыпивших курортников не свою собственную башку, а Минотаврову - с рогами и страшной мордой. Хотя, конечно, голова эта изготовлена была отнюдь не для защиты моей башки, а для привлечения пацанов и их родичей к противоборству с самим Минотавром.


...В таком транспорте, как междугородний автобус летнего призыва, человеку моего роста ехать весьма проблематично. Пристраивая ноги то так, то эдак, я вконец измучился и клял себя на чем свет стоит за согласие стать Минотавром. Какой там Минотавр - я же типичный Тезей, герой просто, что еду всю ночь в этой таратайке, выдерживая нечеловеческие муки - ведь, ко всему прочему, еще и сидящая рядом Ариадна лет примерно сорока пяти, без всяких на то оснований, выкладывала мне свою жизнь, неся по кочкам дуру- свекровь и тряпку-мужа. Я терпеливо слушал, вернее, отгородился от Ариадны своими мыслями и просто кивал и поддакивал в нужных местах, стеная внутренне - куда податься бедному Минотавру! Голову я вез с собой. Обшитая рогожкой, она лежала в багаже под прикрытием чужих чемоданов и сумок.

- ...А теперь он говорит: мама считает, что ты замечательная невестка и хочет, чтоб мы ее взяли к себе, с Иваном она жить больше не может.

- ...М-м-м?..

- Как бы не так! Я разве забуду, как она в самый первый раз, когда этот тютя меня домой привел, сказала: "Не открывай рот, чтоб со мной здороваться!". А теперь я, видите ли, хорошей стала, когда Иванова женка ей чуть ли не все космы повыдергала!

Спать все равно не было никакой возможности, поэтому я прилежно слушал излияния несчастной невестки, которая очень скоро сама окажется свекровью и как бы не похлеще ее собственной. Се ля ви, ничего новенького в этой жизни. Вот моя мама, конечно, стала свекровью нетипичной. К Стелке она никаких претензий не предъявляла, считая, что каждый может быть только тем, кто он есть. И что я сам разберусь. Мама мне доверяла.

Она вечно что-нибудь придумывала. Ведет меня в садик по нашей улице - и такого наговорит, что голова кругом идет: как будто мы по поверхности какой-то другой планеты шагаем, а навстречу нам - инопланетяне: "Смотри, что это падает с неба? Как это называется? У нас на Земле ничего подобного нет! Ты говоришь - снег, но разве это снег? Снежинки - маленькие и белые, а это огромные розовые, голубые и зелененькие комочки пуха. Видишь, как красиво, разноцветно!". И я глядел на мир мамиными глазами: действительно, совершенно не похоже на нашу Землю! Встречные пешеходы, конечно же, точно знали, что это снег, и смотрели на маму чуть ли не с ужасом, ведь она не умела свою радость прятать от других и фантазировала громко, на всю улицу: "Слушай, а этот вот дяденька, который только что прошел - видел, какие у него рожки из-под шапочки торчат? Как это - не видел? А то, что у него три глаза - тоже не видел? Один глаз просто под шапкой, а шапка-то какая! Точно - инопланетная! На Земле таких смешных не выпускают!".

Или вот еще у нас была такая игра. "Смотри, смотри, лиса!", - кричит мама. А я заливаюсь: "Мама, да это же собака!". А она опять: "Кеша, Кеша, лев!". "Мама, да это же кошка!", - и смеху, смеху!.. Кажется, я тогда сказал ей единственный раз в жизни: "Мама, как с тобой интересно!". Когда она умирала, я узнал, что это было для нее одним из самых важных воспоминаний...

Кеша - это мама придумала так меня назвать. Говорила: "Имя Иннокентий вмещает в себя так много: и "инок", и "кент" - то есть, углубленный в себя, мыслящий человек, к тому же - хороший друг. Ну, и кучу всего еще можно там найти - о"кей, например". И называла меня Инокейтинг, то есть, тот, у которого все о"кей, тот, который постоянно пребывает "в окее".

Я рос, и она росла вместе со мной - водила меня то в художественную школу, где я лепил тех самых инопланетян ("Слепи мне такого!". "Без рук, без ног, а ворота отворяет?". "Ну да!". "Уж и не знаю, будет ли он ворота отворять..."), то в детское литературное объединение "Золотое перышко" при детской библиотеке ("Если будешь ты кусать, то получишь ты офсайд" - перл тех времен). Потом она стала слушать со мной мой любимый рок и даже настояла, чтоб мы купили мне контактные линзы перед приездом в наш город группы "Кино": "Ну что ты будешь там, как жалкий интеллигентишка! А без очков - тоже не дело, ты все должен видеть своими глазами!". И дала мне денег на новую футболку с Цоем (вовсю этот бизнес у нас уже крутился) и на бейсболку с "Кино". А за несколько дней до приезда в наш город Цой погиб. Мама горевала вместе со мной...

Когда она умерла, я понял, о чем жалею больше всего: о том, что так мало дарил ей подарков. Оказывается, мама хранила все - от моих смешных записочек только что научившегося царапать грамотея до пузырьков с духами и вазочек, купленных на первые заработки уважающего себя взросляка. Отец по части презентов ее тоже не баловал: из своих многочисленных поездок он привез маме всего однажды черный японский шарфик с вплетенной в него блестящей металлической нитью. Бабуля, конечно, успела отравить невестке радость и в этом исключительном случае - тут же проворчала что-то про слишком дорогие подарки. Потом я узнал - шарфик стоил тридцать рублей. Он и сейчас лежит у меня в шкафу - осиротевший, никому не нужный.


...Я получил ключ от своего домика у заспанной дежурной, без особых проволочек разыскал на территории базы собственное жилище, отпер незамысловатый замок и окинул комнату взглядом: месячишко мы с Минотавром проведем именно здесь, что ж, пойдет убежище! Кинул сумку на постель, аккуратно уложил туда же голову моего лохматого друга, прихватил припасенную для такого случая бутылку сухарика, пару-тройку абрикосов на закусь и бросился к морю, не забыв при этом запереть домик: мало ли что. Голова уж больно хороша.

Море встретило меня таким покоем, такой чистотой и прохладой, что дух захватило. Пять утра. Без курортников и без всяких курортных прибамбасов берег казался абсолютно необитаемым, небо чуть розовело, галька блестела росой, и я, такой равнодушный, в общем-то, к красотам природы, неожиданно расчувствовался, хлебнул из бутылки и негромко пропел: "И нету тьмы, есть только тень от нас...".

Родители впервые привезли меня к морю, когда мне было, наверное, года три. Мамина кузина жила в Евпатории в двух шагах от набережной ("Я жалею тех, которые, не бывали в Евпатории!", - что и говорить, прославил классик замечательный крымский городишко), и трехлетний пузырь самостоятельно мог добираться от дома до моря, если мама посылала сынка на пляж к отцу. Там только завернуть за угол - и вот они, глыбы еще в войну сброшенного в воду парапета, поросшие зелеными водорослями, скользкие и коварные: меня так и тянуло полазить по этому искусственному архипелагу, что мне крепко-накрепко запрещалось - поскользнуться и ухнуть в волны, еще и долбанувшись головой о камни, - дело одной секунды.

Но отец обожал посиживать на этих мохнатых валунах, и мама, приготовив обед, отправляла меня как глашатая - оповестить отца о надвигающемся приятном событии - поглощении маминой готовки. Я бежал звать отца, стараясь не зацепиться носками сандалий за выступающую из расплавленного асфальта гальку, а глава нашей семьи, уже малость подвыпив - желтые бочки с сухим вином стояли на набережной одна к одной - подхватывал меня на руки и раскатисто выводил: "Семнадцать ранений хирург насчитал, две пули засели глубоко! А гордый моряк все себе напевал: "Раскинулось море широко!".

Однажды - уж не помню почему - мама изменила заведенному порядку - сидеть всем вместе за столиком в палисаднике, в виноградной беседке, и обедать по всем правилам обеденного искусства - даже пользуясь вышитыми салфетками и красивой расписной посудой - и отправила меня к отцу с только что изжаренными котлетами. Они были завернуты в пергаментную бумагу и почти сразу же стали невыносимо жечь мне руки. Я рос очень ответственным ребенком, и бросить котлеты не мог по причине этой самой ответственности. И возвратиться тоже не мог - до дома, как и до набережной, надо было проскакать с раскаленной едой в руках не один метр. Тогда я аккуратно положил котлеты у обочины и в слезах понесся к маме, думая, что получу от нее нагоняй. Мне было тогда мало лет, и я еще не слишком хорошо знал свою маму. А она стала ругать себя - за такую непредусмотрительность: "Господи, бедненький мой! Обжег ручки! Дай, подую! Какая я у тебя глупая! Послала своего сынка с горячими котлетами, и где была моя голова!". Я стал утешать маму, а мама - меня, и это был такой апофеоз нашей дружбы и любви, который продлился потом еще долго-долго. Но когда мы, очень довольные друг другом, решили все-таки бежать и спасать котлеты, было поздно - учуяв аппетитный запах, их обертку уже разворошил соседский пес Шурик и, даже не побоявшись обжечься, слопал котлеты до нашего прибытия.


...Я стоял на берегу Инала с бутылкой в руке и вспоминал свои стародавние летние приключения. Интересно, осталось ли что-то от той набережной, от тех замшелых камней в небольшом крымском городке моего детства? Остался ли тот палисадник, где мы так дружненько и хорошо сидели с мамой и папой лет примерно сто назад? Теперь, небось, так запросто в Крым не завернешь, целое дело - собраться и поехать на полуостров, и бабок надо немеряно, и толку, говорят, там мало. "И все-таки по местам былой славы неплохо бы прошвырнуться", - подумал я и вдруг почувствовал ощутимый удар - камушек, попавший по ноге и отлетевший в сторону, был довольно увесистым.

Обернувшись, я застыл от неожиданности: на меня круглыми глазами смотрела небольшая обезьяна, наряженная в красненькую курточку с кружевным белым воротничком, но без штанов. Обезьяна сидела голой, если так можно выразиться, попой на холодной утренней гальке и явно собиралась метнуть в меня камень покрупнее первого.

- Эй-эй! Ты что, морда? - заорал я очень свирепо, думая, что обезьяна испугается и удерет. Ничуть не бывало! Она явно наслаждалась произведенным впечатлением...


Триша. Ламанзанск

К Борису Александровичу Триша собиралась без особого желания. "Пачкуале Пестрини, - думала она про свой сегодняшний объект съемок. - Представляю, с какой любовью к себе относится этот типус. Интересно, что за пиджачок нынче на нем будет?".

Жилище у Пиджака оказалось тоже очень хитрым - целый подъезд типового дома. Дом был семиуровневый. Связь через домофон. Когда Триша с осветителем Вадиком подошли к подъезду и нажали кнопку, из домофона раздался вкрадчивый голос, вероятно, секретаря. Триша и не подозревала, что в их городе существуют такие хаусы. Поднявшись по ступенькам в офис - на первый уровень, Триша и Вадик были встречены радушным хозяином самолично.

Пиджак (на этот раз на Борисе Александровиче была строгая футболка ярко-оранжевого цвета, с россыпью разноцветных блесток) опять-таки самолично провел их по всему дому (посетители перед этим представились, и Трише пришлось довольно долго объяснять происхождение загадочного имени Патриция). На первом этаже - прихожая и этот самый офис (солидно-солидно все, чтоб было ясно - такой спец клиента не кинет). На втором - гостиная и кухня ("Ого, какой Горбачев на стенке висит! Наш хозяин, оказывается, любитель Горби"). На третьем, четвертом и пятом - спальни (там они особо не задерживались и не рассматривали. Однако Борис Александрович любил яркие краски не только в одежде). На шестом - спортзал ("Ага, килограмм пяток хозяину бы сбросить не мешало, видно, не на полную катушку спортзал используется"). На седьмом - терраса ("Вид - потрясный. Прям свой город любить начинаешь, такие просторы открываются!").

"Что ж, - сказала себе Триша. - Скромненько, как говорится, но со вкусом". Она немного поразмышляла над тем, что состоятельные люди, добившиеся всего своим трудом, похожи, вероятно, на женщин-гинекологов - они жестокие, потому что - "это мы тоже проходили, ничего, потерпишь!" (опыта по этой части у Триши было мало, но кое-какой имелся). Мужчины-гинекологи совсем другие, их какая-то тайна жизни не отпускает, поэтому они с пациентками нежные и уважительные. Вот и богачи на всех остальных смотрят снисходительно-презрительно: что ж ты такой неудалой-то? Да вот неудалые мы. Уродились такими. Но правда ведь, "старые и больные тоже кому-то нужны?". Ага, и некрасивые, и глупые. В одной украинской сказке очень точно всему этому диагноз поставлен: когда на базаре жены стали продавать своих мужей, то раскупили всех: низеньких и высоких, стареньких и молодых, остались только двое: пьяница и лентяй. Эти никому не нужны оказались, что вообще-то вполне понятно. Тогда их несчастные жены мужьями поменялись - эх, хоть какое-то разнообразие в жизни.

Дома Триша только что закончила разгребать последствия ночного концерта братишки, который явился полночь-заполночь в своем обычном состоянии, расколошматив при этом плафон на кухне (ну, замахнулся стулом на подзазевавшегося таракана, что такого!) и случайно выдрав с мясом кран в ванной (починке не подлежал). Родители во время таких эскапад всегда ухитрялись мирно спать, более того, поутру мать отправилась в очередной тур по городам и весям братской Украины (и это после того, как узнала отцовский диагноз!). Перед тем, как отчалить, путешественница носилась по квартире в страшной панике, хватая то халат, то ночнушку (тут же их бросая и, что интересно, отнюдь не в чемодан) и кудахча на весь дом. Отец, лежа на диване в проходной комнате, громогласно выражал признательность Всевышнему: "Господи, благодарю тебя, что ты не сделал меня таким дураком, которому надо ехать к гу-цу-ла-ам!", - при этом "гуцулы" тянулись на гуцульский, как представлялось папику, манер.

Из всех своих домочадцев Триша терпела только батюшку - иначе давно бы бросила их к бесам, пусть сами выкручиваются. Но что он без нее в этом бедламе будет делать? И что она будет делать без своего героического папашки?

С маманей ее отношения разлезлись еще в переходном возрасте. Вот подружке Вике в этом смысле повезло, и Триша отчаянно ей завидовала, но и любила тоже отчаянно, звала Викуньей и в свои семнадцать лет дня без нее не могла прожить. Вообще-то, викунья - это лама из семейства верблюдовых, но Вика не обижалась, когда ее так называли, даже гордилась. Во-первых, симпатичная она, лама-викунья: глазки, ушки... Во-вторых, это священное животное инков. Они сгоняли викуний в стада, состригали шерсть и выделывали из нее наряды для своей знати - так объясняла Вика. "Ну и что за восторг быть состриженной, хоть и древними индейцами?", - думала тогда Триша. Однако даже слово "инки" приводило Вику в экстаз. Инки... Вона куда Викунья метила! А еще она говорила, что шерсть викуньи - самая редкая и дорогая в мире.

Так вот, Викунья и ее мать были как две сверстницы-подружки. Только представить себе: в четырнадцать лет, влюбившись в мальчика постарше, Викунья ездила к нему в армию в соседнюю область, причем вся поездка организовывалась мамой. Она инструктировала Вику, как и что, провожала, сажала на автобус. Потом встречала. "Я бы рехнулась в подобной ситуации, - думала потом Триша. - И что у мамани было в голове? В армию, четырнадцатилетнюю девочку...". Тем не менее, в жизни у Вики все складывалось хорошо: и тогда, и сейчас. Викунья обитала с мужем в Москве, держала свой одежный бизнес и регулярно связывалась с Тришей по "Скайпу", рассказывая ей про свои бизнес-успехи. В последнее время, правда, подружка стала совершать какие-то экстравагантные, на Тришин вкус, поступки. Появилась как-то на экране компа в платье цвета фуксии, сказала, что уходит в ресторан. "С мужем?", - уточнила Триша - муж маячил на заднем плане. Викунья хмыкнула и пренебрежительно махнула на него рукой: мол, еще чего! "С Владом, - кто такой Влад, она не уточнила. - А благоверный даже сам меня туда посылает, если обещаю ему бутерброд с икрой принести".

А ведь как все просто было в дни их юности... И любовь, и дружба казались такими яркими, сильными, очевидными. И вечными, конечно. Не подлежащими пересмотру. А еще Трише все-таки очень хотелось как-нибудь слизнуть форму отношений Викуньи и ее матери. Однажды попросила: пусть, мол, твоя мама поговорит с моей, посоветует ей, чтоб она обратила на меня внимание, пообщалась бы со мной хоть немного, поинтересовалась бы моей жизнью... Вика просьбу выполнила. Ее мама - тоже. Что тут началось! Железобетонный тон: "Будут еще тут всякие меня учить, как мне с моей собственной дочерью обращаться!". И - полное презрение бедной Трише. Та коллизия выучила ее очень хорошо: не расслабляться! Не вестись ни на доверительный тон, ни на слова о бескорыстной и вечной любви: "Я столько для тебя сделала!". Этому человеку никогда ни в чем нельзя было признаваться - запомнит, выкрутит по-своему и обязательно когда-нибудь ужалит, найдя местечко побольнее.

Стоило Трише уехать в командировку, как мать звонила на мобильник: "Ох. Не знаю, чем кормить отца и Робика. В доме абсолютно нет денег. Мы бы продали эту квартиру, купили бы меньшую. Тебе-то явно твоя комната не нужна, ты ж дома практически и не бываешь. Одна проблема: куда деть мебель?".

Кеша, зная Тришину ситуацию, говорил: "Никогда не встречал двух столь не похожих друг на друга людей. Особенно, если это мать и дочь". И еще: "Вас непоправимо разделяет отсутствие у нее и наличие у тебя такого качества, как ирония". Триша сказала тогда: "Она возненавидела меня за то, что я выросла". На этом их разговор по поводу дочерне-материнских страстей тогда прервался, у самого-то Иннокентия с его мамой отношения были полярно противоположными.

С возрастом мать как будто начисто утратила остатки своей человеческой сути: теперь интересовалась лишь работой органов тела - всех вместе (что, вообще-то, понятно: здоровье волнует каждого - пытается быть великодушной Триша) и по отдельности. Этот вот, самый, вроде бы, родной Трише человек теперь ежедневно рассказывает ей о различных проявлениях организма с озабоченностью и пристальным вниманием, достойными лучшего применения. По утрам для дочери, как для заинтересованного слушателя, тщательно проговаривается поведение собственных сердца, желудка, конечностей и тому подобного (больше всего Триша ненавидит слово "кишечник"). Кроме того, мать теперь и в других людях интересуют именно отдельные органы, как будто она - телевизионный или автомобильный мастер, с удовольствием копошащийся внутри ТВ-приемника или капота машины и обожающий об этом порассуждать.

Маманя говорит о своем теле, полностью идентифицируя себя с ним. У Триши иначе ("Я другая, я другая!" - медитация и самовнушение. А вдруг, не другая? Комплекс Электры, черт бы его побрал...). Жизнь ее личности и жизнь ее тела как-то резонируют между собой. Это трудно объяснить, но Триша думает, что когда она сама окончательно отделится от тела, для нее и наступит то самое, которое люди не любят называть по имени. Кеша по сему поводу сказал: "То ли конец пути, то ли начало снова. Чтобы произнести, нету такого слова".

...Когда-то, в далеком детстве, они с родителями поехали в лес за грибами. Тришу одели очень легко. Она была в резиновых сапожках и просидела в машине весь день. Закоченела так, что отогреваться пришлось целую ночь, причем самой - родителям было не до нее: друзья, продолжение "грибного" банкета. Пила пустой кипяток, кожа теплела, но внутри тело оставалось промерзшим, как будто за день, проведенный в машине, Тришины кости превратились в лед. Тогда-то, наверное, она и заработала себе пиелонефрит.

Но это-то - реальная болезнь. Мать же реальность всегда игнорировала, выдумывая для Триши несусветные недуги. Этой выдумщице могло придти в голову все, что угодно - культ здоровья у матери выражался своеобразно.

Однажды - в классе где-то третьем - Триша пожаловалась на головную боль (на свою голову, извините за каламбур). Мать решительно подала ей мужской клетчатый шарф: "Наверное, у тебя менингит! Завяжи лоб и иди в школу!". Триша, конечно, от рекомендованного способа лечения в ужасе отшатнулась, но матери идея сильно понравилась. Когда поняла, что Триша стоит "неколебимо, как Россия", придумала ход. Достала из аптечки нераспечатанный бинт и предложила: "Давай, голову бинтом замотаем!". Триша представила, как на нее будут смотреть одноклассники: "Как на раненного в боях командира!", - и с удовольствием согласилась. В школе, действительно, все участливо спрашивали, что с ней такое случилось (она скромно отвечала: "Ничего особенного. Просто менингит"), учительница несколько раз порывалась отправить Тришу домой, но она, проявляя, в общем-то, не лучшие свои качества - гордость и упертость - домой идти отказывалась до самого конца занятий. Потом в класс за ней зашел отец и аж завопил от страха, увидев обмотанную бинтом Тришину голову: "Господи, что это с тобой?". А дочка - опять про менингит. "Бред и чушь!", - бросил отец в сердцах (всегдашнее добродушное наплевательство оставило его на минуту) и стал Тришу наконец-то разматывать. Под бинтом лоб ужасно чесался, и она пришла домой с взъерошенными бровями и царапинами на лбу, нанесенными с помощью не стриженных ногтей. Что отец говорил потом матери, Триша не уяснила, но вряд ли что-то хорошее. А историю с менингитом с тех пор держала в уме как противоядие от того, чтоб принимать материнские эскапады всерьез и всерьез же на нее обижаться. Ну больной же человек, что с него возьмешь?


...Трише очень понравились апартаменты Пиджака. Ее-то собственная семейка в квартире - как зерна в гранате (если б еще и похожи между собой так же были). "А у вас, а здеся...", - как говаривал в смешном старом фильме персонаж Аркадия Райкина. "А вы один живете?", - уважительно спросила хозяина Триша. И тут же спохватилась: "Я в том смысле, что просторно у вас тут...". "Пока один", - многозначительно протянул Пиджак, загадочно, как ему, наверное, казалось, глядя на Тришу. И Триша сразу смекнула, что почем. Да... Не рассчитала она силу своего обаяния. Надо было сразу почетче определить позицию в их отношениях. Исключительно - фотограф и герой.

Они спустились в гостиную, где их поджидал накрытый для чаепития стол. Триша бросила туда отчаянный взгляд: печенье, бисквиты, рулетики какие-то обалденные, - но наотрез отказалась пользоваться гостеприимством и расслабляться: "У нас график". Теперь уже она стала водить Пиджака по комнатам и этажам, сажать его то там, то здесь ("А вот если на тренажере? А вот так, под торшером, в руках - наш журнальчик?"), заставляла принимать позу то такую, то сякую ("Трубку курите? То, что надо! Нога на ногу, это же отдых! А теперь - работа, взгляд сосредоточенный, ручку возьмите!"), пока, наконец, хорошо накануне поддавший Вадик не уронил светодиодную лампу, которая, по счастливому стечению обстоятельств, не разбилась, а быстренько укатилась под стол. Осветитель охнул и полез за лампой, хотя еще секунд тридцать перед этим меланхолически раздумывал, стоит ли ему принимать такую рискованную позу и вставать на четвереньки. Мало ли что.

Триша и Пиджак прыснули одновременно, просекая все боренья Вадика - профессиональные с физиологическими. "А что, он даже ничего, когда не выпендривается, - подумала Триша, - ямочки такие симпатичные на щеках". Как будто услышав ее мысли, Пиджак взял Тришу за руку. "Послушайте, Патриция, - в устах Пиджака это звучала очень торжественно, и впрямь по-римски: патриции и плебеи! Плебеем здесь, очевидно, был несчастный Вадик, Тришу хозяин апартаментов явно приблизил к себе, к патрициям то есть. - Понимаете, у меня книжка выходит, очередная". Триша молчала, не желая выказывать и малейшего одобрения. Уж в чем в чем, а в неискренности Тришу вряд ли кто-либо мог заподозрить. Руку, она, естественно, тут же высвободила и спрятала за спину. "Ну-у, я стихи пишу, - тут Пиджак едва не зарделся, как маленький, но взял себя в руки. - Так вот, у меня все время фотографии требуют - черно-белые почему-то, портреты для книжек. И разные чтоб были. Не могла бы ты... Не могли бы вы... Тьфу, черт, Патриция, я прошу вас сделать для меня несколько фотографий. Вы профессионал, я заказываю вам работу", - тут Борис Александрович перешел на свойственный ему решительный тон, и внезапная робость, видимо, его оставила. Товар-деньги-товар, как говорится. Поэзия, конечно, не товар, боже упаси, мы тоже не в Америках каких учились, знаем и Ахматову, и Пастернака с Мандельштамом. Ну а фотографировать - это труд, который должен оплачиваться, к тому же, оплачиваться неслабо, потому что непрофессионалов возле себя мы не держим, а профессионалы достойны оплаты высокой. Этот как бы внутренний монолог Пиджака у Триши в уме прокручивался, когда хозяин держал тронную речь.

Триша медлила, потому что лишний раз подзаработать она никогда не отказывалась, но опасность в такой ситуации ощущалась бы человеком и более толстокожим. Это ж явное предложение отношений совершенно не производственных! "Я подумаю, ладно? И позвоню вам, - теперь уже Триша протянула Борису Александровичу руку, пожала ее даже с чувством и потащила за собой к выходу вылезшего из-под стола бледного Вадика. На ходу повернулась и еще раз сказала: "Я позвоню вам!".


Кеша. Инал

Вот мысль: судьба-рыбак относится к нам, как к рыбам: то за жабры схватит, то на хвост наступит. Хотя он у нас может быть как раз и не рыбий - обезьяний, коровий, волчий. Когда-то мама научила меня такой игре: каждому, сказала, человеку надо мысленно приставить тот или иной хвостик, и который из них подойдет, таков и сам человек - поросенок, лиса, кролик, медведь. Однажды в институте мы сыграли в эту игру, и от девушек я получил хвост тушканчика, а от мужиков - ягуара. Мол, мягкий ты, Иннокентий, человек, но зубы и когти у тебя имеются. Я был странно польщен этой ерундой - ну не образом же тушканчика мне гордиться! Девушки меня очень смутили.

А нынче хвост мне вообще по штату положен. Я ведь теперь Минотавр, у него, наверное, должен быть хвост. Или нет? Я вспомнил, что изображение Минотавра в какой-то детской книжке обладало самым что ни на есть замечательным бычьим хвостом. А Борян как-то такого не предусмотрел. Голова имеется, и сегодня я ее уже опробовал, а вот хвост отсутствует.

Первый бой "тираннозавра с единорогом", то бишь с Минотавром, прошел для моего партнера по рингу блестяще. Партнером этим стал двенадцатилетний мальчик, которому подвыпивший папа оплатил сразу два боя. Герой должен был победить Минотавра с помощью хитрого устройства (прекрасно обойдемся и без нити Ариадны): длинной палки, оба конца которой заканчивались мягкими подушками цилиндрической формы. А весь фокус в том, что этими колотушками надо лупить друг друга, сбивая с мягких невысоких постаментиков. Силы были явно не равны, поэтому Минотавру пришлось отчаянно поддаваться, но так, чтобы его стараний не заметили ни герой, ни зрители.

Заскочив в нашу палатку и стащив с головы Минотаврово рыло с рогами, я утер пот: уф! Начало положено. Не думал, честно говоря, что у меня получится так ловко, но мне было, чем гордиться: проиграл я виртуозно, а потом поверженный Минотавр совершенно натурально бесновался и крутил бычьей головой, зрители хлопали, а мальчик потрясал в воздухе подушечной палкой.

Вот утром, с обезьяной, мне было гораздо сложнее: поймать ее и отшлепать за то, что бросает в хорошего человека камнями? Или бежать с поля боя, заранее сдаваясь на милость победителя? А может, самому в нее чем-нибудь потяжелее бросить, будет знать, как задираться! Я выбрал четвертый путь: миролюбиво протянул обезьяне закусочную абрикосину: "На, не дерись!". С чувством собственного достоинства обезьяна приблизилась ко мне, взяла угощение и с не меньшим достоинством удалилась за валуны, а я подумал, что наша знаковая с обезьяной встреча произошла, наверное, к каким-то смешным событиям в моей жизни. На правах Минотавра я собирался присутствовать в Инале весь июль, и не возражал бы повеселиться в свободное от Минотавровой работы время. Забегая вперед, скажу, что события меня ожидали, однако отнюдь не смешные, и насчет веселья - это было капитальное заблуждение.

Вообще-то, я давно просек - интуиция работала у меня что надо, но только на короткие дистанции, на предсказание исхода сиюминутной ситуации. Длительные прогнозы мне не давались, хоть убей. Я все время ошибался.

Свою обезьяну я встретил следующим утром. Она мирно сидела на плече у пляжного фотографа, который, как и любой уважающий себя пляжный фотограф, важно расхаживал по бережку, зазывая потенциальных клиентов:

- Господа, милости просим фотографироваться! Куки, покажи, как нужно позировать фотографу!

"Ага, значит, это Куки!", - понял я и подошел к ее хозяину, намереваясь завести приятную беседу и, конечно же, наябедничать на свою обидчицу. Тем временем Куки, все в том же красном кафтанчике, но уже в штанишках - небесно-голубых, с кокетливыми кружавчиками - принимала картинные позы, жеманясь совершенно по-человечески, то есть по-женски (да простят меня феминистки!).

- Приветствую! - сказал фотограф и, приподняв за козырек выгоревшую красную бейсболку, старомодно расшаркался. Выглядело это все без тени иронии. Хозяин Куки был коренастым мускулистым дядькой с веселыми глазами и небритой физиономией. Впрочем, отвращения он у меня не вызвал, это был бич - бывший интеллигентный человек, но с крутым "Никоном" на груди. - Каким образом хотите запечатлеться? Лежа, сидя, стоя? С Куки? А у нас еще питон есть, он тут, рядом, с моим напарником по берегу ходит ("Питон ходит!", - подумал я), не желаете с питоном сфотографироваться?

- Да нет... - я засмущался, потому что видел, как гаснет радость на лице фотографа: вероятно, народ не сильно стремился запечатлеваться с питоном наперевес или с Куки на плечах, теперь у каждого есть свои средства запечатления, а я невольно обнадежил профессионала: первый за сегодняшний день клиент. - Понимаете, я с вашей обезьянкой вчера познакомился, прямо тут, на пляже, только рано утром. Как приехал, так прямо с автобуса и прибежал сюда. А она камнями бросаться стала...

- Так вы на нее пожаловаться решили? - надменно спросил мастер фотосъемки, явно собираясь дать отпор всякому, кто посягнет на честное имя его верного друга и соратника.

- Да что вы! - засмеялся я. - Мы с ней подружились в конце концов, вот я и подошел новую знакомую поприветствовать!

- Ну, это другое дело! - обрадовался хозяин обезьянки. - Мы с моей Куки знаешь, как - не разлей вода, вот штука-то какая! Мы с ней столько дел вместе натворили! Она у меня молодец! Анатолий! - вдруг сказал он и протянул мне руку.

- Иннокентий! - протянул я свою. - Я тут Минотавром подрабатываю, на площадке, где рестораны.

- О, видел, видел вчера твои сражения! - сразу врубился Анатолий. - Голова - будь здоров, какая голова!

Тут моего нового знакомого отвлекли - пышнотелая красотка в розовом бикини пожелала сфотографироваться, лежа в волнах еще довольно чистого моря.

- Ну, привет! - махнул мне рукой фотограф. - Вечером увидимся, мы там рядом всегда кружимся...

Я развернулся и пошел по берегу, подыскивая себе место почище и поспокойнее, хотя вся эта летняя суета нисколько меня не раздражала, а, наоборот, казалась бесконечно милой, полной жизни, полной ассоциаций на что-то безвозвратно потерянное и, в то же время, оставшееся со мной навсегда. Такой узнаваемой казалась деловитость располневших мам, которые сначала выравнивают на камушках пеструю подстилку (раньше это были покрывальца с диванов, изношенные до пушистой мягкости фланели, сейчас - специальные пляжные коврики, которые задолго до летнего отпуска покупают в супермаркетах, предвкушая нескорую поездку к морю), потом меж камней устраивают понадежнее разноцветный зонтик и тут же шлепают по голой попе непослушного сынка или дочку, рвущихся к воде, а завтрак-то еще не съеден! Мамы так торопились к морю, ведь до двенадцати, до "прямых солнечных лучей, очень вредных для детского организма", нужно успеть уйти с пляжа. И вот, достаются пластиковые коробочки с разноцветными крышечками, разворачиваются сверточки, дети есть решительно не хотят... Все, как и раньше (сверточки, правда, тогда из газеток были, а баночки - исключительно стеклянные), вроде и не случилось этого тридцатника, и я не в Инале, а в моей Евпатории. И там навстречу попадались такие же чертики, измазанные лиманной грязью до корней волос, и... Стоп, а здесь-то эти гоблины как оказались? Вроде, поблизости нет никаких лиманов, и сине-зеленые монстры взялись непонятно откуда...


Триша. Ламанзанск

Никому она, конечно, не позвонила, не до того было: отца устраивала в больницу, маманя еще не вернулась из поездки, брательника пришлось вызволять из вытрезвиловки (позору с ним, господи боже мой, не оберешься!), и он тут же исчез в неизвестном направлении. Помимо всего этого, никто не отменял рабочих дней с беготней по "объектам".

Вечером Триша пришла в пустой дом и изумилась необыкновенной тишине, там царившей. То есть, обычно их квартира представляла собой маленькую Гоморру или действие итальянского фильма в жанре "неореализм", но, обезлюдев, стала похожа на стойбище, в спешном порядке покинутое теми, кто недолго это стойбище населял. Проходная "большая" комната была средоточием хаоса: носки мешались с мужскими журналами, обрывки бумажек на полу, мебель стоит кособоко, в вазах - засохшие цветы...

Триша грустно поплелась за веником и шваброй. Нет, пожалуй, побыть немного одной - это мысль. Для начала - выпьем кофе. А еще лучше - сухого вина! Подаренная одним из "героев номера" красивая бутылка припрятана в книжном шкафу - за собранием сочинений Довлатова. Это безопасно. Брательник сроду книг в руки не брал, как, впрочем, и маман, отец тоже перестал интересоваться литературой с тех пор, как умер его друг - "местный писатель" (так их ядовито называли местные неписатели).

Что-то в отце тогда щелкнуло, переклинило. А ведь Триша была уверена, что они с дядей Адей вот так вот и будут вместе потихоньку стариться, слегка выпивать, спорить о политике и цитировать друг другу любимых поэтов. Себя в том числе. Но получилось совсем по-другому. Друзья расплевались всерьез, и со временем оказалось, что навсегда - дядя Адя умер от инсульта через пару лет после ссоры.

Раньше они только и делали, что встречались, читали друг другу стихи - свои и чужие, друг-прозаик приносил отшлепанные на машинке полемические статейки, которые важно оглашал - в том числе и для Триши, если она под руку попадалась. Триша терпеть не могла чтения вслух, предпочитала по мере возможности уединяться и утыкаться во что-то свое любимое. Но тут ей самообладание отказывало, и она оставалась в отцовской комнате слушать дядю Адю, преувеличенно восторгаясь его стилем и остротой написанного. Дядю Адю Триша любила и по-настоящему горевала, когда у него с отцом разладились отношения. Все произошло в момент спора по поводу событий на Кавказе. Отец был настроен пацифистски, суровый военный дядя Адя - воинственно. Он предлагал разбомбить их там всех до последнего младенца. Гуманист-папа психанул на такое предложение, они обложили друг друга умелым матом и разошлись до гробовой доски. В буквальном смысле этого слова. Подумать только, люди продружили сорок лет и рассорились из-за того, что ни один из них не был способен изменить! Триша подозревала, что повлиять на те события не мог вообще никто - пассионариям кружила головы стихия, солнечная активность, эра Водолея или какая другая чертовщина, но только не человеческая воля, пусть и железная воля сильных мира сего.

Триша сидела на кухне среди немытой посуды и луковой шелухи, осторожно потягивая слабенькое винцо из чашки, разрисованной рыбьими скелетиками и довольными котами, держащими такие же скелетики во рту. Чашку эту ей подарил на Восьмое марта Кеша "в знак бесконечного интереса и благоговения", как он выразился. Черт, роман у них какой-то странный - ни шатко ни валко все продвигается. Ну не может же она, в конце концов, сама влезть к нему в постель! А приглашения, тем не менее, до сих пор не последовало. Триша знала, что у Иннокентия не так давно умерла мама, с которой он очень дружил, и списывала все его тормоза на это несчастье. "Но, в конце концов, не могу же я вот так ходить в вечных подростках и ждать каких-то чудес с неба. Хорошо, конечно, что товарный вид еще не утерян. Меня вон, намедни даже в ресторан на фотосессию пытались не пустить, хоть и с аппаратом шла наперевес, думали, несовершеннолетняя пытается просочиться, говорят: "Девушка, а вам сколько лет?". А мне уже двадцать пять, между прочим. Солидности, правда, ни на грош, потому что живу, как мотылек, залетевший на небеса: все вокруг мне чужое, хоть свободы валом. К тому же, холодно и дышать совершенно нечем. А дышат ли мотыльки, кстати?". Триша обожала задаваться ненужными вопросами и искать на них ответы. Она тут же полезла в Интернет и нашла много поэтических строчек про "дыхание мотыльков", но так и не узнала, дышат ли они все-таки или как-то иначе поглощают кислород. Ей вдруг стало скучно, и она даже вознамерилась продолжить уборку, но тут зазвонил телефон, и Триша обрадовалась, что ей можно еще какое-то время поболтаться по квартире без дела - в одной руке веник, в другой - телефонная трубка.

- Але! - ни по ее голосу, ни по выговору, ни по внешнему виду никогда нельзя было сказать - тяпнула Триша винца или нет. Тут ее мог бы выдать разве что запах, но по телефону, слава богу, запахи пока не научились передавать.

В трубке забасил знакомый голос, и Триша сообразила, что это Пиджак, не дождавшийся звонка, приглашает ее встретиться. "Ну вот еще, дулю тебе!", - подумала Триша. И в ту же секунду мстительно решила: "Пойду! Укатил ты, брат Иннокентий, на свои моря, оставил девушку одну, вот и получай пилюлю!".

- Но вот только ко мне нельзя, у меня дома родители, брат, - быстро сказала Триша. - К вам... Давайте лучше погуляем... Можно и на машине...

Однако, на Кешино счастье, на свиданку к Пиджаку попасть Трише было не суждено. Схватив такси и расслабленно поглядывая по сторонам, на одном из перекрестков она увидела знакомую фигуру, которая валялась на тротуаре, а ее лениво пинали два ханурика. Народ столь же лениво обтекал объекты - два вертикальных и один горизонтальный. Да кто бы сомневался, что лезть в разборки алкашей - желающих нэма. Пулей вылетев из машины и крикнув шоферу: "Подождите секундочку!", Триша съездила сумкой по черепушке одному из брательниковых кентов (что это были кенты, она ни секунды не сомневалась. Так обычно кончались все застолья Боба). Оба красавца удивленно посмотрели друг на друга - не на Тришу, - как по команде, развернулись и, ни слова не говоря, отправились по улице вверх, размахивая руками и неуверенно перебирая ногами, как будто только что сошли на берег после длительного морского путешествия. "Тьфу на вас!", - подумала Триша и стала поднимать Роберта (как раз для такого идиота имечко! Ну и шутник папаня! Патриция и Роберт. Опять-таки, тьфу! Впрочем, кто ж знал, что так получится, кто ж знал...). Брательник слабо сопротивлялся. Триша громко озвучила Кешину прибаутку: "И дел стекольных мастера к бутылке тянутся с утра". Это он сострил, когда впервые помогал ей волочить Роберта до дому до хаты. Так уж получилось - новый сотрудник журнала Иннокентий проходил мимо излюбленной брательниковой пивнушки и бросился к Трише на помощь, от которой она, естественно, не отказалась (причем выяснилось, что тащат они давнего Кешиного приятеля, вместе когда-то искусством увлекались, на пленэры ходили). Они доставили Роберта домой, уложили на кровать и, даже не думая раздевать и разувать это чудовище, - еще чего! - пошли на кухню пить чай (Триша тогда несколько раз повторила очень значительно: "Только ничему не удивляйтесь!"). Иннокентий ответил, что удивить его чем-либо трудно, не кисейная, чай, барышня, хотя все-таки несколько удивился, виду, естественно, не подав. Порядочек на кухоньке был ого-го какой.

Триша принялась разливать чай, хотя Кеша, как оказалось, предпочел бы кофе. "Помните, простой тест такой был на человеческий типаж: "Чай-кофе, кошка-собака, яблоко-груша, Пушкин-Лермонтов". Я - кофе, собака, груша, Лермонтов". "Не думайте, что хочу примазаться, но я - то же самое, только кофе в доме нет". Они рассмеялись, хотя им было вообще-то не до смеха. Брательник из комнаты тянул монотонно: "Явасвсехубьюникогдаяваснеубью", Кеша сказал, что побудет с Тришей, пока не придут родители.


...Народ все так же обтекал парочку - Тришу с Робертом подмышкой, - кидая на них теперь уже сочувственные взгляды. Такая, мол, молодая, а уже мучается с алкашом! Триша к подобным взглядам привыкла и откликаться сердцем на это сочувствие не собиралась. Она запихнула Роберта в такси (водитель тут же обеспокоился чистотой в салоне: "А он не того? Рыгать не начнет?") и сунула шоферу триста вместо ста: "Рули обратно!".

Триша вытянула практически бесчувственное брательниково тело из машины и повлекла к подъезду, но, не успев до него добраться, отпрянула - прямо перед их носом на тротуар вдруг вылетел бульдозер и врезался в стену дома так, что спасаемый и спасительница оказались в уголке между кирпичами и ножом машины. Триша в запале закричала: "Что ты такое творишь, негодяй?!". И вдруг увидела, как неуклюжий агрегат разворачивается и целит теперь уже точнехонько в них. Бульдозерист, судя по всему, просто промахнулся. И собирается теперь наверстать упущенное. Тогда они побежали. Как они улепетывали! Триша, спортивный ноль, вообще в жизни так не бегала. К тому же, она еще и Роберта за собой тащила - вцепилась в его руку, и он, мгновенно протрезвев, несся за сестрой, не отставая. От своего дома они учесали черт знает куда и, спрятавшись в чужом подъезде, мелко тряслись, глядя друг другу в лицо с немым вопросом: "Что это было?". Отдышались, поняли, что обманули смерть, освободились от нее на неопределенное время, и на Тришу вдруг нахлынуло обостренное ощущение жизни, захотелось прыгать и смеяться, как маленькой. Опять схватив Роберта за руку, Триша вывела его на улицу, где уже и близко не было никакой опасности. Ярко светило солнце. Ветерок шевелил листву на деревьях. И даже помятая братова физиономия вызвала у Триши волну такой безудержной любви - впору заплакать.

Домой они попали только часа через два - все ходили вокруг да около, пытаясь успокоиться. Маманя была уже дома, и на рассказ Триши (Роберт угрюмо молчал) отреагировала меланхолически, то есть никак. Ну мало ли что в жизни бывает. Только с неприязнью сказала, что дочери тут все время названивал какой-то мужик. "Ой, Борис! - вспомнила Триша. Но ни набирать номер, ни извиняться за неприход, ни проявляться любым другим способом у Триши не было никаких душевных сил. - А, завтра позвоню", - решила она и отправилась в свою комнату обдумывать случившееся.


Кеша. Инал

Чем концентрированнее кислота дня, тем сильнее она разъедает материю ночного покоя, расширяя и углубляя черные дыры отчаяния. И, вроде, ничего особенного в жизни не происходит, а вот поди ж ты... Иногда вообще тени прошлого нападают - как, к чему и почему - неясно, но вспоминается что-то из детства, и тебя раздирает просто в клочья. Сегодня всю ночь прокрутился, - аж простыня чуть ли не в жгут свилась. Сначала думал о том, каким странным образом приходится зарабатывать деньги. Минотавр... Кто-нибудь еще год назад предрек бы такое, ни за что бы не поверил. Но голод, как говорится, не тетка. Наверное, формально это пошло от семейных установок - сколько себя помню, родители экономили на чем угодно, только не на еде, однако в действительности все было круче. Призрак голода запечатлелся у нашего поколения в генах. Мы как будто самим своим организмом помнили скудность рациона 30-х-40-х, хотя родились в благодатное (как некоторым кажется) время застоя. И когда на улицу кто-то выносил кусок хлеба с маслом, густо посыпанный сахаром (по дороге во двор часть сахарного песка ссыпалась и на обратном пути хрустела под ногами), мы обычно все до единого провожали счастливчика завистливыми взглядами. Тут же слышалось: "Дай откусить!", но я никогда не клянчил. Мне мама не разрешала. Говорила, прямо как по Булгакову: "Никогда ничего не проси. Сохраняй чувство собственного достоинства". И самому выходить с хлебом не советовала. Считала, что это низкий класс: "У тебя начнут просить... На всех не хватит. Кто-то обидится... К тому же, кусать от одного куска - негигиенично". Мама меня иногда удивляла своими задвигами насчет санитарии-гигиены. Но железобетонно запрещать у нее не получалось, и тут же, чтоб меня утешить, она готовила мой любимый фруктовый суп - на самом деле, просто компот, в который мама добавляла рис. Моя же обязанность была - сбегать набрать фруктов в саду.

Сад - это отдельная песня, и кто его только придумал завести посреди города, в самом центре. Вишни, яблони, сливы, груши, орех, алыча... Это была наша детская стихия на протяжении долгих лет, пока мы не выросли, а сад не вырубили, потому что центр города - не место для садов. А место для строительства жилых домов, куда потом заселились граждане не последнего разбора. И даже призрак нашего сада, казалось, был уничтожен двумя пятиэтажками с улучшенной планировкой квартир, где в ванных комнатах - о чудо! - имелись окна.

К своему дому через эти дворы я пробирался теперь с отвращением - на лавках возле новеньких подъездов сидели препротивные (как мне казалось) старухи и с наслаждением обсуждали ширину моих брюк и длину моих волос. В стране бушевали тогда такие бури, а старухи были неизменны во все времена: их интересовало только это - ширина и длина, параметры, по которым они мерили все в своей и чужой жизни...

Так вот, о еде. В детстве самым моим любимым музыкальным произведением была песня из кинофильма "Там, где кончается асфальт", в которой меня потрясали слова: "Крепче за баранку держись, шофер". "За баранку"... Надо же, какую вкуснятину советовал водителю не выпускать из рук голос Олега Анофриева. То есть, можешь съесть, а можешь и не есть, но тогда уж - держись.

В книжках, по некой забавной гастрономической склонности, меня тоже интересовало прежде всего изображение еды. Я садился на диван с миской вяленой вишни (редко) или жареными семечками (чаще) и листал "Книгу о вкусной и здоровой пище", испытывая чуть ли не священный трепет при виде хрусталя, заполненного до краев красной и черной икрой, и серебра, охватывающего горлышки бутылок с шампанским... Вообще, если на страницах любой печатной продукции встречались рисунки каких-то вкусных вещей, книжка тут же оказывалась среди самых моих любимых. Например, бравурное повествование про детский дом, проиллюстрированное такой картинкой: веселые тетеньки в белых халатах и косынках тащат огромную емкость с конфетами, яблоками, апельсинами и всякой иной съедобной всячиной. Я решил, что детский дом - замечательная вещь, раз там случаются подобные пиршества...

И вот, по этой логике, я должен был со временем стать ресторатором или, по крайней мере, шеф-поваром. Но не стал. И даже готовить не слишком люблю. Теперь гастрономия интересует меня, скорее, с точки зрения познавательной и эстетической, чем гурманской. В любом случае, литературный редактор обязан быть в курсе, что такое, скажем, консоме профетроль.


Как странно, что в детстве мы любим совсем не то и боимся совсем не того, что надо любить и чего надо бояться по здравому размышлению. И находим объекты для любви и страха повсюду: на улице в подворотне, в сарае за метелками и граблями, на полках домашней библиотеки... Нередко эти полки становились для меня источником весьма сложных чувств - как-то я откопал там альбом "Литературная галерея" - шаржи и эпиграммы на известных советских писателей. Фолиант оказался занятным, рисунки в нем были смешные, позже возник интерес к творчеству авторов, которых я знал по портретам в книжке. Однако меня дико пугал там зубастый Леонид Ленч, который под рукой художника превратился в некоего монстра, готового сожрать зазевавшегося читателя, и я всегда старался перевернуть эту страницу побыстрее. В жизни Леонид Сергеевич наверняка был милейшим человеком, но холодок под ложечкой при виде книг Ленча возникал у меня чуть ли не до совершеннолетия.

Или вот еще: картинки в журнале "Нива". Они были тусклыми, бесцветными и очень страшными, потому что всегда изображали нечто абсолютно непонятное. То глаз в небе летает - взялся ниоткуда, не пришей - не пристебай, то еще большая ерунда. Ужас разъедал мою душу, но все равно я упорно рассматривал рисунки, даже не пытаясь понять, о чем пишут умные авторы, чьи тексты проиллюстрированы столь гнусным образом.

Со временем, как ни странно, я вознамерился стать именно художником. Мама хвалила мои детские рисунки, а она была для меня, ясно, непререкаемым авторитетом. Я ей поверил. Я стал рисовать с натуры. Я завел себе толстый блокнот, куда молниеносно заносил все интересное, что попадалось мне на глаза. В моем альбомчике сосредоточились время и пространство. У меня изменился угол зрения. Я становился свидетелем таких жанровых сценок, на которые раньше не обращал внимания. Я стал переживать жизнь, стараниями мамы мне устроили выставку во Дворце детского творчества, и об этом в городской газете даже опубликовали материал под названием "Искусство переживать жизнь". Но потом все как-то сошло на нет. Я увлекся другим - музыкой, литературой. И поступил в Литературный институт.


Триша. Ламанзанск

Триша проснулась ночью от какой-то неясной тоски. "Будьдозер", - вспомнилось тут же. Встала, прошлепала на кухню. Открыла холодильник (по странному желанию мамочки он был розового цвета, искали такую редкость довольно долго), покопалась на полках. Достала кастрюлю с супом (рассольник - то, что надо), не опасаясь разбудить родственничков, шваркнула ее на плиту. В этот раз любимое Тришино яство получилась довольно противным (петрушка, что ли, не та?), но она все равно разогрела его и налила в свою старинную детскую тарелку. По дну ее бежали, взявшись за руки, кукла и клоун, и их надо было спасать из рассольника. Триша задумчиво доскребла суп до последней крупинки и поставила тарелку в раковину. Посидела немного, глядя на грязные разводы по всему холодильнику. Отыскала в шкафу новую губку - розовую, в цвет мамочкиного приобретения, - намочила, все так же задумчиво стала тереть. Без какого-нибудь пемолюкса поверхность оттираться не хотела, и Триша бросила это дело. Пошла, станцевала шейк в туалете и вернулась за шкаф в свой закуток, чтобы продолжить размышлять о дневном наезде.

Она почему-то еще раньше отмела версии случайности и братовых разборок. Триша была уверена - целились именно в нее, но с чего бы это - туман и темный лес. Она не могла нащупать ни одного более-менее стоящего резона. Великая и неутоленная чья-то страсть? Смешно. Даже если это так (Триша мысленно приосанилась), сейчас за подобное не убивают. Кстати, и предложений по утолению никаких не поступало (кроме, разве что, Бориса Александровича. Но он-то был еще не в курсе, что с Тришей им целоваться не придется - по крайней мере, вчера не пришлось). Деньги? Но, бог ты мой, какие у Триши деньги? Жалованье провинциального фотографа в провинциальном же журнальчике. Долгов она не делала принципиально. Взаймы давать было нечего, даже если и просили. Половина зарплаты уходила на оплату квартиры, так уж получилось, что это вменялось Трише в обязанность. Мать говорила, что у нее есть работающие дети (ха-ха, особенно Роберт), и она не обязана свою пенсию тратить на коммуналку. Роберту все было по барабану, отец в этом смысле мало чем от него отличался.

Месть? Но за что Трише можно мстить? Что она такого сделала? Наверное, стоит перебрать в памяти все свои неблагородные поступки. Почему-то вспомнилось, как ее, шестилетнюю, взяла с собой в магазин "Детский мир" мамина знакомая генеральша. Зачем ей это понадобилось, Триша не помнила, как и то, почему она сама увязалась за чужим, в общем-то, человеком. Мысленная картинка возникла в голове с того момента, когда генеральша остановилась возле прилавка с новогодними игрушками. Для Триши она высмотрела две обсыпанные блестяшками снежинки с глиняными мордочками, горельефом выступавшими с витиевато вырезанных картонок. Себе мадам решила купить пару желтых прозрачных шаров, у которых имелись плоские головы и маленькие ручки, сложенные на толстых животах. "Принц Лимон из "Чиполлино"!", - Триша тогда с восторгом поняла, что жить без этих цитрусовых не может, и, ужасно стесняясь и краснея, слишком громко от смущения выкрикнула: "И мне таких нужно!". Генеральша, наверное, была неприятно поражена - Тришу она знала как девочку воспитанную и умеющую держать себя в руках. Но двух Лимонов приобрела и для Триши.

Она отлично помнила тогдашний свой коктейль чувств: стыд, удовольствие, досада на себя, неуемная радость от утоления острого желания... И вот, Лимоны уже давно превратились в пыль, мадам сто лет как в могиле, а Тришу до сих пор как током шибает при мысли о тех событиях. Не справилась с желанием! А ведь должна была...

Не прощала себе Триша и еще кое-что, связанное с этим фантомом из прошлого: однажды она за каким-то чертом увела за ворота генеральского внука Павлика, и подруга матери кричала на нее тогда прямо при всех: "Самоволка!". Срамотища, право слово! А Павлик потом вырос, мадам отписала ему квартиру, и, когда померла, он выгнал оттуда генеральшину дочку с мужем, переехавших из Прибалтики, то есть, свою родную тетю - прямую, в общем-то, наследницу и законную владелицу жилплощади. Семье пришлось убираться из города восвояси...

Но если - предположим в порядке бреда - за просьбу ребенка купить ему новогоднюю игрушку убивать через двадцать лет, да еще руками потомков... Триша засмеялась. Ну вот и исправила сама себе настроение, ура!

Больше ничего путного на ум не приходило. Триша решила связаться каким-то образом с другом Иннокентием, рассказать ему про дневную драму и попросить совета - что, интересно, делают в таких случаях грамотные люди? Выбрасывают все это из головы? Нанимают детектива? Заявляют в милицию? Сами бегают по городу в поисках злоумышленников? Да так только в сериалах бывает. Не хотела Триша возвращаться к инциденту даже мысленно, а вот с Кешей поговорить не мешало бы.

Ей всегда было любопытно: как далеко может зайти человек в понимании других людей? Трише казалось, что Кеша, например, очень многое про них понимает. Он только раскрывает рот, а она уже сидит напротив и слушает. Например, ее друг говорит: "Никто не хочет по-настоящему вернуться в юность, все хотят возвратить только ее внешние признаки". И Триша радостно кивает: "Да-да, именно так!". Как будто в ее двадцать пять можно всерьез об этом думать. Но Кеше она просто верит априори. Стоит ему возмущенно вопросить: "Кто-нибудь способен мне объяснить, почему в рекламе женской бритвы "Винус" тетки бреют себе колени? Никогда не встречал женщин с волосатыми коленями", и Триша смеется, говорит, что "тебе повезло", но целый день повторяет этот вопрос всем и каждому. А как-то Кеша высказался по поводу одной известной певицы: "За одну только строчку "Я знаю все твои трещинки" готов ее убить", и Триша девушку тут же разлюбила. Совершенно и навсегда. Кеша над Тришей посмеивался: "Ну, ты у нас такая - если уж вычеркиваешь человека из своей жизни, то совершенно и навсегда. Изменить что-либо уже невозможно".


Кеша. Инал

Женщины делятся на две категории: женщины-кошки и женщины-козы. Вот только не надо тут о мужском шовинизме, это совсем не то. Если хотите, мужчины тоже делятся на..., правда, эту мысль я еще не додумал. Так вот. Та, что ходит мягко, предпочитая кроссовки, тапочки, мокасины, башмачки... что там еще? - это кошка. И характер соответствующий. Более гибкий, но более закрытый. Женщина-коза (та, что стучит каблуками - аж за три квартала слышно) прямолинейна, женственна, поведение зависит от степени ума. Козы-дуры абсолютно невыносимы. Умные козы выбиваются в начальницы разной степени ответственности.

В таком делении нет ничего обидного, чисто условные типажи, для собственного пользования - чтоб не влететь случайно в историю: кошки мне нравятся, козы - нет. Мой школьный товарищ, медик Андрей рассказывал, как его начальница из местного министерства соцзащиты требовала от своих подчиненных-женщин появления на работе исключительно в лодочках, мотивируя это тем, что "мы должны, проходя по коридору, стучать каблуками! Мы же женщины!". Странно... А вот Триша ходит в ботиночках - маленьких таких, красненьких, замшевых...

Той же соцзащитнице принадлежит еще одна сакраментальная фраза. Стоя у зеркала в пушистой белой шубке, вероятно, неимоверно дорогой, прихорашиваясь и вертясь довольно резво, несмотря на внушительные объемы, тетенька тянет томным голосом (проводя для моего приятеля предварительную беседу перед тем, как ему приступить к работе): "Ну что я тебе могу сказать? Всем, безусловно, не поможешь...". Типа, напрягаться здесь не стоит, себе дороже. Когда Андрей процитировал мне слова своей начальницы, я подумал: "Да, наверное, это истинная правда, всем не поможешь, и все-таки человек с такими установками не должен занимать подобное кресло". Кстати, мой одноклассник с ней так и не сработался. Но, естественно, уволили Андрея, а не эту народную заступницу.

Сдается мне, определение "очаровательная" к такой женщине применить было бы невозможно... К козам вообще присобачить его трудно, несмотря на все их ухищрения. В буквальном смысле очаровательной может быть только кошка, а коза - красивой, прекрасной, умной, холодной, страстной, стильной, сильной - какой угодно, только не очаровательной.

Потом я как-то встретил Андрея - респектабельного, дорого одетого, чуть ли не с тросточкой. Изумился: неужто вернулся под сень родных лип и принял условия игры тетки в белой шубе? Мой приятель сказал: "Ха-ха, бери выше". Он теперь - домашний врач у нашего Бори, который платит ему - зашибись. А не боишься, говорю. Мало ли что... Здоровье нынче у всех хрупкое, олигарх-Боря - не исключение. К тому же, вероятно, излишества всякие себе позволяет, денег-то валом. Вдруг пошатнет себе здоровьичко какими-нибудь фондю или суши, а ты потом отвечай. Андрей хмыкнул: "Дорогой друг Кеша, жить вообще вредно, от этого умирают!" и пошел себе по своим делам, вероятно, считая, что я позавидовал ему лютой завистью. Эх, а такой был наш, правильный человек!

Я тогда решил с собой разобраться: а вдруг и правда просто завидую тем, кто сумел устроиться в этой жизни, в этом времени (которое под лозунгом: "За базар ответишь!")? Однако Борис и меня соблазнял работой на него. Андрею - медицинскую предложил, мне - литературную. Что ж я к нему не пошел? И ничего! И попахал бы! И попереписывал бы магната, и сделал бы ему имя на ниве нашей изящной словесности. Но не стал ведь почему-то париться, чистоплюй... Так я понял, что, с одной стороны, презрения к зарабатыванию денег во мне все-таки нет, и никого-то я не осуждаю, но, с другой стороны, сам почему-то предпочитаю если и трудиться, то в местах более нейтральных, а не там, где надо угодить напрямую боссу, где бабки он вынимает из своего собственного кармана и лично кладет тебе в руку.

И я отправился тогда в газету, редактировать убогие материалы местных журналюг. Попадались мне там тексты не только штатных мастеров пера. Один дедок, весьма ратующий за возрождение в стране сельскохозяйственной отрасти, болеющий, как он сказал, за нее душой, принес мне в редакцию статью, где встречались столь замечательные фразы, что, кажется, я сохраню их в памяти навечно: "Если будет такое отношение к аграрам, то мы забудем свою гречку и свое просо"; "Я являюсь наследником пая"; "Лобное место должно исследовать взаимодействие с властью"; "Литгазета" рассматривает свое бывшее прошлое"; "Нет профессионалов - и поэтому Пифагор тоже должен учить", ну, и так далее. Потом оказалось, что ранее дедок играл у нас роль ведущего журналиста области, писал на аграрные темы, и свое творчество он до сих пор весьма высоко ценит. Естественно, литредактор такому - как кость в горле, к тому же, по поводу подобных опусов я никогда не держал свое мнение в секрете, и "ведущему" об этом исправно докладывали.

Да, язык нашего брата, вербального интеллигента, хоть булавкой пришпиливай. Доведет - если и не до Киева, то до вражды со всем миром - точно. Я честно выполнял свои трудовые обязанности, переписывая графоманов от журналистики, и то с одним, бывало, разругаешься, то со вторым, то с третьим.

Однажды завернул материал местной знаменитости под заковыристой фамилией Постылов-Иринич и получил себе на всю жизнь полноценного врага, кстати, весьма опасного. Знаменитость-то непростой оказалась. Впрочем, тут лучше по порядку.

Есть у меня, как и у любого редактора, свои маленькие стилистические слабости - я, например, совершенно не выношу в текстах зрелых людей пубертатную восторженность и не подтверждаемые фактажом эмоциональные всплески. Кроме насмешки, у меня это ничего не вызывает: ах, ах, ах, какой человек! Умный, красивый и старушек через улицу переводит! Ну напиши ты подробненько - что за старушки, какого цвета у них горошек на платье (цветочек, полосочка, клеточка, елочка, искорка), каким образом оказалось так, что переводить через дорогу их вынуждены незнакомые молодые люди (немолодые, нелюди), какие у этих людей занятия помимо перевода старушек через дорогу (тропинку, буерак, овраг, ручей, реку, море, океан). С какой это радости я должен верить тебе на слово, гений ты наш?

Но у Постылова-Иринича розовые слюни и сопли (пардон за неаппетитный образ) были развезены по странице, как ни у кого другого. Несчастные сироты из детдома превратились в преотвратно елейном постыловском материале в каких-то ангелоподобных существ, буквально летающих над местом своего проживания и при этом нежно курлыкающих. Жуть! Конечно, сентиментальность и "романтизьм" можно было бы в тексте кое-как локализовать, но там, ко всему прочему, и рационального зерна не случилось - выбивание слезы из читателя, и все тут. Вот я статью и отфутболил.

Вероятно, Постылов такое дело запомнил накрепко, потому что дальнейшие наши с ним встречи не принесли мне, мягко выражаясь, никакого удовольствия. Для начала главреду поступил звонок "оттуда" с предложением прищучить человека, публично ругающего партию власти. Фамилия злодея была названа. Та же самая стояла в моем паспорте. Главный вызвал меня на ковер и стал докапываться весьма въедливо - что, где и когда я написал насчет любимого новообразования. Я был бы рад, по-настоящему рад помочь начальству, но, к сожалению, вспомнить собственные плохие поступки на эту тему мне не удалось. Мысленно перебирая свои вредоносные дела, я понимал: все не то. Главному от меня нужно другое - номер газеты или журнала, где я высказался столь роковым для себя и для него образом. Ну, в крайнем случае, можно было бы покаяться по поводу выхода на главную площадь города и публичного чтения гнусных стишков (знали за мной сей грешок), что-то типа: "Я посмотрел на государство - ведь это полное бездарство" или "Мертвее чина только мертвечина". Но и такого я себе не напозволял, разве что по пьянке кому подобные рифмованные изыски предъявил. Почесав репу, я пошел собирать манатки - несмотря на отсутствие вины, главный выставил меня из редакции в два счета.

Тут же несчастника родной журнальчик и подобрал (повезло просто). Но месть кота Леопольда (Постылова) только набирала обороты. Он обещал (как меня информировали), что спокойно работать не даст мне нигде.

Позже в памяти всплыло, что первая наша с Постыловым встреча произошла гораздо раньше, чем мне поначалу помнилось. Еще в студенческую пору (да я и сам был тогда вполне зеленым, разве что репутация понимающего в стихах человека почему-то кралась за мной по пятам), он, оказывается, заходил ко мне домой, заносил свои стишки на погляд. Да, видно, погляд стихотворцу был нужен исключительно панегирический. А я сказал ему, что думал. "Виршидлы у тебя, - говорю, - а не стихи, как классик белорусской литературы Ян Барщевский подобные экзерсисы называл".

Во-о, откуда корни-то тянутся!..


...И какой смысл относиться к человеку плохо, если он об этом даже не подозревает? Но я всегда поступал именно так - на открытую вражду меня как-то не хватало, поэтому формальная вежливость стала моим кредо. А что у тебя там внутри творится - никому не важно, думал я. Мамин принцип "Все можно решить по-хорошему", честно говоря, мне в жизни много навредил. Это принцип женский, не мужской. Но пока я врубился в ситуацию, то уже неоднократно успел получить по морде самым банальным образом. Не с первого раза осознал. А когда осознал - стал нарываться сам. И стал одерживать победы одну за другой.

Обидели в моем классе умного хилого мальчика Юру (того самого Юру Рыбкина, который теперь филолог и фантаст). Ну а кого еще обижать? Не дурака же качка? Естественно, заступаться за хиляка желающих не было. И вот, неожиданно для себя (есть такой литературный прием: "Неожиданно для себя он услышал свой голос", так случилось и со мной) я подошел к обидчику, который был выше меня на голову и шире в плечах в два раза, взял так нежно пальцами за подбородок, даже не взял, а положил на подушечки пальцев мощную челюсть одноклассника и ласково вопросил: "Ну что, пойдем, поговорим?". Тут произошло традиционное чудо, и обидчик, конечно же, залепетал: "А я что, я ничего!". Но защитник сирых и убогих к такому чуду готов не был, поэтому для него все оказалось внове и триумфально. После этой истории меня в школе - опять-таки, естественно, - зауважали.


...Анатолий пришел в мое убежище после нашего - практически общего - рабочего вечера (не дня). Нащелкав бои Минотавра с подростками, он совал квитанции их родителям и говорил, что фотографии будут готовы завтра, приходите вечером на то же место. Почти все радовались за своих победителей и брали квитанции охотно, даже с благодарностью. Только один пузатый дядя зажал стольник и стал вопить, что, мол, обдирают здесь честных людей, как липок. Анатолий пожал плечами и миролюбиво отошел, броня крепка и танки наши быстры. Без такой брони с приморской публикой лучше и не пытаться взаимодействовать. Мне-то хорошо - надел своего Минотавра и перестал существовать как Иннокентий. Орите, топайте ногами, ругайтесь, оскорбляйте - древнегреческое чудовище все это с удовольствием скушает, потому что оно вообще питается такими вещами. Но стоило мне снять Минотаврову башку, как бытие опять наваливалось всей своей неподъемностью. Об этом я и сказал своему гостю - неплохо, мол, с таким головным убором - чувствуешь себя полностью защищенным от окружающей действительности. Анатолию иронически хмыкнул, сомневаясь в моих словах, но на голову сынка Пасифаи посмотрел с долей пиетета. Куки, верная соратница по борьбе за выживание, как будто перехватив взгляд хозяина, скакнула с его плеча поближе к изделию девушки Милы и стала теребить бычье ухо, вероятно, пытаясь отыскать там насекомых.

Оказалось, Анатолий явился в Инал, как и я, из Ламанзанска. Совпадение нам понравилось, мы сразу же обнаружили массу общих знакомых, да и "Таун" наш, конечно же, фотограф регулярно листал. И даже вспомнил Тришины фотки. И похвалил. Я немножко погордился своей подружкой и стал накрывать на стол. Анатолий приволок с собой две бутылки какого-то местного разливного вина, мутноватого, но очень, вроде бы, неплохого. Я расстелил на столике предусмотрительно привезенную с собой клееночку с незнакомыми мультфильмовыми героями - вот сервис наступил! Никаких тебе газеток и плавленых сырков в разлезающемся "золоте", откуда торчат засохшие бока традиционной алкашной закуси. Нет, теперь для выпивона даже скатерку организовать можно, да еще такую эстетичную, а в качестве закуски я разложил на пластиковых тарелках (опять-таки сервис!) колбасную нарезку из вакуумной упаковки и бутеры с сыром "Виола", который во времена моего детства был абсолютным дефицитом и остался для меня чем-то неимоверно прекрасным, деталью новой жизни - свободной, праведной и правильной. Куки я дал сливу, чтобы она оставила ухо Минотавра в покое, обезьяна с поражающей воображение скоростью сливу слопала и протянула сморщенную черную ручку за новой порцией пропитания. Сливы были куплены мной еще днем и именно для Куки, она это прекрасно понимала.

Потомившись немного в домике, стол мы все-таки перетащили на веранду (одно название. Так, площадочка метр на метр), и после первого же стакана гул и мельканье насекомых у тусклой лампочки нас перестали трогать. Несмотря на хрупкость, практически эфемерность казенного столика, Анатолий после передвига стал отдуваться:

 Сердчишко, черт, барахлит. Стенокардия, то да се. Вот штука-то какая.

Я понимающе присвистнул:

- Ну... Первый приступ стенокардии помнится как первый поцелуй, не так ли? -

- А ты почем знаешь, вроде, молодой? - удивился Анатолий. - Типа, рано тебе.

- Мама у меня от стенокардии умерла. Это ее фразочка. Рассказывала, как на переподготовке в Москве сидела на лекции, в аудитории на первом этаже. И вдруг в окно стала биться птица. Мамина новоприобретенная подружка, которая, как оказалось, была в курсе всего, что творилось и в нашем мире, и в параллельных, авторитетно сообщила, что птица бьется в окно к большому несчастью. В этот самый момент мама почувствовала, говорит, невыносимую боль, которая сковала ее от макушки до талии. Что делать, сердечница-неофит не знала, проявиться на лекции подобным образом стеснялась, поэтому принялась молиться, чтобы добрый боженька простил ее и дал еще немного пожить. Приступ отпустил минут через 20. С этого-то все началось. Думаю, тут я - невольно, конечно, - во многом ей поспособствовал. Она же поздно меня родила, после 40. Это не сильно полезно, наверное, для женщины в таком возрасте. Зато мне досталась совершенно безумная материнская любовь.

- Да... - уважительно протянул фотограф. Куки тем временем мирно дремала у него на коленях. - У меня-то это ясно, откуда взялось. Как говорила моя благоверная, в смысле, бывшая: "Слова Бутылкина, музыка Махоркина. Песня о партии". Причем уверяла, что своими глазами видела этот текст в отрывном календаре, и клянется, что авторы - на самом деле Бутылкин и Махоркин. И я ей верю. Вряд ли она могла такое придумать.

Мы еще долго трепались о том о сем. Выяснил я и про гуляющих по пляжу "гоблинов". Оказывается, мажутся отдыхающие размытой голубой глиной, вроде как целебной. Но размытой-то сточными водами, стекающими с баз... Приезжают домой, и прямиком - к кожнику на учет. Ох и дураки... Курортники, одним словом.

Когда я стал клевать носом, добрый Анатолий понял это сразу же. Он сам собрал всю посуду и остатки трапезы в пластиковый мешок (я по-маминому называл такие мешки "полиэтиленовыми") и отчалил, волоча сонную Куки на поводке. Я завалился спать, не подозревая, что это последняя моя спокойная ночь на ближайшие месяцы. А может, и навсегда...


Триша. Ламанзанск

Вот забавные бывают люди... Чем дольше живешь, тем чаще сталкиваешься с такими экземплярами, что просто глаз выпадает. Впрочем, чему удивляться? Нас-то, небось, уже шесть миллиардов на Земле. Разнообразие... А все-таки продолжаешь изумляться, если типаж впервые встречается. Покопаешься на полочках в голове, где хранятся человеческие лица, - нет, думаешь, точно - такого еще не было! Литературный редактор работает Минотавром. Миллионер пишет стихи.

Триша проснулась рано и сидела на кухне в гордом одиночестве - размышляла над важными проблемами бытия, попивая из недавно приобретенной чашки - красной в белый горошек - кофе со сливками. У Триши было совершенно извинительное пристрастие к ярким вещам (возможно, поэтому и пиджаки Пиджака ее ни капли не отвратили от их хозяина). Она любила разноцветные кружки, разноцветные пластиковые пакеты и разноцветные свечки - вполне подъемный для кавалеров набор, чтобы сделать ее по-настоящему счастливой. Борис Александрович, правда, отнесся иронично к таким сверхважным штукам, как кружки и пакеты - щелкая его для журнала и по привычке болтая, Триша выложила ему кое-что о своих интересах.

Вчера она все-таки позвонила своему новому знакомцу, чтобы извиниться. Причину отсутствия на свиданке решила не сообщать - пока, во всяком случае, потому что неясно, как состоятельные люди смотрят на такие вопросы. А вдруг он тут же решит это дело расследовать и бросит все силы на поимку угрожающих Трише людей? Или отмахнется? Обсмеет ее, как насчет свечек и пакетов, и она в свежеприобретенном поклоннике тут же разочаруется, теперь уж точно? Трише этого не хотелось бы - вот так сразу. Вчера вечером она ходила по комнате, прижав руки к груди, и раз за разом переживала события - в ушах звучал душераздирающий скрежет металла о кирпич, когда бульдозер врезался в здание, и урчащий звук мотора разворачивающейся консервной банки весом в 25 тонн. Именно в тот момент Триша сообразила, что бульдозер целит не куда-нибудь, а в них с Робертом, что машина выскочила на тротуар вовсе не случайно, а чтобы их размазать по стенке. Просто повезло, что ковш вошел в стену под углом - из этого угла они с ошалевшим и сразу же протрезвевшим брательником и сачканули, и погнали изо всех сил, куда глаза глядят.

Потом Триша усилием воли заставила себя переключиться на что-то другое, перестала метаться по комнате и решила перебить дурные воспоминания мыслями о глобальном, об общечеловеческом. "Я подумаю об этом завтра", - вспомнила неглупую девушку Скарлет из "Унесенных ветром" и легла спать.

А с утра вот уселась на кухне с намерением занять голову прицельно небытовыми мыслями. И странные типажи (от позитивных - к негативным) пришли Трише на ум не просто так. Совсем недавно у нее поменялось фотографическое начальство, и та самая Сабина, которая когда-то робко и скованно зашла в их фотостудию, попав туда исключительно по доброй воле самой Триши, теперь сильно гнула пальцы, чтоб выпендриться перед подчиненными. Больше всего на свете Триша не любила сталкиваться с теми, кто не умеет держать себя в руках и живет так, словно все ему обязаны, если же какой-то сбой - устраивает сцену. А все от глупости. Тут шурупать надо: "Юпитер в гневе, значит, он не прав", а кто не шурупает, тот и ведет себя как ребенок, в соответствии с желанием его левой задней ноги. Вообще, все человеческие пороки - от глупости. Даже жадность от нее. Ну подумай ты головой - не дороже ли тебе обойдется демонстрация этой своей жалкой черты? Еще любимый Кешин Довлатов говорил, что жадность - сродни кожной болезни - не смертельно, но противно.

Однако Триша, вообще-то, вовсе и не о жадности. Это бог с ним, это понятная слабость. А вот именно о каких-то таких странностях, которые заставляют вспоминать слова опять-таки Кешиной (вечно Иннокентий влезает в ее мысли со своими умностями!) литинститутской преподавательницы Мариэтты Омаровны Чудаковой: "Не заставляйте меня думать, что я нахожусь в сумасшедшем доме!". Тришина новая начальница Сабина (старая вышла замуж - на самом деле, она совсем не старая - и укатила в Москву. Все от нас в Москву удирают, сверкая пятками, но Триша считала себя упертой провинциалкой)... Итак, Сабина попыталась волевым порядком наладить у фотографов трудовую дисциплину, отменить питие на рабочем месте кофе и чая, а также устраивание себе перекуров, во время которых творческие работники журнала подолгу дымят на ступеньках офиса. Бог ты мой, наивная девушка даже попробовала переодеть фотографов в костюмы с галстуками, а Трише придумала такой дресс-код, нарисовав на бумажке закрытую блузочку и юбку-карандаш, что Триша чуть в обморок не упала, представ, как будет вертеться возле своих героев номера в таком облачении. Да... Поистине судьбоносной была та встреча на почте. А ведь собственно в профессии эта руководительница вроде и ничего, не бездарность, но... Потом оказалось - в то время как фотокоры трудились и где-то даже самосовершенствовались - Сабина налаживала отношения с начальством, причем отнюдь не с главредом, а бери выше. И вот вам, пожалуйста. В результате - юбка-карандаш.

Естественно, отдел взбунтовался. Миша и Саша залучили Сабину к себе в студию и капитально с новым шефом поговорили, поставив условие, что девушка не будет к ним лезть - ни в работу, ни в антураж, а они обязуются выполнять все, что и прежде выполняли, и с прежним же усердием. Триша тогда при разговоре не присутствовала, но вскоре поняла, что Сабина оказалась не окончательной дурой и от подчиненных отстала. Она сидела в отдельном кабинете и целыми днями листала журналы, чтобы, как она объясняла Ив Ивычу, иметь представление о том, насколько "они" хуже "нас".

И все же, понимаете, глупость не спрячешь. Время от времени она вырывается наружу подобно столбчатым завихрениям при торфяном пожаре. Триша вспомнила историю про Сабину и одну Сашину текстовку к фотографии. Был у них такой проект - "По волнам моей памяти". Не бог весть, какое свеженькое название, но в журнале старались особо не креативить, чтоб не нарушить душевный покой родных рекламодателей. Им все должно быть понятно, близко и знакомо. А "По волнам..." - этот тухмановский диск 76-го года - любят многие доморощенные меломаны того поколения, которое сейчас на обложках "Тауна" обитает. Песню "Из вагантов" до сих пор распевают на своих застольях самые продвинутые, называя ее при этом "Приглашение к путешествию", однако ошибочка вышла - "Приглашение..." - следующая по списку композиция. Просто кто такие ваганты и почему "из них" получилась такая милая песенка, разобраться в этом не было времени тогда, не приходит в голову и сейчас.

"Интересно, Борис любит "По волне моей памяти"?", - задалась вопросом Триша.

А, так вот. Очередной журнальный проект предполагал фотки на нескольких полосах и интересные к снимкам комментарии. "Портреты неординарных людей города и их неординарные мысли", - так это прозвучало в устах Ив Ивыча.

Вместе Сашей и Мишей они сделали тогда целую портретную галерею - как всегда, перестарались - публиковать такое количество материала придется в течение лет трех как минимум. Ив Ивыч всегда ругал фотокоров за подобный задел - ведь начнут же звонить, кто-то - вкрадчиво спрашивать, когда же выйдет в "Тауне" его изображение, кто-то - давить, а кто-то - и скандалить. Но для отдела нехватка подходящих фоток все-таки была несоизмеримо напряжнее, чем эти звонки. Тем более, шли они Ив Ивычу.

Одна из фотосессий случилась в офисе женщины-юриста, довольно красивой дамы и на вид не дуры. А в интервью она неожиданно сказала, что не любит вспоминать 70-е годы, мол, не было для нее лет тошнотворнее, чем эти. Сабина тогда отбросила журнал и с неустановленного происхождения ненавистью стала орать: "Да семидесятые - лучшее время для нашей страны! Что она лепит, эта кретинка! А вы? Почему поставили текст, не посоветовавшись со мной?". Вообще-то, интервью и фотографии пошли в номер за две недели до появления Сабины в "Тауне". Но так фотографы узнали, что у их начальницы есть любимый политический деятель - Леонид Ильич Брежнев и любимая эпоха - семидесятые. Святого не трожь! И отдел старался не бередить эту рану, когда Сабина появлялась в студии. Если уж о чем-то подобном заходила речь, изъяснялись обиняками:

- Э-э, о тех временах авторитетно ничего заявить не могу, особых впечатлений не осталось. Разве что - большой светящийся шар на железнодорожном вокзале. Фонарь я определенно решил затребовать домой и устроил из-за этого безобразный скандал родителям, - Саша в коллективе - самый старший, может себе позволить такие воспоминания. А Триша маленькая еще. Она дивится тому, что их юный шеф так расстраивается по поводу невосторженного отношения к ее любимому периоду истории. Трише же все это по барабану - Брежнев, Ельцин. Мы и сами, в общем-то, хороши, не лучше и не хуже собственных начальников. Просто грустно как-то.

Трише подумалось, что живет она в государстве, которое похоже на отель из стивенкинговского "Сияния". Там из отца, который должен был мальчика любить, защищать, кормить, играть с ним во всякие игры, - вдруг полезло чудовище. В нашей же стране монстры лезут из тех, кто все народонаселение должен защищать, лечить, кормить.

Триша вздохнула и подвела итог утренним размышлениям. Искать защиты - от следующего возможного наезда бульдозером или чем-то там еще - у государственной машины в лице доблестной городской милиции - не вариант. Это раз. Очередной визит в больницу к папане и встреча с его врачом сулит столкновение с очередным монстром. Это два. Кеша в отъезде. Это три. А Борис вообще не в счет. "Посоветуюсь-ка я с Мишей и Сашей", - решила Триша, и ей сразу стало гораздо легче.


Кеша. Инал

Мертвого Минотавра рано утром обнаружили на пляже уборщики. Древнегреческое чудище лежало, неестественно скрючившись, и сразу было видно, что человек с бычьей головой не просто отдыхает после бурно проведенной ночи, а отошел уже к вечному отдыху.

...Я хватился своего профессионального атрибута сразу же, как проснулся - он занимал в домике не то чтобы большую площадь, но как-то эмоционально давил на окружающее. А тут комната стояла себе без всякого напряжения, и это сразу же заставило меня подскочить и в ужасе начать вертеть своей собственной головой в поисках Минотавровой. Что ни говори, а ведь это орудие моего труда! Я без головы как без рук. И без собственной головы. Ведь за срыв по пьянке производственного процесса меня явно не похвалят. Может, на веранде забыл?

Я натянул шорты и выскочил из домика. Ничего похожего на искомый объект не только на веранде, но и вообще в обозримом пространстве не наблюдалось. Я сразу понял - у меня неприятности, и крупные. В том, что к голове приделали ноги, я мог заподозрить только Анатолия. Не Куки же? Башка для нее слишком тяжелая, Куки сама целиком в нее помещается. Решил сразу не, не умываясь, бежать на розыски фотографа, но понял, что абсолютно не знаю, где они с обезьяной обитают. Мой знакомец, вроде, ничего об этом не говорил. А неумытому, да еще с похмелья, расспрашивать у людей - хотя бы у тех, кто обслуживает нашу базу, - было как-то неудобно (любимое интеллигентское словечко). Схватил зубную щетку и пасту, мыло с полотенцем и ринулся в умывальник, в котором уже толпился народ, обсуждая весьма для меня интересные события. Кое-кто только вернулся с пляжа и взахлеб рассказывал про Минотаврову голову, которую нашли нахлобученной на мертвом фотографе. Меня как громом поразило. Бедный Анатолий! Первой мыслью было: как же здорово мы с ним потрепались вчера, каким важным казался наш первый разговор! Вторая же мысль приглушила отчаяние. Она сформулировалась так: мне кранты. Но я все же почистил зубы, умылся и, стараясь сохранять чувство собственного достоинства, отправился к домику, чтоб привести себя в окончательный порядок и явиться пред светлы очи прибрежной милиции.

Чувство собственного достоинства - фетиш интеллигента. Сколько наших гуру высказывалось по этому поводу - и не сосчитать! Булгаков, Окуджава, Чехов... "Никогда не бегайте за транспортом, сохраняйте достоинство!" или еще: "Чувство собственного достоинства - вот загадочный инструмент"...

Использовать его в любой ситуации меня понуждала мама. Правда, называла это "держать лицо". Говорила: "Мальчик, сдержанность - такое качество, которое позволяет человеку демонстрировать свое уважение к другим людям. Держи лицо!". Так вот и получилось, что сдержанность и чувство собственного достоинства стали для меня чем-то вроде кодекса самурая. И когда хотелось орать и топать ногами или надо было к кому-то подольститься, выгадав для себя что-то совершенно необходимое, сделать этого я не мог не потому, что такой уж хороший или правильный, а чисто физически. Не мог плакать на похоронах. Даже маминых. Как известно, для героя "Постороннего" когда-то именно это стало последним камушком на весах фемиды. Мерсо не плакал на похоронах матери, убил негра и был казнен. Надеюсь, что у меня-то до казни дело не дойдет, но до смерти моего приятеля уже дошло. Кто сейчас докажет, что это не я шлепнул Анатолия?

"Боже, и что только тебе в голову лезет?", - говорил я самому себе, пока спускался по улице на пляж. Свою решительную сдачу позиций я намеревался начать именно с пляжа. Возможно, и голова Минотавра не успела еще уплыть оттуда, как вещественное доказательство. Выручить-то мне ее не удастся, но хоть обозначусь как хозяин. Временный. И про пьянку с Анатолием придется рассказать. Все равно ведь сразу узнают.

На пляже уже никого не было. В смысле, курортники-то на месте преступления толпились, но менты и останки вместе с Минотавром отчалили восвояси. Я уныло пошлялся вокруг. Народ говорил одно и то же, ранее слышанное мною. Фотограф упал с обрыва, на котором стояли наши базы. И обрыв-то невысокий, но вот как при падении голова Минотавра удержалась на голове фотографа? Обезьянку Куки пока не нашли.

...Вообще, у нас тут можно только как заклинание повторять: да минует меня чаша сия. Не дай бог, если у тебя возникнет необходимость в услугах тех, кто "содержится на деньги налогоплательщиков". А еще хуже - если у этих радетелей за благополучие населения возникнет необходимость в тебе. Безусловно, здесь нет никакой загадки и повода для размышлений. И все-таки я часто думал о том, почему клеймо бюджетника делает из человека... не того, кому можно доверять. Ясно, что бюджету на всех не хватает, и "кормимся, батенька, кормимся" - наш национальный способ прожить. Дело в другом. Постепенно личность позволяет лишать себя человеческого - не только вида, но и содержания - вполне привходящим обстоятельствам. Детерминизм, так сказать. Эта роковая закономерность со временем проступает в лице чуть ли не каждого, состоящего на службе у государства. Крупными буквами на физиономии бюджетника написано: "Жертва обстоятельств!". Некогда красивые и молодые, может, даже идейные и романтически настроенные, мечтающие служить людям и приносить им пользу, превращаются постепенно в полную свою противоположность (о бессмертный "Ионыч"!). На этих самых людей, которым собирались служить, работники госучреждений смотрят теперь с нескрываемым подозрением, брезгливостью, раздражением, а в то же время устало и потребительски - очень сложного химического состава взгляд. И вот что интересно - если у тебя есть деньги, и этот взгляд теплеет, не думай, пожалуйста, что ты переломил ситуацию, и за твои средства тебе что-то обломится. Может, иногда даже хуже быть богатым, чем бедным. Ты готов платить - значит, из лап тебя не выпустят - диагнозов несуществующих наставят, ребенка в школе замучают двойками, в суде повернут дело так, что не обрадуешься и отдашь последнее, лишь бы от тебя отстали. Власть маленьких людей... Власть лакеев, власть обслуги... Уморительно иметь дело с этими начальничками, но, как пел незабвенный бард Клячкин, гений гитары: "Страшнее кошки зверя нет, как это, в общем, всем знакомо. От надзирателей в тюрьме до продавщиц из гастронома любых...".

Впрочем, нынче, чтоб окончательно не пасть духом, подумай ты, Иннокентий, не об этой власти и даже не о верховной, хоть и самой распрекрасной. О другой, которая сильнее самого сильного, тираничней любого тирана, которая победит хоть Калигулу с Чингисханом, хоть Гитлера со Сталиным. О власти времени. Ведь все пройдет, так? И печаль, и радость? Более того, не в укор поэту-песеннику будь сказано, и любовь проходит, еще как! Говорят, даже вечность может пройти, если наша разбегающаяся Вселенная исчезнет - а ведь она исчезнет когда-нибудь... Так что, получается, не стоит ни к чему относиться всерьез. Наплевать и на нынешнее отсутствие рубля в кармане, и на глобальные неприятности, и на "вечный покой для седых пирамид". Не вечный он ни фига.

Этот верховный властитель делит нас на две категории: на тех, кто живет, как будто времени не существует вообще, и впереди - никуда все-таки не исчезнувшая вечность, и на тех, кто обитает на Земле вроде как последний день. К которой из них отношусь я? Скорее, ко второй. Не в смысле "однова живем" (это Юра, мой школьный товарищ - декан, фантаст и бывший хиляк - свои антиблагородные действия оправдывает фразой: "Все равно все помрем!"), в смысле - приходится держать в уме краткосрочность человеческого бытия и не забывать регулярно приводить свои дела в порядок, хотя бы самые важные дела. Не всегда получается. Вот сейчас, по пути на казнь, что можно быстренько привести в порядок? Дописать неоконченную повестушку (а Вселенная-то расширяется!)? Звякнуть Трише и сказать, что она для меня значит (а вечного-то ничего нет!)? Связаться с Борисом и повиниться во всем (а в чем, собственно говоря?)?

В таких невеселых, но философских размышлениях я и допылил до ментовского вагончика. Инал-то - летнее пристанище для многочисленных курортников, стационарных домов здесь практически нет, все базы. Вот и обитают служители закона в таком хлипковатом помещении. Чего не скажешь о самих служителях - вечно шастали они вокруг моего Минотаврового ринга, я их хорошо за несколько вечеров разглядел, пока отдыхал от трудов праведных на стуле возле площадки, попивая газировку. Уж этих стражей порядка хлипковатыми точно не назовешь. Лица, правда, со следами определенных способов расслабляться, но кто из нас без греха. Сам-то хорош. Однако люди мысли и люди действия вряд ли друг к другу могут проникнуться слету. Антагонисты. Лично я всегда вызывал у человека действия чувства явно отрицательные - в этом смысле опыт у меня немалый. И я приготовился к худшему, залезая по ступенькам в расшатанное бунгало под грифом "Милиция".

К моей радости, однако, разговор получился неприятным, но терпимым. Я, как честный человек, сознался во всем: пили, говорили, Минотавр - мой, Анатолию его не давал, видно, взял сам, чтоб прошвырнуться по бережку, пугая народ. Да, Куки была с нами, но где она сейчас - не знаю. После двухчасовой беседы из ментуры меня отпустили, я вернулся к себе в домик и стал решать - что же делать дальше. Во-первых, надо звонить Борису и говорить, что мое орудие производства - это теперь вещественное доказательство, и вечерние бои на время прекращаются. То есть, дохода мне пока не видать и платить за жилье и еду будет вообще-то нечем. Во-вторых... И вот это "во-вторых", которое я боялся обдумать в течение всего утра, наконец-то полноправно расположилось на территории моего рассудка и льдом сковало субстанцию, именуемую душой. Мне просто пришло в голову, что на самом-то деле свалился Анатолий совсем не по собственной оплошности. С обрыва его выкинули, и выкинуть собирались совсем не того, с кем это так успешно проделали. В Инале уже всем было известно, что работает на ринге под маской Минотавра товарищ Иннокентий, тридцатипятилетний фраер из соседней области. Ну и кто же вышел вчера из моего домика не так чтобы поздно, решив прошвырнуться по ночному побережью, а? То-то и оно, это мог быть только я - по всем параметрам. Значит, судьба Анатолия предназначалась именно мне. Тут я просто затрясся от нервного смеха. Ну вообразите, в самом деле: скромный литредактор журнала, желавший подработать летом массовиком-затейником, разозлил кого-то до такой степени, что его взяли и шлепнули о пляжные камушки. Я стал перебирать в памяти всех своих врагов и обстоятельства, которые могли привести к подобному повороту событий.

Охренительные мысли полезли из подсознания: кроме Постылова-Иринича на ум никто не приходил, и это предположение меня даже развеселило. Я представил, как, крадучись, мой графоман появляется из-за домика, на цыпочках продвигается за объектом до обрыва, что было сил толкает жертву в спину, а потом, когда все кончено, напяливает Минотавра на голову покойника, не разобравшись, кто там перед ним. А что, версия вполне имеет право на существование.

Это ведь только кажется, что стихи писать - дело совершенно безопасное, легкое и приятное. Еще Осип Эмильевич говорил, как у нас тут ценится поэзия - за нее убивают. Ну, не за суррогат, конечно, за настоящее. Вот и думаешь - и чего графоманам всех мастей неймется, чего им не хватает? Да живите себе спокойно, почитайте что-нибудь лишний раз, с внуками погуляйте. Так нет же, лезут в поэзию, в этот портал, который открывается в небо, - но не для всех и каждого. А им небо, видите ли, подавай! Да дадут вам там по шапке - и, привет, кувырком с Пегаса, как раньше называлась в газетах рубрика для публикации перлов, подобных постыловским.

Я вспомнил, как у нас с Постыловым развивалась эта вражда не на жизнь, а насмерть. Если б мой антагонист так и пописывал бы себе журналистские текстики, возможно, никакой эскалации конфликта и не было бы. Ну, поскандалил автор, ну, уволили редактора, и первый вполне успешно продолжает сотрудничать с газетой, а второй исчезает в неизвестном направлении. Постылову, однако, журналистики оказалось мало. Он стал поэтом! Причем не просто графоманом, а графоманом утонченным, который формой владеет вполне добросовестно, но абсолютно чужд "внутреннему наполнению", так сказать, потому что оно как в нем самом, так и в его стихах натурально отсутствует. Данный экземпляр творца пуст той идеальной пустотой, которая позволяет ее носителю совершать любые гнусные поступки, одновременно воспевая в своих произведениях благородство и возвышенность человеческой души. Но это бог с ним, разве из нас кто-то - ангел с крыльями? Однако, к сожалению, стихотворцу такая пустота не позволяет наполнить содержанием собственные тексты. Я как-то попытался заглянуть в книжку Постылова - ведь слава о том, какой замечательный поэт номер один появился в нашем городе, бежала прямо впереди паровоза. Я подумал: ну не могут же ошибаться все абсолютно, наверное, это я в чем-то ошибаюсь, и наш герой перерос самого себя. Но, прочитав первые строчки, тут же почувствовал, как у меня заныли все зубы - верная примета, что держу в руках жуткую графомань, которая действует на меня отравляюще, и, ей-богу, не вижу смысла в том, чтобы себя травить.

Именно с того момента я и перестал в разговорах о литературе стесняться оценки этой личности и этой поэзии. Случайно увидев однажды по телевизору, как Постылов, в задумчивости покусывая дужку очков, говорит о своем творчестве проникновенно и глубоко, чуть ли не с едва сдерживаемым восторгом, я приготовился изрядно повеселиться и вдруг услышал: Иннокентий Дараган, мол, хотя и неплохой поэт, но человек, к сожалению, отвратительный, и вечность не простит ему того вреда, который он несет своими действиями и разговорами. Я от удовольствия даже заржал неконтролируемо. Вот это да! Сподобился, значит, попасть на уста самому Постылову!

Говорят, когда его мать умерла, он перевез отца из другого города к себе, там квартиру продал, здесь купил и собирался вполне честно старика досматривать. А старик взял - и женился! Постылов такой дырки в голову не предусмотрел. Мне рассказывали люди, которые с ним работали и сидели в одной комнате, как он, никого не стесняясь, звонил по объявлению какой-то представительнице магических сил с вопросами по поводу прейскуранта услуг - стоимости сглаза, порчи и сведения на тот свет новой жены отца. Стоимость была немалой, исчислялась в десятках тысяч долларов, и Постылов торговался.

...Поприсутствовал я как-то и на приеме этого с позволения сказать поэта в Союз писателей (сам я стал членом СП практически случайно, меня приняли туда по подборке стихов в "Литгазете" - был такой ускоренный способ формирования нового Союза в определенный момент истории). Наши работники пера сидели вкруг стола с весьма важным видом, решая, - как им, видно, мнилось, - судьбы литературы. Я смотрел на коллег без усмешки и неприязни, скорее, даже с пониманием - ну а что им делать, бедным, если они поставили на зеро, и их жизнь действительно оказалась зеро? Эти люди считают себя писателями, ну и пусть их считают, решайте-решайте, а я посижу, послушаю. Но не учел одного - моя хваленая выдержка дала трещину, когда все без исключения члены СП вдруг стали произносить панегирики во славу Постылова ("Я так и заснула с его книжкой на груди! Не смогла расстаться!", и т. п.). Уж не знаю, за сколько рублей денег он их там всех купил, или чего пообещал, но народ высказывался исключительно за. Мне было, в сущности, плевать на чистоту рядов Союза. Прошли те времена, когда стоило насчет этого заморачиваться, когда писатели рвались в СП хотя бы для того, чтобы срок по статье не получить за тунеядство (как царь в Тришином любимом мультике пел: "...Но крашу, крашу я заборы, чтоб тунеядцем не прослыть..."). Но мне вдруг стало страшно за литературу, и я завопил: "Ребята, что вы делаете? Когда в поэзии есть такая планка, как Мандельштам, как вы можете считать поэтом вот этого... и голосовать за него? Вы что, совсем?..". На самого же виновника торжества, пытавшегося мягко меня урезонить, я рявкнул: "А за тебя, Постылов, я даже из жалости бы не голосовал". После этого стадия нашей вражды перешла в открытую фазу.


Триша. Ламанзанск

Мишу и Сашу она застала в студии в обычных позах - развалившись на стульях, фотографы тянули кофе. Триша вдруг неожиданно для себя так обрадовалась их милым бородатым физиономиям, что чуть не захлюпала носом. Вот, сидят ее любимые друзья-коллеги. Никому не желают зла, похохатывают, обмениваются остротами... А она в это время одна сражается с темными силами, и никто не в силах ей помочь, простите за тавтологию. Саша выудил из какого-то потайного кармашка - их у него был миллион - мятую пачку сигарет и отправился на улицу покурить. Миша остался в студии допивать кофе, из чего Триша заключила, что они только что обсуждали какие-то важные вещи и расстались ненадолго, чтобы подумать каждый над своей позицией. Это у них бывало часто - они не спорили, когда, вроде, находила коса на камень - а вот так на немножко размежевывались. Триша увязалась за курильщиком к подъезду. Сашина рыхлая фигура в защитного цвета прикиде маячила впереди на лестнице. Триша уже готова была крикнуть ему: "Саш, постой!", но ей почему-то стало неловко. Ну выложит она ему сейчас все факты, а на самом деле и фактов-то никаких нет. С чего это девочка решила, что именно ее с братом хотели прихлопнуть? Обычный пьянчуга сел за руль бульдозера и не справился с управлением...

Триша вышла на ступеньки крыльца вслед за Сашей. Он сосредоточенно дымил, а она застыла рядом, не решаясь раскрыть рот. Так Триша когда-то стояла в комнате общаги, когда явилась попрощаться с героем своего краткосрочного романа - уезжала после сессии домой. Нью-возлюбленный играл с однокурсником в шахматы и на Тришу не смотрел. Она тогда была еще дура-дурой в подобных делах и думала, что вот так стоять и ждать, когда закончится шахматная партия, - это нормально. Ну, потерпит немного, потом скажет "пока" и отправится на вокзал. Они тусовались всего несколько дней, вернее, ночей, и Триша не озаботилась тем, что вообще-то этот гроссмейстер мог бы ее проводить, поднести тяжелую сумку. Так же, как и не пришло в голову послать мальчика на фиг с его игрой, партнером и сосредоточенным взглядом то ли на шахматную доску, то ли в себя любимого, лишь бы не на посетительницу. О-о, сейчас опытная Триша знала бы, как поступить в такой ситуации. Доской бы по башке шахматисту дала или хотя бы фигуры на пол сбросила, заорала бы, как сумасшедшая, или что-нибудь язвительное сказала, типа, дорогой, я вижу, ты так напряженно думаешь... Вот бы на экзамене по философии (на котором он срезался) тебе бы так! - и хлопнула бы дверью со всей силы. Но тогда Триша еще не знала, что подобным об разом юноши дают девушкам отлуп. Она прилежно стояла и ждала, накапливая в себе ощущение страшного унижения. Партия закончилась, однокурсник ушел, кинув на Тришу заинтересованный и где-то даже сочувственный взгляд. И только тут она все поняла. Схватила наконец свою толстобокую сумку и бросилась вон из комнаты.

"Господи, опять сумка!", - подумала тогда Триша. Как ни странно, с ручной кладью у нее было связано безумное количество историй. Разного рода саквояжи - вернее, моменты их передвижения с места на место - разваливали или создавали человеческие отношения, как только Трише надобились чьи-то сильные руки. Она даже в "Таун" хотела написать "Монолог" про все эти перипетии с кутулями, когда тема номера была "Багаж". Но не решилась. Все-таки, это очень интимно: любовь - любовью, а тяжести переть - мы не нанимались.

Когда другой ее возлюбленный, к сожалению, женатый, отказался прийти ей на выручку, совершенно справедливо заметив, что автовокзал находится практически рядом с их конторой, и кто-нибудь из коллег обязательно заметит эти усилия - он донесет ей сумку, а на него донесут жене, Триша мысленно тут же с ним распрощалась. Она была вовсе не идеалистка, не требовала от мужчин слишком уж рыцарских поступков по отношению к себе, просто... У нее появились к сердечному другу какие-то сложные чувства, больше всего напоминающие... гадливость. Триша представила, как, например, погибает от высокой температуры или попадает в обстоятельства, когда без чужой помощи ей не обойтись, а он говорит: "На меня не рассчитывай - жена узнает, и...".

Багаж стал для Триши таким своеобразным тестом на обладание нормальными человеческими качествами.

Кстати, тогда, после шахматного турнира, вообще был цирк. Она выскочила из комнаты, поволокла сумку к лифту, а стоящий на площадке и закуривающий сигарету соученик (в течение семестра то и дело подбивающий к Трише клинья) глубокомысленно так заметил: "Вот и ты уезжаешь...", причем без малейшего поползновения подхватить груз. Потом она тащила свои вещи к остановке, не зная, плакать ей или смеяться, а сзади, на расстоянии пяти шагов, шел еще один - самодостаточный и велеречивый, который весь второй курс проумничал в их комнате. Шел очень степенно и размеренно, только чтобы Тришу не опередить случайно. А то ведь ей явно содействие требуется - джентльмен не может вот так равнодушно миновать девушку, это неинтеллигентно. Другое дело - просто не выходит догнать ее.

Сказать по справедливости, бывали и иные "сумочные" моменты в жизни Триши, ситуации с точностью до наоборот, но...

...Она, кажется, слишком долго держала паузу возле коллеги-фотографа. Он-то тут вообще не причем. По "багажному тесту" Саша как раз квалифицируется Тришей как настоящий друг. Всегда на съемках ей помогает и даже не на съемках, если что. Саша - человек надежный, сейчас он выдаст мудрый совет - что же ей делать и как ко всему этому отнестись, к ее случаю.

Триша было уже вознамерилась излагать события, к тому же, исключительно в строгой последовательности, но тут перед офисом припарковалась красивая большая машина, из которой вышел... Борис Александрович собственной персоной. Поздоровавшись с Сашей за руку, он сказал Трише:

- Можно тебя на минутку? Давай, проедемся?

И страдалице пришлось смущенно плестись за Пиджаком в его роскошный автомобиль, совершенно не представляя себе, зачем ей это нужно, и самое главное - зачем, к черту, это нужно ее новому знакомцу?

Триша во все времена очень легко ловилась на "слабо". "Давай проедемся - давай не проедемся"... Ей вес (во всех смыслах) и реноме Б.А. были по барабану, просто она не любила огорчать людей, и если это не шло вразрез с ее принципами, обстоятельства или настроениями, старалась казаться всем легкомысленной и милой. В такой позиции была своя прелесть и даже выгода. Надевая маску обаятельной глупышки, Триша узнавала о людях гораздо больше, нежели находясь в своем естественном состоянии. "Лишь бы маска не приросла!", - иногда думалось ей, но пока все же удавалось так поигрывать, ведь каждый выживает, как может, не правда ли?

Триша вспомнила Кешину мысль про расхожий литературный прием: "...И неожиданно для себя он услышал свой собственный голос...". Она не очень-то верила в точность образа: кто это, интересно, может за тебя раскрыть рот и заставить вещать? Но тут пришлось убедиться в том, что прием работает: несмотря на свой зарок молчать о наезде, Триша, едва усевшись в авто, выпалила Пиджаку всю свою незатейливую историю про бульдозер. Хотя ее незатейливость показалась Борису Александровичу, вроде бы, не совсем очевидной. Триша думала, что он воспримет все это как отмазку: мол, на хрен ты мне нужен, чувак, вот не унижающая твоего достоинства версия моего вчерашнего у тебя отсутствия. Но Б.А. отнесся к рассказу Триши на удивление внимательно и всерьез.

- Так, - сказал он. - Ясно. Ничего, конечно, не ясно, но думаю, что наезд на тебя - это наезд на меня.

Триша подумала, что тяжело общаться с людьми, на которых возложена слишком большая ответственность - денег, руководства, власти какой-никакой, хотя бы в масштабах города. Мысленно такой человек кроит действительность под себя, и все ему кажется рассчитанным только на него - и белый свет, и аплодисменты, и вселенское зло.

Но вслух сказала:

- Но мы же с вами знакомы с позавчерашнего дня! Как же так быстро?..

- Патриция, для этих - позавчера - значит целый век. Но не бери в голову. Прорвемся.

Не любила Триша словечка "прорвемся", ей оно казалось, с одной стороны, демонстрирующим самонадеянность, с другой - пасующим перед обстоятельствами, самоутешительным. А с третьей - штампом.


Кеша. Инал

Главный закон нашего бытия: "Не попадайся!". А я попался. Вернее, попал. Это я неправильно поступил. Потому что у нас тут приходится только на небеса и уповать, взывая к ним: избавь меня, господи, от встреч хотя бы с медициной и милицией. Всего остального можно как-то избегать самостоятельно, ограничить себя в желаниях и передвижениях, не просить ничего у чиновников, у сильных мира сего. Но вот если тебя за шкирку берет болезнь или закон...

Я сидел на веранде своего домика, потягивая пиво и меланхолически размышляя по поводу нынешнего состояния дел. Вчера я позвонил своему другу-хозяину Борису и доложил обстановку. Мой одноклассник даже не очень матерился. Сказал, что в жизни все бывает. Он никогда не разменивался на лишние эмоции, подходил ко всему, как к данности, по-деловому. Это его плюс. Истеричности в нем не было ни на грош. Или она, как пар в свисток, уходила исключительно в пиджаки?

Борис сказал мне, чтоб я особо не дергался, он все разузнает и мне перезвонит. А еще - чтоб я сотрудничал со следствием и был поосторожнее.

- Ты уверен, что убили именно того, кого хотели?

- Ну-у... Рассчитываю на это. В противном случае оставаться здесь мне как-то... Не того. Но ты понимаешь, кроме городских графоманов у меня врагов-то, вроде, и не наблюдалось. А с графоманов - какой спрос? Конечно, они не писатели в полном смысле слова, но все же какие-никакие, а гуманитарии. Гуманисты. Гуманист же по природе своей не может быть убийцей. Разве что самоубийцей.

Борис решил эту тему не развивать и просто сказал, чтоб я держал его в курсе.

С сегодняшнего утра еще ничего не произошло, на море по понятным причинам мне выходить не хотелось, поэтому я затарился пивом в близлежащем магазинчике и решил провести день в размышлениях, что меня всегда успокаивало и отвлекало от скучных или неприятных моментов реальности. Прочитав однажды у социолога Шляпентоха про "конкретиков" и "абстрактников", я понял, что наш брат абстрактник тоже имеет право на существование. Предпочитая трепаться на общие темы, я находил себе собеседников в совершенно не больших количествах и не выносил разговоров про "баб, футбол и автомобили" - эту триаду, которую весьма уважают конкретики мужеского полу. У женщин триада не менее скучна, но для меня все-таки более абстрактна. Думаю, что это шмотки, мужики и готовка. Ну, и дети еще, конечно. Ремонт в квартире. Значит, триадой здесь не обойдешься. Вообще, думаю, женщин я знал не очень хорошо. Как-то так получалось, что всю жизнь они вели меня на поводке, как собачку, а я ленился от них отбрыкиваться и ленился их изучать.

Над верандой паук раскинул свою тончайшую сеть и сидел посередине, как дырка от пули с расходящимися от нее трещинами в стекле. Эх, и ассоциации сегодня какие-то мрачные.

Я принялся вспоминать наш разговор с Анатолием. Он тогда разоткровенничался, как это обычно бывает с малознакомыми собутыльниками, если они уверены, что продолжения отношений не последует. Сказал, что ни в коем случае нельзя жениться на красавицах, стал говорить о своей бывшей жене и дочке. История была не из тривиальных. Жена Анатолия, по его словам, имела уникальную внешность ("Такие красавицы у нас по улицам не ходят"). Это как пелось в песне из их дворового детства: "Дьявольски красивая была...". Они и росли в одном дворе. Кто ж знал, что из этой кучеряшки с хитрющими глазами получится такая женщина-вамп? Жить с ней оказалось Анатолию не по силам. Все равно что присваивать себе ускользающую красоту мотылька, которая принадлежит всем. Возьмешь его за крылышки грубыми пальцами, а на них остается пыльца, и бабочка умирает. "Но это я сейчас понимаю, а тогда безумно ее ревновал, тем более что поводы давала регулярно". Валентина работала корреспондентом местного радио и ходила на интервью ко всяким приезжим знаменитостям - ее восхитительную наружность, так сказать, делегировали от журналистской общественности города. Иногда возвращалась домой утром... "Как же ты все это терпел?", - спросил я своего знакомого. "Веришь, и сам не знаю. Она предлагала версии, я делал вид, что их принимаю. Думал, что ради Оли стараюсь, ради дочки. Теперь-то понятно, натуральный самообман это был, вот штука-то какая. Но тогда казалось - поступаю правильно".

Кроме всего прочего, Валентина обожала мотаться по странам и континентам, и муж зарабатывал деньги ей на поездки. Начинала с безобидной Болгарии, потом продвинулась во Францию, наконец, собралась в саму Америку, о которой натурально грезила. Случилась эта поездка в июле, накануне дочкиного поступления в первый класс. К августу Валентина должна была вернуться, но... не вернулась. Она осталась в Америке, потом вышла там второй раз замуж и родила сына. Анатолий в одночасье превратился в вероломно покинутого мужа, да еще и с первоклассницей на руках, которую самому пришлось собирать в школу, не рыдая при этом в голос и не скрежеща зубами от подобного предательства. Представляю себе, каково ему тогда было... А коварная беглянка, приехав через несколько лет из Америки на побывку, подарила Анатолию магазин на одной из центральных улиц города. Да не в коня, как оказалось, корм...

Ничего такого я, разумеется, ментам не докладывал - к чему? Какое имеет отношение к делу семейная сага Анатолия? Но вспомнить нашу встречу в подробностях мне казалось важным - вдруг я мысленно наткнусь на какие-то значимые детали? И в кого все-таки метил неизвестный злодей - в моего приятеля или в меня? Вот что надо было прояснить прежде всего.

Как я понял тогда из разговора, Анатолий не всегда трудился на ниве фотографии: здесь - на пляже, в городе - в "Вечерке". Были времена - Валентина тянула мужа - когда он даже должность занимал, руководил молодежным агентством "Спутник" по путешествиям и туризму. Синекура та еще. Кажется, в наше время ее получали разве что комсомольские лидеры городского значения. Значит, Анатолий был комсомольским лидером? Как-то типаж не подходит. Понятно, любившая путешествовать жена кресло организовала. Так что пошел туда мужик на свою голову, ведь путевки именно он ей устраивал.


Триша. Ламанзанск

Трише было стыдно. Причем вроде бы без повода. Непонятно почему. Стыдно за себя и за Бориса Александровича, у которого мозги оказались повернутыми в сторону исключительно себя любимого. Вот малознакомая девушка, к которой он якобы испытывает симпатию, говорит ему, что чуть было не погибла под гусеницами бульдозера, а человек это рассматривает как попытку уязвить его бесценную личность. Или не менее бесценный бизнес. Триша подумала, что правильно сделала, чуть отпустив волосы. Короткая стрижка тут же выдала бы смятение - от стыда или других сильных чувств Тришины уши, как правило, загорались. Кеша при этом обычно цитировал Вознесенского: "И ушки красные горят, как будто бабочки сидят". (Кеша вечно ее дразнит. То ушки-бабочки, то говорит, что у нее не волосы, а кукурузные рыльца: "Золотые зерна кукурузы"! Была такая музычка во времена моей далекой молодости. Мы ее "Звездный путь" называли"). Но теперь, когда лохматость повысилась (слава псу Шарику из Простоквашино!) фиг ее уличишь в смятении чувств! Триша посмотрела на Бориса Александровича с сожалением. Ну вот, герой на алом "Ягуаре", ты и в прошлом. Она была очень категоричной, но это в итоге всегда почему-то оказывалось рациональным. Все в конце концов получалось правильно, даже если поначалу выглядело безумием.

Викунья сказала бы тут, что, подруга, ты конченая идиотка, так мужиками разбрасываться, да еще такими мужиками. Но Триша уже знала, что ничего с собой поделать не сумеет. Подобное чувство стыда - смешанное с отвращением, но непонятно, к чему или к кому - она испытывала неоднократно. Можно сказать, в течение своей жизни постоянно. И первый свой раз помнит прекрасно - они ехали с родителями на кладбище, навестить бабушкину могилку. Трише было лет двенадцать. В переполненном автобусе ей удалось засунуться в самый уголок, на сиденье на задней площадке, отец с мамой теснились где-то впереди. Триша в поездку собиралась весьма тщательно: надела летнее платьице в разнокалиберный горошек - красный, оранжевый, желтый. На шею - янтарный кулончик на белой ниточке вместо цепочки. А на руку - синий пластмассовый браслет, простое колечко - тогда Трише это казалось верхом элегантности.

Рядом втиснулся пацан постарше, лет, наверное, пятнадцати. Он принялся Трише надоедать - трогал браслет с кулончиком, проявлял непомерное любопытство по поводу ее поездки "на маршруте номер раз", как мальчишка выразился. Говорил он противным ласковым голосом, но зажатая в угол Триша угрюмо молчала и отпора дать не могла. Приставала вдруг заявил: "А я знаю, куда ты едешь! На кладбище!". Вот тут-то ей и стало стыдно. Ехать на кладбище показалось в тот момент ужасной глупостью - Триша вдруг поняла, что смерть родственников и посещение мертвых живыми стоят в ряду с главными тайнами взрослых - постелью и рождением. Умирать... неприлично! - такое тогда мучило Тришу ощущение. Бабушка плохо поступила, умерев, родители плохо поступили, взяв дочку с собой на кладбище, а она просто дура, что нацепила этот браслет и этот кулон. Выцарапавшись из автобуса, Триша еще долго чувствовала на себе взгляд мерзкого мальчишки, который, однако, из транспорта не вышел и ехал себе дальше, наверняка ни о чем таком не подозревая. Триша же была убита своим автобусным прозрением, которое так никогда и не забылось.

А теперь вот Борис Александрович... Она выдрала свою руку из его горячей лапы, извиняюще пробормотав себе под нос: "Прости, мне работать надо". И выскочила на улицу.

По здравому размышлению, Трише все это стоило просто заблокировать в сознании: и бульдозер, и своего нового знакомого. Она привыкла так делать: попадая в какую-то неловкую ситуацию, которую потом явно будет неприятно вспоминать, Триша говорила себе: "Ерунда какая-то. Да пошло оно!". И оно шло. Понятно, что свои чувства контролировать крайне сложно, особенно девушкам, и многие Трише не верили, когда она хвасталась этим своим умением, но ей помогала Алиса. Которая в Стране чудес. "А настоящие англичане, когда попадают в глупое положение, делают вид, что они никуда не попали, а ведут светскую беседу". Триша решила сейчас же завести светскую беседу с Мишей и Сашей, но они куда-то умыкнулись, так что Трише пришлось сесть за компьютер и заняться все-таки фотошопными делами. Правда, пока она не могла себя заставить работать со снимками "персоны номера", и фотосессия с Пиджаком осталась ждать своей участи.

К Трише заглянул Ив-Ивыч.

- Патриция, зайдите ко мне, пожалуйста.

- Одну минутку, Иван Иваныч! Бегу!

Триша сохранила файл (в это момент она как раз сосредоточенно "сбривала" усы у дамы в красном платье), посмотрелась в настольное зеркальце и, как всегда, осталась недовольна своим обличьем. Нос длинный, волосы - желтые стружки (правильно ее в детстве дразнили: "Буратино!"). "И как мужчинам может нравиться Ума Турман?", - подумала Триша, у которой понятия о женской красоте были весьма четкими: обязательно - маленький курносый носик, ну и - большие глаза, конечно. Джекки Кеннеди, Ванесса Паради... Триша изумлялась мужикам, которым нравилась она сама. Смотрела на них с некоторым подозрением, ожидая подвоха. Убедившись же, что никакого подвоха нет, начинала кавалеров немножко жалеть, немножко презирать, немножко быть им благодарной. Черт, опять какое-то идиотское смешение чувств! Вечно что-то такое накатывало на Тришу. А уж стоило ей поймать пресловутую "искру"... Слава богу, хоть Ив-Ивыча в подобных симпатиях к своему фотокору заподозрить нельзя, редактор "Тауна" - отец народов, а не коварный соблазнитель. Причем преклонного возраста.

Ив-Ивыч сказал:

- Послушайте, Патриция... У нас тут заявка на участие в семинаре молодых журналистов мира... в Лос-Анджелесе... Мы решили послать вас... Надеюсь, у вас имеется загранпаспорт? Если нет, срочно делайте! За вашу кандидатуру тут такие люди проголосовали... и профинансировали... Так что на сборы вам - времени не очень много...

Триша сидела, проглотив язык. В голове шумел какой-то камыш и практически деревья гнулись. Все это казалось счастливице очень странным.

- Ну, что вы? От радости и говорить разучились? - Ив-Ивыч смотрел на фотокора с симпатией - он явно радовался, что миссия представлять "Таун" на мировой арене досталась именно ей, Патриции Ореховой.

- Паспорт-то есть (они с Викуньей собирались как-то ехать в Турцию, на пляжи, да так и не собрались - отец, Роберт, маман)... Но... Вообще-то это как-то неожиданно, - промямлила Триша, - надо как-то посоветоваться с товарищами (и откуда это у нее вдруг прорезалась коммунистическая лексика?)... Может, Миша или Саша поедут?.. Сабина?..

- Патриция, это дело решенное. Вы - боец! Трое суток шагать, трое суток не спать! А тут - что распотякивать? Два месяца на сборы и - вперед!

"Да-а, - подумала Триша, - это уже даже и не Мэри-Энн...".


Кеша. Инал

Анатолий тогда показался мне закоренелым мужским шовинистом, как выражается Триша (наверное, история с женой так шандарахнула его по башке, что он до конца своей не такой уж длинной жизни в себя не пришел). Одна фразочка фотографа чего стоит: "О каком равноправии мужчин и женщин может идти речь, если женщины никогда не несут гроб на похоронах?". "Но женщины много чего не делают, - стал спорить я, - кое-чего и мы не умеем, но тут уж - разделение труда. И вообще, друг Толя, дело не в том, что мы разные. Дело в том, что мы неподходящие". "Да, это ты точно сказал! - похвалил меня Анатолий. - Мы с Валентиной никоим образом друг другу не подходили. Такие очаровательницы должны принадлежать всему миру, а не одному мужчине, быть послом доброй воли, сниматься в Голливуде... И вот, штука-то какая, жена в свою ситуэйшн тоже очень быстро врубилась. Впрочем, начиналось это как-то безобидно - ну работала она на радио, а потом на телевидении нашем - ничего особенного. Однако ей закружила голову популярность в местном масштабе. Начальник сказал, что держит фотографию Валентины под стеклом на рабочем столе. Телеведущий - красавец-мужчина - ходил за ней по теледому, как тень. Купила себе новое платье голубого цвета - ничего особенного, простенькое, но в обтяжку - тут мужики вообще стали падать в обморок. И не то чтобы она мной пренебрегала, но... Любила говорить о себе: "Я человек непростой, и с иностранцами дело имела...". А вот еще одна ее максима: "Женщина, которая не умеет плавать и танцевать, не создана для любви". Довольно эгоцентрично звучит, скажи? "Все женщины созданы для любви, Валя", - попытался я ей в тот момент вправить мозги. Не вышло".

Да... Жена Анатолия показалась мне тогда не столько монстром, сколько глупой дамочкой явно не в моем вкусе, хоть и была она, по словам мужа, самой наикрасивейшей раскрасавицей в мире.


Триша. Ламанзанск

У Триши - два геля для душа. Фруктовый - если предстоит деловой день, цветочный - если надо поправить себе настроение. Пока пенные струйки приятно щекочут спину, Триша сосредоточенно обдумывает очередную жизненную ситуацию. И кто ж там столь споро вознамерился отправить девушку в какую-то Тьмутаракань? И что ж Триша забыла в этом Лос-Анджелесе?

Ее взгляд скользнул по микроскопическому кусочку мыла, оставшемуся в мыльнице. "Ненавижу обмылки. И вообще - любые остатки. Хотя, если смотреть правде в глаза, сильно греет, когда в магазине достается "последний экземпляр". Что-то это из детства, по-моему. "Ля-ля-ля, у тебя нет, а у меня есть!". Триша высунула язык и попыталась рассмотреть себя в запотевшем зеркале. Ничего не вышло. Мокрой рукой протерла стекло, но стало еще хуже - изображение расплылось, и амальгама предъявила ужасное (с двумя "ж") страшилище, у которого один глаз съехал на щеку, а второго вообще не существовало.

"Пора, пора тебе отсюда выбираться! - сказала сама себе Триша и вылезла из ванны. - Скоро семейка проснется, всем помывка потребуется". Роберт после их совместного приключения сидел дома - все-таки, фигурально выражаясь, получил по мозгам бульдозером. Брательник твердо решил, что потенциальная жертва - это он, и боялся выходить на улицу. Триша попыталась выяснить, что же такое Роб натворил, раз его вместе с сестрой надо было казнить не понарошку, а расплющив о стенку двумя десятками тонн стали. Но брат молчал, как рыба об лед. Заперся в своей комнате и сосредоточенно рисовал, чего не случалось с Робертом уже добрых пару лет.

Когда-то он отлично владел карандашом и кистью, в свое время на этой почве они с Иннокентием даже соперничали немного - по-дружески. Однако алкоголь их быстренько развел. У брата появились совсем другие кореша, большую часть времени занятые поисками рублей на бутылку. Кеша рассказывал, как однажды они столкнулись с Робом на улице, и он так радостно бросился к своему бывшему приятелю, что чуть не сбил с ног прохожего. Кешу это несказанно тронуло, и он уже готов был раскрыть другу объятья, как тот скороговоркой выпалил: "Полтинник... Подыхаю... Позарез нужно...". И тут же отчалил, даже не поблагодарив за протянутую купюру. Алкоголь...

Триша завернулась в полотенце "строго петушиных" тонов - это она однажды в троллейбусе услышала, как пассажирка так хвасталась своим новым цветом волос - и прошлепала в сланцах в свою комнату. В отличие от всей остальной квартиры, Тришина обитель содержалась не то чтобы в идеальном порядке, но хотя бы в относительном. Вот разве что с этим повезло: сюда, как правило, никто не лез.

В параллельных отношениях с родителями есть своя прелесть: во всяком случае, никто не диктует, что тебе вешать на стенку, а что стелить на постель. Триша любила экспериментировать: она пыталась вешать то, что надо стелить, и наоборот. Как-то приколотила над диваном старую бархатную скатерть с ангелочками, бахрому с которой оборвала еще в детстве: желтые игольчатые висюльки радовали душу тем, что обдирались очень легко, и их можно было складывать в собственном закутке под столом - вплоть до того момента, пока Тришу не уличили в преступлении. Потом трудиться приходилось урывками, и если мать ее на этом ловила, следовали неприятности. Впрочем, не очень серьезные: то, что окружало Тришу, все ее домашнее пространство, носило характер некоей вымороченности и наплевательского к себе отношения. Пол липнул, книги покрывал слой пыли, в серванте не хватало стекла, окна сроду не мылись... Впрочем, в детстве Тришу это мало заботило. Пока какой-то тинейджер, забредший на ее пубертатный огонек, не взял с полки фолиант, с которого ему на штаны кусками посыпалась пыль, и не завопил: "Вы их что, вообще никогда не пылесосите?". Триша удивилась про себя: "А надо?". Но вслух сказала, вроде как иронически: "Нет, только читаем иногда". А потом призадумалась.

Сколько она себя помнила, всякие мелкие, но необходимые подробности жизни черпались ею у подружек, из их болтовни и осуждения знакомых. Как-то раз в школьной раздевалке одноклассницы говорили о признанной в масштабах их учебного заведения девочке-спортсменке: "Видали, какие у нее желтые пятна под мышками?". Триша тогда воровато глянула на свои подмышки, но джемпер, по счастью, оказался белым, без всяких пятен где бы то ни было. Однако до этого момента ей не приходило в голову обследовать одежду на предмет каких-то там неприличных загрязнений. Теперь пришло. Триша обучалась хорошо и быстро, обычно ей хватало одного раза, дабы понять: что-то здесь не так, что-то она делает неправильно. А как правильно?

Спрашивать ни у кого ничего не спрашивала - все подмечалось само собой. Как-то мать сказала ей: "Не вешай трусы в ванной прописанным местом! Надо их так переворачивать, чтоб не видно было! К тебе ведь приходят мальчики! Вдруг обратят внимание!". Триша потом всегда горевала, вспоминая это: у матери и мысли не мелькнуло объяснить дочке, что такие трусы просто нельзя носить. И вообще, можно было бы покупать ей нижнее белье почаще и научить пользоваться ежедневками. Но во времена материной молодости о прокладках и слыхом не слыхивали, красивого нижнего белья и в мечтах себе не позволяли, а на пыль отец никогда внимания не обращал - мало ли что там валяется, как говорил герой любимого народом фильма.


Кеша. Инал

Позвонил мой работодатель Борис и сказал, что Минотаврову голову мне скоро отдадут, он этот вопрос решил. Ее, действительно, отдали быстро, постановив, что произошел несчастный случай и Анатолий свалился с крутого бережка по собственной неосмотрительности и глупости. Темнота, бычья башка и алкоголь были причиной гибели фотографа. С алиби мне невероятно повезло - пока я, отрубившись после пьянки, дрых на своем ложе, раздолбанном многими актами любви, в мою хибарку пару раз заглядывали соседки по базе. Им, как и многим в эти мгновения, требовался штопор, который курортницы не захватили с собой из дома по недосмотру. Инструмента на видном месте не оказалось, а будить они пьянчугу постеснялись.

Вообще-то будет довольно неприятно надевать сей головной убор после того, как в нем и из-за него погиб человек. Но ничего не поделаешь - вечером меня ждал ринг и зарабатывание несладкого своего куска хлеба. И так практически неделя простоя!

Я пристроился на своей верандочке с максимальными удобствами, вытянув ноги и подложив под спину подушку, и пытался врубиться в детектив. Это летнее чтение у меня такое - отдыхаю от умных мыслей. Но на самом деле - не знаю, умные или нет - мысли никуда деваться не собирались. Я продолжал прикидывать шансы на следующую попытку ликвидации своей персоны. Никакие коронерские действия и заключения пока как-то не убеждали. Разумеется, ментам абсолютно не выгодно представлять все это дело преднамеренным, но мне-то придется теперь держать уши на слуху. А впрочем, чего я так расстраиваюсь? "Чем толще на душе доспех, тем громче ждет тебя успех!".

Анатолий тогда сказал: "Вот штука-то какая, внутри у каждого - свой зверь. Он днем спит, по ночам просыпается и требует пищи - питается терзаниями". "Угу, - поддержал я собутыльника, - у меня - ягуар", - и рассказал про игру в хвостики. "А мой зверь, наверное, бык, - Анатолий интуитивно, что ли, прозрел дальнейший ход событий, - я упрямый и впадающий в ярость, к тому же, дурак. Ну надо мне было тогда говорить Валентине про эту путевку? Сам виноват, сам. Может, вся жизнь пошла бы у меня по-другому". Я как-то засомневался: все записано, типа, на скрижалях судьбы, и что-нибудь обязательно направит нас именно по той дорожке, по которой нам назначено идти. Однако, конечно, когда ты становишься ненужным, неинтересным после якобы потрясающе замечательных отношений - это больно. Зато абсолютно объяснимо. Тебя, друг мой, просто использовали. Да как и меня, наверное, в свое время. А мы - разве иначе себя ведем? Партнеры-то - не больше, чем ступеньки друг для друга, и в этом, наверное, нет ничего трагичного - так уж устроена жизнь. Женщина находит мужчину, берет от него все, что он может ей дать, а потом оставляет, поскольку взяла все, что могла взять. Ну и наоборот. Другой вопрос - почему нам так мало надо?

Редко бывает, что люди вцепляются друг в друга и нипочем не расцепляются, что бы ни случилось. К тому же, я вообще не догоняю особо - хорошо это или плохо. Что ж делать любящим? Женщин нельзя держать за горло, за крылья, за лапы, за хвостики или что у них там еще (впрочем, как и нас). Их нельзя заставлять. "Если ты меня заставишь, значит, ты меня состаришь". Но понимаешь это, только глядя на конфликт со стороны. Внутри же отношений все искажено накалом страстей, пронизывающих и самих воителей, и окружающее их пространство.

Вот если взять мою собственную идиотскую историю. Хуже не придумаешь! Когда мы со Стелкой, моей одноклассницей, стали жить вместе, она постепенно подгребла под себя (вернее, на себя, прошу прощения) и моего папаню. Все это творилось на наших с мамой глазах, и ситуация начинала выходить из-под контроля. Мы тогда с отцом крупно поговорили, и любовнички собрали шмотки и ушли на квартиру.

С Анатолием делиться всем этим я не собирался. У него - своя беда, свои переживания, мне тут влезать совершенно не резон. К тому же, в состоянии измененного сознания, то есть по пьянке, такие вещи рассказывать у меня никогда не получалось. За бутылью, конечно, чего только не ляпнешь, но вот признаваться знакомым в том, что собственный отец увел у тебя жену... В городе, естественно, по этому поводу многие в курсе - нашумевшая была история. Через какое-то время папаня со своими вещичками вернулся, и что тогда у них там с мамой произошло, я не знаю, но отец выбросился (или выпал?) с балкона нашего четвертого этажа и сломал себе шею. Все это было настолько нелепо, что с тех пор не могу мысленно вернуться к тем событиям. Я запрещал себе обдумывать отцовский поступок, запрещал строить догадки. Просто знал, что папик - не тот человек, который способен остро рефлексировать и в результате покончить с собой. И знал, что мама - не тот человек, который способен на смертоубийство. Она вообще никому не могла причинить боль и отпустила отца на квартиру очень легко, без скандалов и сцен. И вот поди ж ты, что случилось... Мама после этой нашей эпопеи очень быстро потом слегла. Мы с ней никогда не говорили больше ни о Стелке, ни об отце. Позже я от кого-то узнал, что моя бывшая жена устроилась работать в зоопарк научным сотрудником и процветает теперь на ниве любви к животным. Не только мужского пола.


...Верующим-то хорошо, они свое будущее знают. Им с близкими расставаться "не надолго, всего лишь на миг, а потом...", им близких отправлять в лучший мир, а не в землю... Мне же тогда казалось - я простился с мамой навсегда, но очень быстро понял, что ошибался - она от меня никуда не делась... Я постоянно ощущал в себе бьющую струю именно ее крови, которая вела меня прямо, а не косо, заставляла поступать так, а не иначе... Да, атеисту грустно сознавать, что нет вечной жизни, зато он острее ощущает, что нет и вечной смерти. Если мама во мне, то о чем волноваться? Живи себе спокойно, получай удовольствие от текущего момента, а если он тебя чем не устроит - взгляни на все с иронией - на все, что не есть любовь, конечно.

В памяти всплыло, как на похоронах моей бабушки, отцовской матери, дед плакал: "Кто ж теперь за нами будет ухаживать?!", ну разве это не стоит усмешки, хотя бы горькой?

Бабушка умерла не очень старой, она еще работала. Удар ее хватил неожиданно. А дед наутро отправился к жене на службу: объявить коллегам о кончине и заодно выгрести скрепки, кнопки и бумажки из бабушкиного стола - мало ли, в хозяйстве все пригодится! "Вот блокнотик неплохой - Иннокентию, типа, подарю. А дырокол мне и самому нужен".

Немножко приударенные пыльным мешком у меня все-таки родственники. Бабушка тоже вот была хороша. Скажем, она настолько трогательно пестовала свою аллергию, приступ которой случился у нее в далекой молодости, что этим неслабо заедала жизнь других: не разрешала стирать порошками и вообще заносить в квартиру что-либо "химическое", сильно пахнущее. Поэтому обходиться без стиральной машины мама была вынуждена, и когда я практически перед ее концом затащил в дом какой-то "Аристон", она так радовалась, что даже заплакала... Как говорится в рекламе, "мечты сбываются". Правда, по традиции, они сбываются, когда надобность в этом начисто отпадает. Ты и думать забыл, а оно тебе - бац, и на тарелочке с голубой каемочкой. Мама уже и встать не могла - к чему ей стиральная машина? А вот была нужна, я знаю.

"А она не дышала, никому не мешала, лишь душа задрожала и ушла в небеса...".

...Когда понимаешь, что твои близкие и любимые не уходят безвозвратно, а на самом деле продолжают блуждать в твоей крови, становится и просто легче, и как-то... философичнее. Да, мы скучаем. Но мы-то знаем... И я вспомнил страничку из маминого дневника. Это был маленький рассказик под названием


Сон про золотые шары

Однажды мне приснился сон. Как будто протаскиваюсь я через какой-то тоннель, и понимаю, что умираю. И вот оказываюсь в огромной, очень светлой комнате, стою у стеночки одиноко, как это у меня обычно водится, а люди неподалеку все заняты своими делами, чувствуют себя вполне комфортно - подростки какие-то, взрослые. И тут я угловым зрением улавливаю источник света. Поворачиваю голову влево, а там - овальный проем во всю стену и выход в золотое пространство - как в космос, только космос черно-серебряный, а там все золотое: прозрачно-золотой "воздух", темно-золотые шары и шарики - планеты и звезды разной величины, и конца золотой Вселенной нет. Увидев это, я задохнулась от такой неуемной радости, от такого ликования, которых никогда не испытывала в реальной жизни. Так вот что такое - смерть! Сейчас я полечу туда!.. - и вся устремилась в золотое пространство. Но вдруг: "Стоп! А Кеша! Он ведь такой маленький, беспомощный. Как же он без меня?". В тот же момент я почувствовала голос: "Оставьте ее, она еще не готова".

...И очнулась в своей комнате, рядом со спящим сынком. С этого момента религиозное чувство, ранее абсолютно отсутствующее, поселилось во мне вполне органично. У меня изменилось отношение к смерти, и многие вещи я поняла без особых усилий - как будто внутри забил какой-то "источник знаний".

Поэтому, когда кто-то говорит: "Не боюсь смерти", я ему верю - значит, он чувствует то же, что и я.

И за наших любимых и родных, ушедших в мир иной, я спокойна: им там хорошо. Только вот нас они сверху не видят: они вообще не смотрят вниз, растворившись после смерти в золотом космосе.


Триша. Ламанзанск

Может, ей просто не хватало любви? Вот парадокс - не хватало, а саму ее это чувство переполняло. Правда, деть его было очевидно некуда. Наверное, любовь - это такой питательный раствор, с которым человек взаимодействует, вступая в химическую реакцию, и - в одночасье или постепенно - перестает быть самим собой. Ходит потом такая любовь на ножках, не зная, что делать с собственной личностью. Понятно, что это состояние живого организма совершенно не стабильно. Он держится, конечно, но и любовь подвержена окислению, девальвации, и вот - человек распадается на составные части. Потом он, конечно, себя восстанавливает и начинает жить дальше, но уже в другом немного качестве. Пока собирал - ухо не туда куда-то присобачил, или нос там. Если горемыка способен это осознать, то поймет - пальцы ног у него теперь на руках, пятка явно попала на место коленки... И помочь ему стать опять самим собой может только новая любовь.

Триша вспомнила, как носила вот такую переполненную любовью себя и готова была обрушить ее на первого встречного. Естественно, первый встречный не замедлил появиться. Триша содрогнулась от отвращения. Она когда-нибудь проанализирует это в подробностях, проанализирует обязательно, чтоб поставить на этой истории точку. Но нет, не сегодня. Иногда ведь понимаешь с утра - у тебя совершенно нет сил ни на какие преодоления - ни на внешние, ни на внутренние. И хорошо, если это случается в выходные. Но сегодня пятница, к тому же, Триша наметила себе важный поход в неведомое - покупку строгого костюма для церемонии открытия лос-анджелесского форума. В приглашении дресс-код оговорен, но у фотокоров сроду не водится в шкафах официозной одежды. Поэтому - в магазин! К тому же, Триша никогда не отменяет намеченных дел.

Так. Надо настроиться. Надо взять себя за шиворот. Надо выбросить всю эту чушь из головы и заполнить ее чем-то, греющим душу и вдохновляющим. М-м... Что это может быть? Будущая поездка в Америку? Вряд ли... Кеша? Триша подумала, что соскучилась. А не поехать ли ей в Инал на выходные? Вот будет Иннокентию сюрприз! Да это же суперидея - не такая уж и безумная, кстати. Триша не сомневалась, что Кеша ей безусловно обрадуется (ну должен же быть хоть один такой человек на Земле?). И решила, что поедет и все-все ему расскажет: про Бориса, про бульдозер, про Штаты, про то, что она Кешу очень любит и хватит ему делать вид, что ничего не происходит.

Кажется, костюмчику придется еще немного повисеть на плечиках в магазине.

Трише, как и многим, впрочем, женщинам, было свойственно испытывать тем большую симпатию к человеку, чем большую симпатию он испытывал к ней. Говорят, это ошибка. "Не судите о человеке по его к вам отношению". Ну-у... Пресловутые жизненные правила... Если им следовать, никакого удовольствия от собственного существования получать не будешь. Вот вам еще - "Жить вообще вредно, от этого умирают". Тоже мне, причина, чтоб не жить.

Устав размышлять на столь волнующую тему, Триша загрустила-загрустила. Бог с ними, со всеми ее переживаниями, не возьмешь ведь ножницы и не обрежешь эти ниточки, которые торчат, как из послеоперационного шва. Пусть торчат. Просто надо меньше дергаться, тогда не будет так больно, когда мысли вдруг принимают неожиданный оборот, и ты в деталях воспроизводишь в голове прошлые обломы и предательства.

Как показывает практика, не такая уж Триша и сама в этом смысле лапушка. Причем сконцентрировалось это в ее безобразных поступках по отношению к одному-единственному человеку, соученику Олегу, так уж получилось. Честное слово, она не нарочно. Сначала Триша растрепала однокласснику про ресторанные походы Викуньи и ее бутерброды с икрой для мужа. А смысл? Чтоб на фоне эскапад подружки играть роль праведной смиренницы, очи долу? А вот не подозревала Триша, что Олег вполне себе с Викуньей знаком, более того, состоит с ней в тесной электронной переписке. Ну не трепло ли Триша кукурузное? Знать сороку по язычку.

Потом, договорившись как-то встретиться с Олегом, пошла вместо этого в лес - просто забыла, что назначила однокласснику свиданку. Он же тогда увидел Тришу из окна троллейбуса - с рюкзаком за спиной и шампурами в руках, да еще в компании бородатых ребят Саши и Миши.

Но хуже всего было то, что болтая с теми же Сашей и Мишей, Триша обсмеяла Олега за глаза, а он, оказывается, в этот момент пришел к ней на работу и как раз стоял за дверью. Зло, кстати, обсмеяла и несправедливо. На этом их общение и завершилось, а у Триши осталось грандиозное чувство вины, потому что на самом деле Олег ей нравился, человеком он был милым, вреда никому не причинял, ну а то, что у девушки и память девичья, а ради красного словца она, бывало, не пожалеет и отца, вовсе не служило ей оправданием.


...Проснувшись, она привычно ощупала пальцами сознания сначала собственную личность - да, это я, потом - свое месторасположение и предстоящий день: я дома, надо сделать то-то и то-то, быть там-то и там-то. Ей приснились старые фотостудии, те, в которых раньше печатали снимки на документы и делали глупые портреты людей в неестественных позах, с красивым, как считали фотографы и сами модели, положением рук - под подбородком или на собственном плече, чего сроду не встречалось в реале - так никто никогда не сидит. Эти мастерские казались древними, как пещеры, и пыльными, хоть сто раз в день пол мой. В них стоял неизменный запах запустения...

Обычно Триша получалась на снимках отвратительно - глазки маленькие, носик большой. Тем не менее, она всегда жадно высматривала там информацию о себе: а может, и не такие уж маленькие? А может, и не такой уж большой? Но, увы, собственная внешность Тришу устраивала нечасто - разве что иногда поймает фотограф некую мимолетность, и глядь, вроде ничего еще. Наверное, поэтому и занялась фотоделом - Трише не просто хотелось ухватить за хвост ускользающую действительность, а еще и себя запечатлеть в этой действительности адекватно: то есть, человеком нормы во всех отношениях. Но с нормой была напряженка, и не только на картинках. В жизни тоже.

Сегодня Триша увидела несколько расклеенных по району объявлений. Объявления были написаны от руки красной пастой - о том, что умерла годовалая девочка, и у родителей нет денег ее похоронить, она уже неделю в морге. Триша пошла по указанному адресу и отнесла туда 500 рублей.

Объявление мешало ей жить, она понимала, что мир для нее безвозвратно изменился и прежним не будет никогда. В последний раз Триша чувствовала себя подобным образом, увидев в новостях, как опускают в могилу одновременно три гроба: большой, поменьше и совсем маленький между ними - как будто семья шла на прогулку в небытие, все так же держась за руки. Это хоронили погибших при взрыве дома в 99-м. Трише тогда было не сильно много лет, защитных механизмов еще не выработалось... Да разве от такого можно защитится?

...На кухне у нее появилось странное ощущение: что-то было не так. Прислушавшись, Триша поняла, что это капли воды из крана падают синхронно с тиканьем часом - мгновение в мгновение. Неожиданное совпадение в отсчете времени и влаги показалось Трише форменным безобразием - там, где предполагается нормальный хаос, где он не просто уместен, а необходим, она вдруг с опасливым изумлением обнаружила упорядоченность. Всю жизнь организуя стройность бытия вокруг себя (и внутри, что характерно), Триша, тем не менее, не терпела случайности такого действа. Разом поднять кружки и глотнуть чаю - что может быть уморительнее, особенно если смотреть по телеку. Но совпадение звуков водопроводной капели и щелканья секундной стрелки не выглядела смешной, и Триша поторопилась из кухни ретироваться.


...Билет на автобус был взят без проблем - в сторону моря летом пускали дополнительный транспорт, и мало кто хотел тратить выходной на дневную поездку. Поэтому машина досталась Трише с кондиционером и без обычного столпотворения - рядом с ней никто не сел, и путешественница, свернувшись клубочком, продремала чуть ли не всю дорогу.

Ив Ивыч отпустил Тришу до четверга, именно поэтому она решила ночью как следует выспаться и на автобус сесть утром. Первое, правда, не вполне удалось - вечером начался трезвон. Телефонировали все, кому не лень: Викунья - по "Скайпу", как всегда, просто потрепаться. Пиджак приглашал встретиться. Ив Ивыч спрашивал про фотографии Бориса Александровича. Саша с Мишей звали в кафе - выпить по поводу чьего-то там дня рождения. Триша от всех предложений отказалась - завтра, мол, ехать. Викунье сообщила, что делает решительный шаг в отношениях с Иннокентием, Пиджаку объяснила, что должна хоть немного отдохнуть, поэтому исчезнет дня на три. Коллеги-фотографы и сами все поняли. Ив Ивыч же пока курит трубку мира. Не до "героя номера" Трише. Вернется - все сделает в лучшем виде.


... Лето - условный рефлекс уместись куда-нибудь в дальние дали, а когда нет возможности - путаница внутри. Триша давно решила для себя: ни одного лета в городе, просто исполнить это оказалось весьма затруднительно. То работа, то семейка. В детстве родителям не было никакого резона вывозить их с Робертом куда-либо, они жили тогда в Новороссийске, и море плескалось под боком. Триша всю школу чувствовала себя обделенной путешествиями и приключениями, которые заменила на походы в городскую библиотеку. Там читательницу быстро заприметили, стали называть дружком и подсовывать самые захватывающие книжки. От того времени и осталась тоска по сказкам и мультикам, и все словечки из "Незнайки" и "Алисы". Кешу это умиляло, а многих - раздражало, Триша знает. Стоило ей, расслабившись, буратинским голосом процитировать какую-нибудь "Пропавшую букву", как Викунья тут же подружку прерывала: "Ой, да ладно тебе!", а мама взглядывала огорошенно-брезгливо.


Кеша. Инал

Я включил привезенный с собой портативный телек - мамино наследство. По "Культуре" художник Борис Жутовский говорил всякие интересные вещи и вдруг сказал: "У молодых нет метафоры прожитого времени, есть амбиции к предлагаемым обстоятельствам". Я изумился. Вот так живешь-живешь, ни о чем таком не подозревая, а потом кто-то раз - и формулирует основополагающий жизненный принцип - общий, а не личный. Метафора прожитого времени... Надо же... А она, естественно, у каждого своя, как и само прожитое время. Говорят, например, что сорок лет даже отмечать не следует, ну, дата такая - пограничная, надо затаиться и переждать. От сорока и мои тридцать пять недалеко ушли, чему радоваться-то? Но я очень даже отметил свои тридцать пять. Правда, в гордом одиночестве, зато на полную катушку. Как раз вспомнил знаменитый гимн шестидесятников "А на кладбище все спокойненько...", съездил к маме, чокнулся с памятником поллитражкой коньяка.

Странно, все-таки, что Михаил Ножкин - автор хулиганской песенки, которая не могла советскую власть не травмировать, бедную, - скрытые силы пофигизма и ерничества должны были ее сильно напрягать, и напрягали, - со временем переквалифицировался в записного патриота, выступал на митингах коммунистов... Значит, люди все-таки меняются (дорогой Гастингс) под воздействием этих самых, по Борису Жутовскому, "предлагаемых обстоятельств". Вот почему нас с Тришей разносит в разные стороны, хотя умные слова художника и нельзя, наверное, трактовать так утилитарно. Хотя, с другой стороны, а зачем тогда нужны умные слова - чтоб ими наслаждаться в одиночку? Или чтоб радовать других умников? Нет, надо, чтоб с их помощью как-то легче человеку становилось, чтоб хоть на одну секунду они развидняли ему беспросветность жизни и даже смертельную тьму...

Шестидесятники вообще радовали меня умными словами и способностью держаться, держать удар. Не все, правда, как оказалось. Недавно в наш город приезжал Евтушенко. Билет на его выступление стоил 800 рублей, но я бы, честно говоря, и даром не пошел: мне как-то все стало с поэтом ясно, когда случайно попал в Москве на литературный сабантуй "Возвращение в Политехнический" и услышал в евтушенковских стишатах что-то типа: "Я счастлив, что с девочкой русской обвенчан, достойной того, чтоб закрыть мне глаза". В тот момент я и понял - это конец. Коллапс поэзии.

Вообще, "Возвращение в Политехнический" - один из тех жизненных эпизодов, которые беспокоят мою совесть. Слабак!

Все тогда и началось, и закончилось для меня весьма неприятно: мы с со Стелкой надыбали "лишние билетики" у какой-то работницы "Литгазеты", причем кроме наличности пришлось заплатить еще и участием в дурацкой мини-викторине: "Кто главный редактор "Литературной газеты"?". Ну, я был в курсе, чего уж там, и билеты мы получили, причем на первый ряд, что нас очень обрадовало, но ничуть не удивило, мы решили - это приз за правильный ответ про главреда. Усевшись, принялись глазеть на собравшуюся публику, но тут перед нами предстала супружеская чета каких-то московских снобов с билетами на те же места и с такими изумленно-высокомерно-брезгливыми лицами, что мы сразу же устыдились собственного существования на этой Земле. Ну, Стелка-то не устыдилась. Она довольно нахально хлопала на парочку своими круглыми глазенками и освобождать пространство ничуть не собиралась А я... Я пытался объясниться, но с позором и возмущенными выкликами был изгнан служительницей сего храма культуры - она сумела мне доказать, что наши билеты - на первый ряд балкона. "Балкона, а не партера!". Чего, кстати, на самом клочке бумаги отмечено не было. Ладно... Не впиваться же мне в глотку этим аристократам, у которых общего со мной - вот только место в зале Политехнического. Стелка бы впилась, но, думаю, ей было немножко все равно. Поэтому гордо подняв голову (думаю, что так, зная Стелкины повадки), жена направилась за мной, бросив им на прощание: "Энтэлэхэнцыя...".

Несмотря на свое прекраснодушие (мягко выражаясь), я был уже в курсе, что подобные нашим "обидчикам" люди в изобилии водятся в столицах. Как-то мы с ребятами, после сдачи очередного экзамена (кажется, по древнерусской литературе), пришли поздравить нашего мастера (ну, руководителя литинститутского семинара то есть) с Днем победы. Нам открыла дверь его жена - лет на тридцать моложе мэтра. Я шепнул своей однокурснице Ланке: "Красивая!". "А, - отмахнулась она, - сушеная белка!". "Почему?!". "Сверху пушистая, внутри пустая".

Мы принесли с собой бутылку коньяка, хозяева торжественно поставили ее на середину обширного стола, где кроме нашего презента расположилось еще блюдечко с нарезанным лимоном. Когда коньяк разлили по бокалам, Ланка сказала, что пить не может. Хозяева - вернее, сама сушеная белка - от нее не отставали, требовали или пить, или признаться, почему не может. После долгих уламываний Ланка выложила-таки, что не ела со вчерашнего вечера и боится сразу же вырубиться. Утром позавтракать не успела, целый день шел экзамен, который она сдала одной из последних, а потом мы сразу попали в гости к мастеру. Так вы думаете, сушеная белка хоть кусок хлеба Ланке вынесла? Фиг вам! И коньяк пить на голодный желудок бедной девочке все-таки пришлось. А я, болван, не только не удалился, сострив что-нибудь на прощанье, но даже и не вякнул. Хотя в беде я Ланку не бросил и доставил ее в общагу в лучшем виде. Хоть это утешает.

Да уж, для нас, южан, такое гостеприимство - более чем странно. Но, с другой стороны, на то и национальный характер дается. Москва, говорят, не Россия. Москвич, получается, не русский. Широты малость не хватает.


...Когда это случилось в первый раз? Когда я осознал, что вот такая трактовка понятия "дружба", реализуемая на практике, абсолютно для меня не переносима? Наверное, на море, когда Юра Рыбкин деловито осведомился: "А как мы будем питаться, сбрасываться или раздельно?". Честно говоря, мне такой вопрос в голову не пришел, не мог прийти - ну купили и купили еды, поели и поели. Расчетливость - не мой конек, и меня такое заострение темы поставило в тупик. "Ну... Сбрасываться... Напополам...". "Нет, Иннокентий, - сказал мне друг, - у тебя-то аппетит - ого-го какой, а я диету держу, стараюсь не набрать веса". Я вдруг увидел себя глазами Юрия и устыдился собственной захребетности. Действительно, на чужом горбу решил в рай въехать! И принял к сведению, что такие вещи тоже надо держать в подсознании, а не жить, как птичка, параллельно всяким мирским делам. А ну-ка, сосредоточься и задумайся - кто и на что какую копейку тратит.

Кстати, интересный момент: когда тебе кто-либо дает таким образом по башке, угол зрения меняется необратимо. Я посмотрел на себя с позиций своего несовершенства и понял, что переделать-то эту человекоединицу удастся вряд ли, но если раньше она творила что-либо подобное вполне инстинктивно, то теперь - отчаянно рефлексируя. И кое-что еще для меня прояснилось. Общаться с нерасчетливым человеком всем очень приятно и удобно. Ему с собой неудобно. Но вообще-то этот рубаха-парень может что-то такое отчебучить по зову своей природы, что никакому уроду и не снилось. Вот как я с Юрием - решил, гад, друга объесть.

Типичная ноздревщина! В каждом из нас нет-нет, Ноздрев да и проглянет. Рванет рубашку на груди, завывая: "Кто тебе ближе, отец родной или Чичиков, и я скажу: "Чичиков!". При этом только что продав-запродав свой объект обожания со всеми потрохами - причем исключительно по доброте душевной. Но, с другой стороны, мы, ноздревы, не ищем ни в ком никакой выгоды, а просто пользуемся моментом. Вот сейчас нам хорошо вместе, ну и к черту мысли о бабках, барышах, полезной деятельности и завтрашнем дне! Потом разберемся!

Так что спасибо дорогому Николаю Васильевичу, который в "Мертвых душах" прописал все наши характеры до такой степени точно, что каждый может себя там найти - в любом сочетании. Только мне почему-то кажется, что Ноздрев будет присутствовать в большинстве этих коктейлей. Я, например, Ноздрев плюс Манилов. Типа: "Разинь, душенька, свой ротик, я тебе положу этот кусочек!". А потом - где та душенька, и где я. Я рубаху на груди рву! Многие из тех, кто меня окружает, - взрывоопасная смесь Ноздрева, Коробочки и Собакевича. Ноздрев и Плюшкин - тоже хорошо, страшно такому и на глаза попадаться.

Впрочем, это все - абстрактные рассуждения. А не абстрактно то, что Юрий своим занудством и рациональностью раздражал меня довольно часто. Тогда в Москве, вернувшись со Стелкой из Политехнического в любезно предоставленную Юрием комнату в коммуналке на Пятницкой (жилплощадь досталась ему от бабки-москвички), мы ждали его в гости, подготовив небольшое застолье: нарезали крупными ломтями привезенное из Ламанзанска копченое мясо, поставили бутылку коньяка. Юрий явился с подругой, на которой великолепно сидела презентованная моим приятелем (он не преминул похвастаться акцией дарения) норковая шуба. Проведя в этом обществе вполне сносный вечер и прощаясь с парочкой на лестничной площадке, я восхитился (несколько притворно) зимней одежкой дамы и псевдогорестно посетовал: "Да, у моей Стелки такой шубы нет". "А у нее такой шубы никогда и не будет, - железно отчеканил Юрий. - Раз ты подобное мясо для гостей покупаешь". Сам-то он принес к столу наполовину опустошенную банку консервированных огурцов.


Виртуальная действительность поразила людей, как радиацией, и вывела странную породу "естественных киборгов", которые, скрываясь за никами и аватарками и ощущая собственную неуязвимость, на форумах и в блогах ведут себя трусливо и подло, говоря оппоненту гадости, нанося удары ниже пояса, заставляя того втягиваться в дискуссию, хотя это бой с тенью... И, что самое печальное, из виртуальной действительности такой модус вивенди постепенно переполз в действительность реальную. И последствия этого оказались совершенно непредсказуемыми. Террор под самыми разнообразными никами - вот что определило доминанту сегодняшней жизни...

Есть у меня на этот счет свои соображения. Виртуализация не страшна тем, кто имеет хорошую сцепку с землей. Вернее, с поверхностью земли - не в смысле крестьянского труда, а в смысле кайфа, доступного человеку исключительно в реальном мире. Дружба, любовь, семья... ископаемые ценности.

Вот пара странных людей. Он, как поэт, аккумулирует в себе то, что творится на свете - здесь и сейчас. От этого поэту плохо, ведь он своими прозрениями вплетен в контекст бытия. А чего ж хорошего у нас тут может происходить? Где-то война, где-то тайфун, где-то цунами.

Она аккумулирует в себе силы ближнего действия. У нее дома все о"кей, она это чувствует и знает. И недоумевает по поводу поэтовых тревог, хотя к его эскападам не способна отнестись безучастно. Тоже начинает волноваться, хотя причин для этого нет, одновременно утишая и замиряя домашние страсти. Так ребята и живут. Влияя друг на друга, влияя на внешний мир и воспринимая этот мир, как целенаправленное воздействие на них - вместе и порознь.

"Он нетонкий и глубокий, с озарениями и пророчествами, она тонкая и напряженная, легкомысленная, желающая, тем не менее, проникнуть вглубь, со своими откровениями, протуберанцами интуиции.

Вместе им нелегко, но только это и имеет смысл, потому что раньше была лишь иллюзия света, все темень: люди, места обитания, земная твердь. Сонная вялость, вялая сонность".


У меня в семейном окружении тоже еще те субчики регулярно появлялись. Если проследить вектор движения от родственника к родственнику, то схематично это выглядит примерно так. "Матерый человечище" - дед по материнской линии - взял за себя женщину милую, но примитивную, со скуки стал пить, перед началом систематических запоев родив дочку, которая оказалась прямым продолжением отца, но, слава богу, выросла трезвенницей. Вышла замуж за милого, но примитивного мужичка, родив похожего на себя мальчика, который первым в их роду обрел девочку, ему подходящую: милую и непримитивную. Теперь мальчик обязан оправдать этим жизнь тех его предтечей, кто, пребывая на Земле, не встретил на своем пути себе подобного.


...В бычьей голове было страшно жарко. Пот стекал с кончика носа, но я держал удар, стараясь при этом не сильно размахивать своими псевдонунчаку. Мой соперник, мальчик лет четырнаадцати с хорошим умным лицом и глазами, полными азарта, видно, всерьез решил для себя, что победит Минотавра во что бы то ни стало. Рядом с рингом стояла мальчикова мама, - с такими же азартными глазами, - отчаянно за сынка болея. Она прижимала руки к груди, вскрикивала, порывалась бежать на помощь. Я почему-то успел хорошо болельщицу рассмотреть, она была примерно моей ровесницей, женщиной явно счастливой - есть что-то в таких лицах, не поддающееся определению. В них продолжает светиться... какой-то страстный интерес к жизни, счастливым людям все любопытно, от всего они получают удовольствие. Моя мама тоже была такой. Правда, особо счастливой ее назвать нельзя, наверное. Но это с моей точки зрения. А вот как раз азарта ей было не занимать.

Я осторожно спихнул мальчика с его мягкого постамента, и тут рядом с симпатичной мамой вдруг увидел Тришу. И сам чуть не свалился - не только с постамента, но и вообще с ног. Это еще что за чудеса? Галлюцинации, что ли? На плече у Триши спокойненько расположилась Куки. Обе девушки с абсолютным восторгом наблюдали за боем Минотавра, но болели явно не за него. Я отошел в угол ринга и снял свой "шлем". Триша подскочила ко мне, придерживая рукой обезьянку, и обе они бросились мне на шею, причем Куки вцепилась своими ручками довольно ощутимо.

- О господи! Ты-то здесь откуда взялась? - но я тут же понял, что звучит это как-то безотрадно и даже сварливо. - В смысле, я страшно рад! И животина беглая нашлась, ничего себе! Ее уже неделю по всему Иналу ищут.

Явно довольная произведенным эффектом, Триша - наверное, вид у меня все же был такой, что мои слова ничуть ее не огорчили и даже вполне вписались в ситуацию, - торжествующе сообщила:

- Я только что приехала, к тебе на пару дней! А вот она, - Триша нежно погладила обезьянку, - прыгнула на мой ридикюльчик, только я на свет белый из автобуса вылезла. А ты что, ее знаешь?

- Еще как, - сказал я. - Слушай, но мне на ринге до двенадцати нужно торчать. Ты здесь побудешь? Или ключ тебе дам, иди, располагайся в домике. Я объясню, как до базы дойти, да тут рядом. Тут все рядом.

- Нет уж, я с тобой останусь, - Триша смотрела на меня с ликованием. - Но ты хоть рад? Или?..

- Ты еще спрашиваешь! Да без тебя тут вообще - сплошное мучение! - и я наконец-то обнял свою подружку, крепко прижав к себе и, как пишут в книжках, вдохнув запах ее волос. Куки при этом вцепилась мне в ухо, я заорал и стал отдирать от себя мерзкую тварь, Триша захохотала, и мы вот так стояли с ней, смеясь и не сумев расцепиться окончательно.

...Для Куки мы постелили полотенце на веранде (ну, убежит, так убежит), дали обезьянке большой персик, который она с потешным видом тут же начала грызть, и закрылись от всего мира, как делали до нас миллионы, и будут делать миллионы после нас.

Тело Триши было гладким и прохладным. Вот есть такие женщины, которые на ощупь приятны в любую погоду - в холод они горячие, в жару - совсем наоборот. Такой терморегуляцией (ну и словечко вылезло из подсознания!) наши любимые вроде как компенсируют то, чего сейчас не хватает природе. И это касается не только телесных дел...


* * *

- Настоящее есть, но оно в тюрьме у системы. А графоман процветает во все времена, потому что с системой он в ладу, в отличие от непредсказуемого таланта. Ты понимаешь?

- Ага.

Мы валялись с Тришей на кровати среди скомканных простыней и выясняли все, что было у нас до сих пор недовыяснено. Это заняло примерно сутки с короткими перебивками сна. Мы проговорили наше раздельное прошлое, наше общее будущее и подошли, наконец, к странным обстоятельствам наших одновременных неприятностей.

В этот самый момент я фантазировал насчет возможности покушения на нас знаменитого поэта земли русской Постылова-Иринича.

- Я не могу дезавуировать свои действия по отношению к нему - ни действия, ни слова. Я его текст задробил? Задробил. На собрании эту фразу произнес? Произнес.

- Какую фразу?

- "А за тебя, Постылов, я даже из жалости бы не голосовал".

- Во-первых, графоман и киллер - по определению разные типажи. Литературная бездарность - все равно словами занимается, не душегубством же. Он вербалист. Вербальник. Вербовщик, - Триша засмеялась, а потом сказала: - Но даже если твой Постылов оказался не таким уж человеколюбивым, я все-таки тогда причем?

- Да, тут сюжет провисает, - я повернулся к Трише и подпер голову рукой. - А ты точно с ним никогда нигде не сталкивалась? Может, фотографировала когда для нашего глянца?

- Еще чего! Сам знаешь, у нас и своего такого добра хватает, заказчики - урод на уроде сидит и уродом погоняет. Хотя... Мы недавно работали на балу прессы. Кажется, эту рожу я там видела, ошивался на междусобойчике. Точно! И премию, между прочим, получал. Золотое перо России - не хухры-мухры. Надо будет фотки как следует рассмотреть. Но даже если я его и снимала - какого черта?..

- Ну мало ли... - тут я понял, что мы из бедного Постылова сделали сущего монстра, каковым он не может являться по определению - кишка тонка. И предложил новую кандидатуру. - А что, если это начальство "Тауна"? Может, они недовольны нашей работой до такой степени, что хотят от нас избавиться подобным способом? Или думают, что мы про их делишки что-то узнали?

Триша фыркнула.

- Ну да, Ив Ивыч как раз подходит на роль бульдозериста, размазывающего по стенке свою сотрудницу! И... Знаешь что, не поеду я ни на какой этот пионерский слет.

- С чего вдруг?

- Не хочу. У меня такое чувство, что они меня отправить из города куда подальше хотят. В идеале - чтоб я вообще оттуда не вернулась... По-моему, это уже все границы переходит, тебе не кажется? У них там какие-то свои макли, а мы с тобой - как марионетки или пешки в их игре. Не желаю быть пешкой, вернее, ничего не имею против, но в своей игре, не в их.

- Да в чьей - их-то?

- А я почем знаю? Кто на нас именно вдвоем с тобой мог ополчиться? Что у меня и тебя было общего до этого момента?

- Ну уж...

- Да я не о личных делах! Мы же даже по работе практически не пересекались - ты за слова отвечаешь, я за дела. В смысле, за предъявление этих дел визуально. А вместе мы...

- Ездили в Москву!

- Читали рукопись твоей мамы! О нашем универе! Да еще и болтали об этом на каждом шагу! А может, ректору о нас донесли?

- Ага, городок-то у нас маленький... А что, если ректор - и есть наш загадочный Мистер-Твистер, владелец "Тауна"? Мы ж откуда знаем, кто это? Живьем его ни разу не видели. А ведь болтают... Любое упоминание универа в печати, если это не стопроцентный панегирик, заканчивается для упоминателя плачевно. Мама сколько раз говорила - студенты-журналисты пачками вылетали, если хоть про какую-то кучу мусора под окнами упомянут в прессе. А тут...

- Да...

Мы с Тришей сначала повеселились насчет подобной гипотезы, а потом одновременно задумались.

- Это называется: "А зайцы города Москвы искали средство от совы...". У нас с тобой - не Москва, конечно, но мы-то с тобой - точно зайцы.

- И ничего не зайцы. А может, Мистер-Твистера и вообще в природе не существует? - вдруг предположила Триша. - Сам же говоришь - мы понятия не имеем, кто нами владеет. А вдруг это и не личность вовсе, а компьютерные технологии?..

- Ну, девочка моя, ты уж совсем расшалилась, - сказал я голосом Додо из "Алисы". - Хотя то, что они все "из этих, из антипятов" - в этом я нисколько не сомневаюсь.

- Скажи, а ты не встречал в городе такого человека: большого и в расписном пиджаке? - вдруг спросила Триша.


Кеша. Москва

Мы приехали в Москву затемно - хотя и не сказать, чтоб сильно рано. Нас пробивало легким ознобцем - и не только из-за острого утреннего холода и недосыпа, было еще кое-что, что не давало нам выйти на перрон спокойно и расслабленно. Так уж на провинциалов действовала столица. А может, это мы с Тришей так друг на друга действовали.

Пассажиры суетились, шелестели пакетами, доставали сверху и снизу сумки - двери купе были открыты, и становилось понятно, что сдержанность - весьма похвальное человеческое качество - наш вагон обошла стороной. В тамбуре мы оказались первыми, поэтому немножко поцеловались - перед тем, как нас стали подпирать остальные. Вывалившись из вагона с улыбками до ушей, мы потащили сумки по направлению к метро.

...Тогда, как и со Стелкой, нас ожидала комната Юры Рыбкина на Пятницкой (и никаких мне де жа вю! Стелка - дело архипрошлое). Мы зашли в квартиру очень тихо, коридор заливало редкое для московского декабря солнце, - пока добирались, рассвело, - лучи били из кухонного окна, и отсутствие традиционной мрачности коммуналок делало наш приход сюда праздником с самого начала. Создавалось впечатление, что в доме - ни души. Я пошевелил ключом в замочной скважине - двери в комнату Юры, да и в другие комнаты, были высокие, старинные, с рельефной резьбой, правда, испорченной многочисленными покрасками, поэтому красота казалась вроде как стертой со школьной доски мокрой тряпкой. Да и сама жизнь в коммуналках представлялась мне именно такой - стертой с доски мокрой тряпкой. Мы зашли в комнату-пенал с приметами некой богемности - шкаф, стол и диван были вполне современными, но комод - явно с чужого плеча, старинный, с множеством ящичков, увенчанный трельяжем с порепанной амальгамой. Рядом, на высокой этажерке, обитала мраморная богиня невеликих объемов - как водится, без головы и рук. Украшали помещение еще и холодильник "под дерево", и книжные полки, но собственно богемный вид комнате придавали полотна современных художников, вернее, одного художника, а именно моего друга Юрия, который к своим достоинствам декана филфака и писателя-фантаста еще и художественные способности приплюсовал. А что, всем можно, а ему нельзя?

Триша осмотрелась с любопытством, ей обстановка явно понравилась. Мы вывалили на стол припасы. Переодевшись в майку на бретельках и мини-шорты (наверное, привыкла думать, что под крышей - всегда лето) Триша быстро и как-то виновато сказала: "Я в ванну, ладно? Дорога...". Достала из сумки полотенце и тут же ускакала по солнечному коридору. Я решил последовать ее примеру позже, а пока раскладывал по тарелкам "вкуснятки", как выразилась Триша - бастурму, маринованные огурцы, яблоки. Неожиданно дверь отворилась, и с порога на меня доброжелательно, но пристально уставился немолодых лет человек с хозяйственной сумкой в одной руке и с ключом, как с удостоверением на право посещения этой жилплощади, - в другой. Постояв так несколько секунд, незваный гость молча шагнул в комнату, и только тут я услышал от него первое слово:

- Ага, вы, значит, и есть Иннокентий?

- Ну да.

- А я отец Юрия, Василий Павлович.

Мне было известно, что родители моего друга живут в Балашихе, но они, по идее, не собирались нас беспокоить - отец болел и с осени не выходил из квартиры, мать за ним присматривала. Я тогда спросил Юру, не будут ли родственнички против, чтобы мы с Тришей пожили на Пятницкой несколько дней, на что наш благодетель ответил, мол, предки не лезут в его жизнь, и ключи от своих апартаментов он им дал просто на всякий случай, мало ли что.

Пока мы с Василием Павловичем разглядывали друг друга - по мере возрастания моего отчаяния он смотрел все более благорасположенно - на пороге появилась Триша с мокрыми волосами и перекинутым через плечо голубым полотенцем в мишках и зайчиках. Ее джинсовый топ с бахромой, не доходящий ей до пупа по моде последних лет, местами промок, белые шорты тоже кое-где потемнели - видно, Триша торопилась и не очень-то тщательно вытерлась. Она явно ничего не понимала. А я-то понял все сразу. Нас сейчас выставят вон.

- А вы, значит, та самая девушка? - как пишут в плохих романах, "лучась всеми морщинками", ласково спросил Юрин папаша. Его редкие волосы топорщились, как иголки у дикобраза, который изо всех сил пытается скрыть подготовку к нападению и только колючки никак не хотят поддаваться хозяйскому притворству и выдают намерения.

- Угу. А вы?.. - надменно - от неловкости - зыркнула на него Триша.

- Да вот, приехал на обследование, - охотно поделился своими проблемами Василий Павлович. Он был просто само обаяние. - Здоровье подводит. Надо к врачам. Буду здесь жить, у Юрия. Это дня три, не меньше. Так что придется вам, Иннокентий и милая девушка, отсюда уйти. Но вы, конечно, можете покушать - я вижу, вы еще даже не начали.

Триша, что называется, отпала. Каким она тогда взглядом на меня посмотрела, помирать буду - не забуду. И мы синхронно начали бросать еду в пакеты. Я сгреб со стола пластиковые тарелки и стаканы, едва не скомкав все это со злости. Триша с неменьшим бешенством запихнула в сумку полотенце. Старик тем временем наслаждался ситуацией, столь же ласково расспрашивая меня о семье, интересовался здоровьем родителей, неужели не предполагая, что спасает его от моего кулака разве что почтенный возраст. Триша напялила джинсы и свитер прямо поверх своей летней одежки, схватила куртку и выскочила из квартиры, не попрощавшись с интервентом.

Я ринулся вслед за ней. На улице было сумрачно, солнце спряталось за тучки. Мы шли к метро молча и не глядя друг на друга. Я думал о том, что побрезговав гостиницей, совершил ту ошибку, которую совершают все фраера, погубленные жадностью. Хотя вовсе здесь и не в жадности дело. Просто... Юрий всегда говорил: будешь в Москве - комната всегда в твоем распоряжении. Мне и в голову как-то не пришло, что можно пренебречь дружеским предложением... Дружба... Типа, три товарища, да? Ну и Патриция имеется, причем Патриция натуральная. Правда, не Хольман, а Орехова, но ведь и я не Роберт, Роберт - брат Триши.

Я посмотрел на нее угловым зрением, и понял, что она держится из последних сил. Надо было остановиться, прижать ее к себе, наговорить кучу всяких смешных глупостей, и тогда, может... Но мы шли, храня гробовое молчание, шли как будто по обе стороны прозрачной непробиваемой стены, и я понимал, что это конец, у которого начала так и не случилось. Потому что Триша - человек бесконечного эха. У таких людей прошлое и настоящее - суть одно и то же, у них любое мгновение жизни - ныне и навсегда. Добро и зло этот народ запоминает намертво. Если кто-то их похвалил - становится вечным другом. Если обидел - просто вычеркивают обидчика из жизни.

Однажды после выступления приехавшего в наш город мандельштамоведа я спросил у него: "Скажите, а вот почему, на ваш взгляд, Надежда Яковлевна Мандельштам в своих "Воспоминаниях" пишет о возлюбленной Осипа Эмильевича Ольге Ваксель с такой страстью и яростью, будто их роман все еще длится?". Мандельштамовед, как оказалось, лично знавший Надежду Яковлевну в далекие семидесятые, ответил: "Просто для нее все всегда происходило здесь и сейчас".

Избави бог, я не ставлю Тришу вровень с великими старухами эпохи - еще и Ахматову с Лидией Чуковской сюда можно приплести. Но мне кажется, в этом "здесь и сейчас" на них могут быть похожи некоторые наши современники - люди бесконечного эха. И Триша у нас такая вот девочка, вряд ли она когда-нибудь мне простит столь плохо организованное первое наше настоящее свидание.

Мы дошли до метро, и я увидел, что Триша плачет. Слова здесь были бы бессмысленными - ну как словами можно унять боль от унижения? Нас просто выгнали из дома, указали на дверь, а хуже этого мало что случается в человеческих отношениях. Я сказал просто: "Сейчас найдем приют в гораздо более подходящем месте. Пойдем". И мы спустились в метро и поехали на Добролюбова девять дробь одиннадцать, в нашу литинститутскую общагу, где с торца был вход в гостиницу для членов СП, и заплатив немного денег комендантше, мы могли бы получить в личное пользование вполне сносную комнату.

Но Триша в вагоне метро вдруг решительно вытерла слезы и постановила: "Нет, не судьба. Поеду к Викунье. Давай, встретимся завтра и обо всем поговорим. Какое сегодня может быть настроение после такого?..". Я грустно согласился с моей умной подружкой - да, настроение на нуле. А ведь как мы ждали эту поездку! Хотя, может, просто не надо было мешать дела с личным? Но так уж совпало - Тришу Ив Ивыч послал в командировку - премию получать за лучшую обложку провинциального глянца. Я же принял приглашение отпраздновать юбилей Лита - семьдесят пять ему, старичку, стукнуло. Мне хотелось глотнуть вечности - вернуться в свою юность хоть ненадолго. Но самое главное - я собирался перевести наши с Тришей отношения в иную стадию. В Ламанзанске это представлялось не то что неосуществимым, а... бестрепетным каким-то. Вместе работаем, суетимся, решаем вопросы... Зато во время следования поезда до Москвы на деловые разговоры у нас стихийно возникло негласное табу, и мы славно потрепались в купе по поводу самых разных, но обязательно интересных вещей... А теперь вот - такой облом!

Я посадил Тришу на поезд до станции Выхино, от которой надо было ехать к Викунье еще минут 15 на автобусе. Рвался проводить до самого дома, но Триша сказала, что должна по дороге все обдумать, и пусть я еду в гостиницу. И я поехал.


Вообще, когда человеку не везет с женщинами, он привыкает выглядеть жалко в глазах кого бы то ни было. Все на него смотрят участливо и немного презрительно (или ему так кажется), и мужик обязан, с одной стороны - стать женоненавистником, с другой - перестать себя уважать, а с третьей - каждую минуту всем доказывать свою крутость.

Подобное случилось в свое время с Анатолием, когда-то это произошло и со мной, однако мне довольно быстро удалось с ситуацией справиться. Женившись в 18 лет на Стелке, я чуть ли не посреди медового месяца понял, что в жены получил совершенно прелестную диву, не знающую угомона в амурных делах, причем отнюдь не только с законным мужем. Сейчас, понятно, мне это уже глубоко до фени, тогда же я клял на чем свет стоит всю женскую половину человечества, мучился от собственной неполноценности и от невозможности выстроить идеал отношений, каким он мне представлялся по тому же Ремарку.

Как говорил мой любимый киномэтр Франсуа Трюффо, в реальной жизни мы глупее наших зрителей (ну, или читателей), потому что живем в воображаемых мирах. Сколько себя помню - я жил в воображаемых мирах. Только поначалу думал, что так все живут. Когда я уразумел, что ошибаюсь? Когда понял, что никакого воображения у среднестатистического человека не существует, и люди эти плоские, как картинки в книжках? Если уловить момент, когда такой человек стоит к тебе в определенной позиции, ты даже не ощутишь его присутствия рядом, потому что он не толще конфетной фольги, а одномерность не предполагает видимого объема. Ну и острые же края у этих субчиков! Не дай бог, врубятся, что ты их вычислил - тут же порежут, иногда и насмерть.

Но Стелке насмерть меня порезать не удалось, я спасся. Конечно же, она была придумана мной - залезая очертя голову в душную берлогу дачного домика в том десятиклассном сентябре, вдыхая запах преющих яблок и сохнущего лука, я растворялся в Стелке полностью, как мог бы растворяться в любой другой женщине, без усилий подавляя свой мыслительный процесс. Да что там, он сам механически подавлялся, когда я касался губами губ своей возлюбленной, казавшейся мне верхом совершенства. Хотя по зрелому размышлению... Да какое там, к черту, зрелое размышление, когда гормоны в крови практически заменяют саму кровь?

Густая кровь... Она распирала сосуды и требовала выхода... У стариков в таких ситуациях случается инсульт (правда, отнюдь не гормоны в нем виноваты), у молодняка - оргазм. Да, что-то я цинично стал обо всем этом рассуждать. А тогда мнилось - свет клином на Стелке сошелся. 91-й год, схлопнулся путч, схлынуло ликование победителей, страна потихоньку вползала в неведомое, а я по макушку ушел в свои чувства, не видя за ними Стелкиной способности флиртовать с кем ни попадя у меня на глазах, тем более, не задаваясь вопросом об этимологии такого поведения. Откуда мне было знать, что женщины гуляют по свету разные, в том числе и те, о которых говорят: "слаба на передок" (противное, на самом деле, выражение). Что ж, тут ничего не поделаешь - природа... Но когда через пару лет я из своих чувств вынырнул, и эта картина мира - Стелкина разлюли-малина - раскинулась у меня перед носом, то просто очумел.

Нет, я не застукал жену со своим лучшим другом прямо в день свадебки, - случилось это несколько позже, и не с другом, а с отцом, - но все же понял категорически, что не в силах удержать девушкин бешеный темперамент, как бы ни пытался. Наверное, по-своему Стелка меня любила, но она всех мужчин любила, обладая замечательным качеством - что бы с ней ни случалось, как бы ее ни кидали, ни смеялись над ней, она все переворачивала в свою пользу, из ужаса и драмы делая розовую конфетку отечественного сериала.

Стелка сама мне рассказывала, как, еще до нашей женитьбы, она ездила в горы - одна с группой парней. Уж что там эти путешественники вытворяли в своем путешествии - история умалчивает, но вернувшись на автобусе в город и оставив приятелей рядом с вещами на привокзальной площадке, Стелка отправилась глянуть машину для дальнейшего передвижения до дому до хаты (тут рыцари ей руки не протянули). А когда уломала шофера сбросить цену и с шиком подкатила на авто к своим корешам, на стоянке уже никого не было, только Стелкин рюкзак сиротливо торчал посреди асфальтовой пустыни. Они просто ушли. Ушли, не дождавшись свою спутницу и даже недокараулив ее скарб. И как себе и мне объяснила все это Стелка? Она сказала, что им, конечно же, было бы слишком тяжело с ней прощаться, поэтому они поторопились отчалить до ее прихода. Я тогда подумал: "Бедная моя, счастливый человек, который никогда на свой счет ничего плохого не примет!". И не только пожалел Стелку, но и восхитился ею. И даже немного позавидовал, потому что моих собственных рефлексий и напрягов хватило бы не только на нас двоих, но и на добрую дюжину таких, как я, по Стелкиному выражению, "энтэлэхэнтов".


Юбилей

Не то чтобы я ожидал шарики у входа и фанфары за три квартала. Но все-таки хотелось какой-то минимальной суеты. Да и не суеты даже, знака - нас здесь ждут, здесь праздник намечается. Эх, недаром я сомневался: "А точно - третьего декабря? А то приеду...". Так и получилось. Приехал, что называется, на юбилей, а тут - темнота и тишина. Ну, не совсем, конечно, - это я у Александра Гениса метафору слямзил, "Темнота и тишина". Но было такое впечатление, что я и правда ошибся днем. В момент моего появления на первом этаже института там по коридору как раз тащили столик - для регистрации, подумал я и спросил у девушки, вероятно, ответственной за четкий учет прибывающих: "Я что, самый первый?" "Нет, самый второй", - ответила девушка не слишком любезно, потом занесла мои данные куда следует, а вот из какого Урюпинска приперся этот чудик, ее совершенно не интересовало, и я расписался в получении значка с изображением микроскопического Лита.

Оказывается, торжественная часть должна была стартовать в Центральном доме литераторов, причем через пять часов после начала регистрации. Поэтому я побрел по Твербулю вперед и вперед (навстречу, как ни странно, попадались - то писатель Валентин Распутин, то журналист Вячеслав Кондратьев), как Вини-Пух без Пятачка, щелкая на фотик любимые места, знакомые, можно сказать, с детства. Потому что чем, как не детством пионерским, которое до сих пор в попе играет (по выражению Триши), можно назвать мое появление в Москве третьего декабря 2008 года? Больше-то никто из наших ехать не собирался, и правильно делал. А все мои замечательные начинания такого рода, как правило, проваливаются.

Ну ладно. Погулял я, что называется, по столице нашей родины. Подхожу к трем к ЦДЛу - опять ни шариков, ни фанфар. Люди, правда, кучкуются.

И в тщетной надежде я все-таки стал искать своих. Не нашел, естественно. Публика состояла из чужих. И я в ней был чужим.

Мелькнул в толпе однокурсник по прозвищу Коржик, который когда-то дрался по пьянке с азербайджанцем Шаиком (тем и славен), а потом перешел на дневное отделение. "Иннокентий, - крикнул мне Коржик, - привет! Чувак, сколько лет, сколько зим!". Мы поговорили немного, и из этого разговора вдруг выяснилось нечто такое, что заставило меня буквально изумиться. Пообещав прямо завтра зайти к Коржику на работу в книжное издательство, я двинулся к ЦДЛу в крайней степени задумчивости.

...И вот действо началось. С чего бы выдумали? С болгарского певца славного социалистического прошлого - Бисера Кирова. "Белеет ли в поле пороша...". Ректор Тарасов сказал, что это песня на слова выпускника Литературного института Константина Ваншенкина. А почему тогда не Алла Пугачева с песней "Не отрекаются любя" - на слова тоже нашей выпускницы - Вероники Тушновой? Думаю, Пугачева стоила бы дороже, но не в этом дело. Дело в том, что в праздновании юбилея абсолютно все было случайным - сценарий (если он был), речи выступающих, сами выступающие, зрители и т.п. Это мог бы быть юбилей любого учреждения - "Ламанзансктрансгаза", например, или коллектива супермаркета "Звездный". Потому что на сцене и в зале ничто не напоминало о творчестве вообще и о литературе в частности. Речи произносились исключительно суконные, череда поздравительных адресов косноязычно зачитывалась болгарами, корейцами, когда дело дошло до вьетнамцев, я почти заплакал. Тем более что к тому времени сидел в зале четыре часа.

О литературе и литераторах-литинститутцах на вечере почему-то практически не говорили, какие-никакие итоги - и то не подводились. Раз упомянули Николая Рубцова, и было такое впечатление, что это последний поэт, который учился в Лите. Если не ошибаюсь, даже основателя-Горького не назвали, тогда что говорить о каких-то, например, Тахо-Годи или скажем, Юрии Кузнецове (кто такие - не скажу. Сами в Инете ищите).

Но если вернуться к началу действа, то после пения Бисера Кирова нам показали на большом экране выступление почему-то президента Монголии - оказалось, он закончил в свое время наш институт (только причем тут русская литература?). Вот после этого-то и пошли-поехали братские союзные республики, и не совсем братские, и не совсем союзные. На наше счастье, услышали мы и собственно писательские речи. По башке ударили слова Константина Ваншенкина о том, что самым характерным звуком в Литинституте 45 года был скрип протезов. Светлана Василенко перечислила наших преподавателей, после каждой из фамилий - Лебедев, Карабутенко, Джимбинов - раздавались особенно бурные аплодисменты. Поэтому я понял, что "наши" в зале присутствуют. Только незнакомые "наши". Был еще один - хотя бы живой - момент в выступлениях. Владимир Гусев рассказал, как по коридору Литинститута шел ректор Пименов, а ему навстречу по тому же коридору летел ботинок. Но когда ректор узнал, что это семинар Гусева так веселится, то оставил эту студенческую забаву без последствий. Вот, кажется, и все эмоции вечера. Если не брать во внимание концерт, с которого публика из зала так поперла, что я вынужден был остаться аплодировать. Ну не выношу я, когда все нагло игнорируют старания артистов.

А после концерта (было уже девять часов вечера, то есть шесть часов с начала "праздника") народ опять сбежался - к входу в ресторан, готовый бесконечно долго стоять под дверями, дожидаясь фуршета . Я же дожидаться не стал. Мое чувство собственного достоинства просто не выдержало, и я как побежал оттуда, как побежал... Так и не стал пить стопку на халяву.

По дороге к гостинице я замучил себя вопросами по поводу юбилея, старательно блокируя в голове информацию Коржика. Первый из вопросов - на фига я туда поперся? Ответ: ну это же наша альма матер, сынок. Нельзя же своего семидесятипятилетнего родителя, пусть и в диком маразме, и больного, и полуживого оставить на его собственном юбилее в совершенно негордом одиночестве. Тогда, извините, где все? Где участие в юбилее нынешних студентов? Где их капустник, смешные награды преподам? Где фантазия и творчество? Где талантливые - пусть и не сильно известные - выпускники разных лет, их слова? Где имена? Где (беру наугад) Евтушенко, Олег Павлов, Наталья Варлей? В конце концов, где все наши преподаватели - Мариэтта Омаровна Чудакова, Иван Иванович Карабутенко, Александр Евсеевич Рекемчук, Константин Кедров? Говорят, бывший ректор Есин большинство студенческих любимчиков выжил из института. Но, знаете, Есин - это еще не весь Лит. Лит - это мы, те, кто все-таки приехал на юбилей, а не на похороны. Приехали и, получается, увидели, что покойный юбиляр лежит на столе в гробу, а все говорят пламенные речи, желают ему здоровья, чокаются...

Кеша. Москва

На следующий день, как и обещал, я посетил Коржика на рабочем месте. "Забыл, Иннокентий, ты у нас краснодарский или ростовский? А, из Ламанзанска!", - узнав это вчера, мой однокурсник припомнил - просто так, к слову пришлось - лежит у него в издательстве рукопись какого-то прозаика из нашего города, уже добрых два года валяется на столе. Коржик даже назвал имя автора - Александра Князева. Уточнив кое-какие детали, я понял, что рукопись - мамина. У меня-то фамилия отцовская. Я выложил все это Коржику, который удивился не меньше меня и сказал, что посылал автору письмо, примерно вот какого содержания: "Уважаемая такая-то, ваш текст не может быть издан в виде книги по причине небольшого объема рукописи. Но мы не хотели бы терять с вами связь. Добавьте, пожалуйста, знаков, и мы с удовольствием издадим вашу повесть". Ответа издательство не получило. "Нет автора в живых", - проинформировал я своего однокурсника, потрясенный тем, что не знал о маме столь важных вещей. Она никогда не говорила мне о том, что пишет повесть. Вероятно, текст существовал в единственном экземпляре, причем все черновики были заботливо уничтожены, потому что после смерти мамы я не нашел в квартире ничего похожего.

Рукопись Коржик мне отдал, и мы расстались, довольные друг другом и результатами моего визита.


Они. Москва

Они сели рядком на кровати в гостиничной комнате и открыли папку. Кеша сказал себе, что на данном этапе Триши для него не существует, и нечего принюхиваться к восхитительному аромату, от нее исходящему. Иногда бедолаге казалось, что у него извилистый нос, который растет при виде Триши - тянется к ней, чтобы ощущать, как она пахнет. Но сейчас рубильник должен оставаться таким, каким его создала природа. Хотя это очень трудно, когда они сидят плечо в плечо, и розовый жар, исходящий от Триши, накаляет Кешу, и без того накаленного. Да еще эти круглые коленки... Он любил у девушек круглые коленки, и если самая невероятная красотка была костлява и остроколенна - оставался холоден, как поморский бог. А Триша... Все-все-все, - и он начал читать.

Триша к моменту финала терзаний Иннокентия уже закончила первую страницу и спросила, готовая отложить ее в сторону, перевернув лицом вниз:

- Прочитал?

- Угу. Щас. Я быстро, - ему наконец-то удалось углубиться в чтение.


Газета хороших новостей, или Разрушающие пирамиду


1.

"В школе я была круглой отличницей. Валерка считает меня круглой дурой. Трудно шарику среди пирамидок", - думала я, с тоской глядя в окно на туманный город. Безусловно, увольнение мое вполне справедливо. Кто ж это потерпит! Такой отвратительный пасквиль о родном университете написать и думать, что никто автора не вычислит и ничего ему за это не будет! Ишь, хитренькая какая нашлась!

Не говоря уже о том, что диссертации ни буквы не написано. И студенты на мои лекции фактически не ходили - знали, что получить у Александры Николаевны зачет на халяву - в порядке вещей - трепло, мол, кукурузное. Юные пирамидки. Стайка моя, конечно, не в счет - пять человек на весь факультет журналистики, включая всех преподавателей и декана. Пять человек - это много по нынешним временам.

Да мне самой давно пора было уйти из универа. Сколько раз клялась себе: это - последний семестр! И все по инерции тянула, надеялась на что-то, на перемены какие-то. Чему меняться? Вот, позавчерашнее журналистское мастерство. Смех один! - мастера журналистики сидят. Деушка на первой парте демонстративно книгу читает. Пелевина, небось, или Сорокина своего. Если не Даниэлу Стил. Деушка, ты давно в зеркало смотрелась? У тебя же на физиономии написано, что самостоятельно ты двух слов связать не можешь. Налево две молодые дамы выстроили на столе баррикаду из сумок, сосредоточенно строчат конспекты по истории журналистики - не успевают в свободное от университета время, по ночным клубам в блестящем нижнем белье шастают. Им кажется, с помощью сумочной баррикады уведут эту очкастую взъерошенную тетеньку в плоскость размышлений о полезности ее сегодняшних сентенций. Господи! Какое тут журналистское мастерство, когда Односветова требует переписывать от руки тексты годового выпуска "Современника"! Не "Нашего", разумеется, а пушкинского. Или, может, Дядю Гиляя конспектируют? Похвально, но почему на моих занятиях? Да потому что ты тетя, а не дядя, ты медуза, и все это знают, и сделать ты нам ничего не можешь, даже унизить и оскорбить, а Односветова и на отчисление подаст - недорого возьмет. Вон, у тебя справа двое на сотовых телефонах режутся во что-то высокоинтеллектуальное. Им, как и другим, твои рассуждения об эссеистике Юрия Арабова глубоко безразличны. Я понимаю, конечно. Гораздо важнее попасть тетрисом - или как это там теперь называется - туда, куда надо. За игрунами сидит молодой человек, старательно пытающийся с помощью зажима зацепить шариковую ручку за одну из своих обширных ноздрей. Ручка все время падает. Я прячу глаза.

...Их не взять иронией. Их не поймать на интерес. Они с рождения развращены насилием - семья, школа... Как говорит Глеб, наш однокурсник, Валеркин друг, поэт и умник, лучший человек всех времен и народов: "Да у нас ведь даже в яслях человека по фамилии зовут: "Иванов, ты куда пополз?!". Поэтому и понимают только насилие, и принимают только его...

А Декан специально завкафедрами собирал - объяснял, что если студенты не ходят на занятия к преподавателю - виноват преподаватель, и меры будут по нему приниматься, а не по студентам. Вот и приняли. Впрочем, моя зарплата в 60 долларов - не предел мечтаний для женщины 40 лет, как там говорил Карлсон, в полном расцвете сил. Найду себе что-нибудь. Наверное.

А все началось с того, что я возомнила себя публицистом. Написала текстик, разместила ее в Интернете. Штучка называлась


Убожество систем

...Прозревший острым оком

Убожество систем...

"Каникулы" Д.Самойлов

Человек системы - это не байкер-шестидесятник типа Большого Лебовски, хотя именно таких называли "люди системы". Это респектабельный господин в костюме с галстуком, в меру обрюзгшее лицо которого меняет выражение от "да кто ты такой" до "о, с вашим умом, с вашей проницательностью..." (см. "Записные книжки" Довлатова). Это в зависимости от того, кто перед ним находится в данный момент: я - очкарик-неудачник с не стриженными по моде 70-х патлами и виноватым взглядом или начальство рангом его повыше, в костюме чуть пореспектабельнее, с галстуком подороже, с лицом потяжелее.

Помню, пришел я как-то устраиваться на работу, по наивности и по молодости лет, в какое-то увластное заведение. Шел-шел там по красным дорожкам, ощущая каждой клеточкой организма, что иду сюда в первый и последний раз в жизни - такая на меня клаустрофобия в этих коридорах напала. А мой потенциальный начальник, глянув на меня исподлобья, вероятно, тоже моментально оценил и мое умение выглядеть не по правилам, и написанную на физиономии способность ляпнуть что-нибудь неположенное, и строем ходить необученность (в школе физрук на репетициях демонстраций говорил, называя меня по фамилии и заставляя маршировать в одиночку: "В барабан стучат специально для тебя!"). На работу меня, слава богу, не взяли.

Я тогда еще не читал приключений девочки Алисы в разных странных местах и не знал, что и у нас, как в Зазеркалье, нужно быстро бежать, чтобы оставаться на месте. На своем собственном, то есть паззлом в системе. Не подошел системе - не вписался в поворот, а значит, пролетел.

Я не знал тогда, что я не человек системы, а они уже знали.

Да, я не человек системы. Но и не свободный художник. Так получилось, что я просто сижу в ней и борюсь с системой по-своему, самим своим существованием, подтачивая изнутри, сную тугим розовым червяком в теле яблока. Да оно только с виду такое - крепкое, глянцевое, - сладкое, наверное, - а укусишь - муляж-муляжом, полный рот воска. Вот тут-то я, червяк, и вылезаю, и произношу (мысленно) пламенную речь о вреде иллюзий: "А я давно знал, давно говорил...". Да иллюзий-то никаких ни у кого нет, просто систему используют на полную катушку, а она использует их.

Ну вот университетское образование, например. В отдельно взятом университете. Дневное обучение зиждется здесь на насилии, на репрессиях - не на знаниях, не на интересе. Да не о нем речь...

Заочное... Студенты делают вид, что учатся. Преподаватели делают вид, что учат. Не, уже не делают. К заочникам на занятия не ходят, аудиторий в расписании не стоит. Самим студентам аудиторий тоже не найти - посадишь ребят на кафедре - гонят: "Чтоб такого больше не было!". Одна студентка с четвертого курса говорит: "Мне гораздо дешевле приехать сюда на два дня, купить все зачеты и экзамены, чем жить здесь месяц, снимать квартиру, питаться...". О получении знаний уже и речи не идет. А термин-то какой придумали по поводу подобной "сдачи": "Я ее купил за...", "Я его купил за...". Теперь и дипломные работы стали покупать в промышленных масштабах (по моим данным - 80 процентов выпуска этого года). Да еще у одного и того же автора - у того, кто меньше берет - всего восемь за диплом. Те, что покачественнее сварганены, стоят значительно дороже. Но зато пишут их... сами научные руководители. Один прямо так и говорит студентам: "Вы у меня не защититесь, если сами будете писать!". А заведующая кафедрой, прекрасно осведомленная, кто же автор столь блестящего диплома, все-таки посылает его на конкурс... лучших студенческих работ. И получает от студентки в подарок золотые сережки.

А потом среди заочников начинается сбор денег. На "столы" для государственной аттестационной комиссии. На подарок кафедре. На подарок декану ("Мне лучше деньгами"). Студент уходит из университета в надежде, что больше никогда сюда не вернется, с верой, что интеллигенция страны - это и есть эти жалкие, корыстные людишки, и без любви к своей профессии...

А люди системы продолжают свое злодейство, работая против общества, но на себя лично. Впрочем... Злодейство - это тоже своего рода дар, умение всех пересидеть и стать начальником, перессорить и остаться не причем, быть дураком или людоедом и "пользоваться огромным уважением" - за свою должность, погоны, регалии... которые вымолил у судьбы, ползая на коленях (дырки в штанах протерты насквозь).

Ты принимаешь унижения, как должное. Ты позволяешь оскорблять себя при своих подчиненных. Ты знаешь, что можно говорить, а чего нельзя, что нравится начальнику, а что нет - не дай бог, рассердишь. Ты обязан одеваться, как того требует система (недаром в школах все активнее ведутся разговоры о введении формы), обязан козырять любой идиотской фантазии вышестоящих. Ты обязан быть лояльным, ведь система тебя запросто может вычислить и выдавить. Что делать тогда человеку системы, ведь он способен только руководить? Не в Белом доме, так в издательстве, не в издательстве, так в пресс-службе, не в пресс-службе, так... В человеке системы в конце концов не остается ничего человеческого... Однако он знает: устойчивость подошвы на плече нижестоящего (дави сильнее и удержишься) гарантирует надежное сцепление с подошвой вышестоящего: еще и зубами за штаны уцепиться можно - и порядок.

А я парю в воздухе. Не могу наступить на хрупкие плечики лаборанток и аспиранток своим ботинком на толстой подошве. В глаза начальства старюсь смотреть без гадливости, хотя мне тяжело понимать о них все, ведь бессмыслица преследует систему по пятам.

Э-э, нет, бессмысленными вещами я заниматься не намерен. Любое мое слово будет обеспечено золотым запасом смысла. Для этого многого не надо, я просто задаю себе вопросы и сам себе на них отвечаю. Зачем сгоняют самых красивых студенток на встречу босса-москвича? Зачем кроме традиционной команды: "Белый верх, черный низ!" им дается команда приходить исключительно в мини? Зачем с менее красивой девушки сдирается - чуть ли не при всех - шикарная кофточка и перераспределяется в пользу той (по мнению администрации, самой красивой) девушки, которая будет вручать букет боссу? Зачем? Так надо! Надо системе!

Спросить об этом вслух - все равно, что выйти голым на улицу (после этого обычно попадают в сумасшедший дом). Да и что спрашивать, и так все ясно. Читайте книжки - словосочетания со словом "система" могут рассказать нам о многом - надо просто постараться понять: "Система правил", "Порочная система", "Система дает сбой", "Крах системы"... "Против системы не попрешь", "Сопротивляться системе", "Бороться с системой". Не каждый может ей сопротивляться, бороться - тем более. Я не виню своих заочников, им же надо было получать дипломы. Я не виню себя, мне ведь надо где-то работать, надо жить в городе, быть гражданином страны.

Однажды - было мне лет шесть - я в осеннем саду увидел на дереве яблоко. Оно было единственным и висело очень высоко. Зеленое, большое, яблоко так заманчиво подставляло свои бочка ветру среди почти полного отсутствия листвы... До этого я никогда не лазил по деревьям. Мне было страшно. И все-таки сорвать яблоко очень хотелось. Мои родители удивились бы ужасно, если б я сказал им, что чувствовал себя постоянно голодным - играя во дворе, находил и ел травяные "калачики", жевал сладкие цветы белой акации. Это были шестидесятые годы, и наша семья интеллигентов в непервом поколении вообще-то не бедствовала. Просто жила привычно безалаберно, следуя завету советского поэта-песенника: "И снег, и ветер, и звезд ночной полет. Меня мое сердце в тревожную даль зовет".

Я лез на дерево, отчаянно цепляясь за ветки, отчаянно надеясь добраться до вершины. Вот, вот, сейчас - и яблоко в моей руке. Но под деревом уже стоит Вовка, дружок моего старшего брата. Состроив грозную рожу, Вовка говорит: "Ага! Воруем, значит, общественные яблоки! Сейчас же пойду и расскажу все Смирнову. Ну, если ты яблоко отдашь мне, тогда конечно... ". Смирнов был комендантом нашего дома, я очень его боялся, хотя он был милейший старикан, я вообще боялся старших. Я безропотно отдал Вовке яблоко. Я не заплакал, а пошел домой, "опустив печальные плечи", как часто говорила обо мне моя мама. А Вовка, понятно, яблоко съел.

Как-то я встретил своего давнего обидчика в райкоме комсомола, куда приходил сниматься с учета. Вовка был в строгом костюме с галстуком и имел несколько обрюзгшую физиономию. Впрочем, говорил со мной ласково. Больше я его не видел. Слыхал только, работает где-то в районной администрации.

Ну а я... Вы думаете, мой удел - цинизм? Все видеть, все понимать и злорадствовать про себя, держась с достоинством, витийствуя на занятиях, пестуя свои комплексы перед студентами? Но все-таки выполнять все прихоти начальства всех рангов и уходить домой, опустив печальные плечи? Не объявлять же системе войну под лозунгом "И один в поле воин". Я, конечно, не воин, я могу только по принципу героя поэмы Давида Самойлова "прозреть убожество систем". Но тот, кто увидел - стал свидетелем. А свидетелей убирают. И воцарится молчание. И все паззлы займут свои места, игра будет закончена, и самый большой начальник над всеми нами смахнет со стола все части игры обратно в коробку.

Я позвонила Валере и сказала, что меня выгнали. Он рассмеялся почти счастливо: "Наконец-то! Теперь ты начнешь новую жизнь, надеюсь? Твой поезд еще не ушел, Санек". "Да я не об этом. С работой помочь можешь? Все-таки вместе Институт заканчивали, коллеги как-никак". "Ну-у, подумаю, что можно сделать. У нас пока вакансий нет". "Да к вам я и не пойду, та же иерархия, что в универе. К тому же, надоело состоять на службе черт знает у кого". Валера у телефонной трубки явно надулся, это было слышно по его дыханию. За пять лет изучишь все повадки любимого мужчины, даже если спишь с ним в разных комнатах. Как-то так у нас сразу не заладилось, еще со свадьбы. Свадьбы, правда, как таковой не было - никто из друзей даже на регистрацию не пришел, наверное, все считали наш брак мертворожденным и не хотели испытывать неловкость. Потом Валера напился в ресторане, обблевал официантку... Всю первую брачную ночь я возилась с тазиками и тряпками, стала ему, фактически, родной матерью... А наутро он был свеж как роза и только смеялся над моими неуклюжими попытками его пожурить: "Не будь старомодной, Санек! Все живут, как могут. Я не исключение".

- Ну прости, Валер, если твою любимую работу и газету обидела. Она, честно, - высший класс, особенно у вас очеркистика сногсшибательна.

Мой бывший муж что-то прошипел в ответ и бросил трубку. Вот так у меня всегда. Помощи, называется, попросила. Да обратиться-то, мне, собственно, больше не к кому в этом городе. Разве что Фреду позвонить (только завтра, на сегодня лимит приятных и неприятных разговоров у меня исчерпан, ненавижу общаться по телефону).

Фред - это такой человек со странностями, которому, по его словам, являлась Богоматерь, а Бог давал порулить. Но я люблю странных людей. Если посмотреть внимательно на тех, кто составляет мое окружение, окажется, что нестранных среди них и вовсе нет. "Вокруг одни сумасшедшие", - как говорила в свое время подруга Дина, язвительная дама. Дружить в этом городе можно только с сумасшедшими. В смысле, нормальны здесь только сумасшедшие. Дине этого не понять, она живет по другую сторону океана, издает в Портленде эмигрантскую газетку "Нате!". Или врет, что издает. В свое время у Валеры был с ней вялотекущий роман. Мой бывший супружник говорит, что все развалилось из-за его мягкотелости (считается, мужчины, не служившие в армии, мягкотелы и женоподобны, что не может быть правдой хотя бы потому, что у Валеркиной мягкотелости другие истоки, он с рождения такой). Когда Дине надо было дать подзатыльник и отправить на кухню (фигурально выражаясь), Валерка позволял ей витийствовать на этой самой кухне с сигаретой в одной руке и бокалом красного вина в другой. И витийствовать не перед собой, любимым, а перед их единственным и неповторимым нормальным приятелем Алексеем. В результате Алексей, физик-ядерщик, так необходимый своим ремеслом дружественной стране Америке, увез Дину в Лос-Аламос, потом почему-то они переехали в Портленд. Теперь шлют оттуда расписные футболки (с лейблом "Маде ин Салвадор" или "Маде ин Джордан", потому что, как я понимаю, собственная легкая промышленность в Америке отсутствует) и фотографии себя и своих деток на фоне роскошного по нашим меркам дома. Да нет, Валера не против, пусть живут себе счастливо. Все равно, говорит, у них с Динкой ничего бы вышло, она ему писала, когда мы учились: "Валера, прости, что я пишу такие сухие письма, ведь все чувства я берегу для стихов". Про нее еще говорили у нас на курсе: "Дина талант превратила в ремесло - там, где надо летать, она стала быстро бегать". Какая уж тут романтика. А Валере, дураку, романтики подавай! Вот он и женился на ее подружке. На мне, то есть.

Мы вместе в комнате жили, втроем: Динка, Рита и я.

Ритка была такая экзотическая яркая птичка-колибри. Или бабочка. Но не в смысле миниатюрности, в смысле яркости. Формами-то Ритка никому из нас не уступала. Но даже не это главное. Она всегда была исполнена какой-то странной безмятежности, как будто в жизни не существовало ни предательства, ни неудач, ни самой смерти. Эта вечная блуждающая полуулыбка... Нашу подружку никогда не интересовало ничего, кроме творчества. Вот тут она действительно жила, и лучше ее было не трогать, когда Ритка писала. Тем более, не стоило спорить с ней на творческие темы.

Правда, с четвертого курса кое-что в наших отношениях произошло. А потом Ритка вообще ушла из общаги к своему москвичу-хирургу, тут и защита с госами подоспела... Чтобы оставить себе на память кусочек Института, я и выскочила за Валерку.

...Идея отправиться жить на родину к мужу принадлежала мне, как ни странно. Я хотела сменить антураж, я устала. Казалось, с переменой места бытия переменится и участь. Смешно. Через какое-то время мне на голову свалилось сенсационное неофитское открытие: все проблемы мы возим с собой, как надежно упакованные в чемодан шмотки. Приезжаем в другой город, распаковываемся...


Назавтра, вот неожиданность, до Фреда мне дозвониться удалось. Вкрадчивость его голоса наводила на мысль о том, что абонент вот-вот спросит: "А что вам, собственно, от меня нужно?". Но он никогда не спрашивал и, кажется, искренне радовался моим звонкам. Фред - психолог или, по крайней мере, называет себя таковым. Он работает в городской психологической службе, сидит на телефоне доверия, а по ночам пишет роман, чтобы заработать себе славу и много денег, а еще - чтобы разоблачить свое начальство. Когда мы шутим над этими литературными амбициями, Фред мечтательно говорит: "Ничего, Пушкина его современники тоже не понимали". Действительно, трудно понять, как в одном человеке - во Фреде, не в Пушкине - совмещается желание заработать, прославиться и разоблачить.

Я сказала Фреду про работу. Он молчал всего лишь долю секунды.

- Я и сам хотел тебе звонить. У меня есть приятель. Владелец холдинга. Так вот. Им нужна газета хороших новостей.

- В смысле?

- Ты начинаешь с нуля и издаешь газету хороших новостей, что тут непонятного?

Я засмеялась.

- А где мы будем брать хорошие новости? В холдинге твоего приятеля?

- Там тоже, разумеется. Но его в принципе интересует действительность, интерпретированная подобным образом. Неважно, о ком будут хорошие новости. Здесь упор на слово "хорошие". Только если ты примешь предложение, обещай мне на первой полосе первого номера дать материал о моем центре психологической помощи. Я центр открываю. Как раз при холдинге.

Я изумилась. У самого Фреда сроду не было ни копейки, литературная его деятельность тоже, судя по всему, дала дуба - так откуда деньги на дело? Фред как будто прочитал мои мысли.

- Деньги дал Виктор. В смысле, тот самый мой приятель. Гендиректор.

Меня, конечно, смутило наличие у Фреда такого приятеля. И опять он угадал.

- Он мой однокурсник.

Про газету я обещала подумать.


В университет меня привела за руку Валерина знакомая - Односветова. Она набирала себе штат, намереваясь возглавить новую кафедру - кафедру журналистики. Безусловно, мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь я стану писать программы, отчеты и планы, ходить на заседания кафедры и говорить о своем, заветном, перед молодыми людьми, которым сугубо наплевать на тонкости языка и, скажем, композицию современного очерка. И очерка-то никакого в газетах этой южной провинции не существует. То, что здесь называется очерком, по определению им не является. Неуклюжее ворочание необработанных камней, вот что это такое.

Как любое хорошее дело, работа в универе начиналась действительно хорошо. Но очень быстро я поняла, что мы учим так, как нас учили, а воссоздавать обстановку Института там, где собрались не ушибленные литературой люди со всего Советского Союза, а мальчики и девочки из окрестных сел, - бессмысленно.

И проблемы не заставили себя долго ждать. Сначала красивая черноволосая девочка подошла ко мне на перемене с вопросом: "А что это у вас вообще за занятия такие? У вас есть на них хотя бы план?". Жить по плану мне не приходило в голову, говорить что-то по плану - тем более. А планы были, конечно - как же без них. Но постепенно я начала осознавать, что именно они, планы, и правят жизнью университета. Присутствовал преподаватель на занятиях или не присутствовал, говорил он что-то студентам или не говорил, и говорил что именно - неважно. Важен его величество План! Таким образом, один из вип-преподавателей (кажется, Главный телевизионщик области), пришел к студентам за семестр всего полтора раза, а потом очень удивлялся, что не обнаружил своих учеников в аудитории в конце учебного года. Но планы у випа всегда были в порядке. Кафедра как-то выкручивалась, лаборанток писать засаживала. Другой преподаватель-журналист внушал первокурсникам: "Журналистика - это кровь, секс и деньги! Больше ничего нашему читателю не интересно". Бедные дети выводили в тетрадках: "1. Кровь. 2. Секс. 3. Деньги".

Я ужаснулась и пошла ругаться с журналистом. Но глянула в его пустые глаза и решила не начинать. Не люблю бесполезных телодвижений. К тому же, совершенно не выношу скандалов, никак не могу избавиться от интеллигентского комплекса: "Только по-хорошему!". А что здесь может быть хорошего? Студент-первокурсник, за редким исключением, ничего в своей жизни не читал, не умеет мыслить и, в лучшем случае, неплохо писал школьные сочинения, не имея понятия о журналистских материалах. Он приходит в университет и видит, что здесь не надо "быть", надо "казаться", не надо учить, надо создавать видимость учебы, не надо писать, лучше зубрить и конспектировать (или, не дай бог, даже платить за зачеты и экзамены), тогда тебя оставят на кафедре, и ты войдешь в университетскую иерархию, не прилагая усилий к тому, чтобы вылупиться из университетского яйца. Ты навсегда остаешься цыпленком - вот почему я невооруженным взглядом могу разглядеть своих будущих кафедральных коллег, даже когда они только на первом курсе. Кто из них не журналист, тот пишет диссертацию и начинает преподавать.

А Односветова - та вообще к журналистике никакого отношения не имеет. Филолог. Да не в этом дело. Знавали мы журналистов и вообще без образования. Главное, ее включенность в иерархию. Типичная пирамидка. Сначала она показалась мне милой, даже красивой, приветливой, интеллигентной. Еще бы - универ - цитадель культуры. Но потом из милого этого существа вдруг глянула такое... впрочем, это мне, наивной (как известно, наивность - облагороженная сестра глупости), подобное поведение кажется подлостью (Валера как-то сказал: "Ты динозавр и воспитываешь динозаврят"). Уже давно это называется по-другому. Умением руководить, например.

Звонит мне как-то Маруся (это в моей Стайке такие девочки: Маруся, Лиза и Уля, есть еще два брата-демократа: Мирослав и Ростислав) и говорит: "Саня Николаевна, только вы не расстраивайтесь, но мне Односветова сейчас звонила, сказала, чтоб я уходила писать диплом к другому научному руководителю. Говорит: "У нас Александра Николаевна на очень плохом счету, ты у нее на пятерку не защитишься - мы всех ее студентов заваливаем". Я говорю: "Ну, а ты?". "А я сказала, что мне пятерка и не нужна!". "Знаешь, Марусяу-гусяу, ты бы подумала головой. Что это еще за подвиги? Конечно, тебе нужна пятерка - у тебя же красный диплом сто процентов намечается!". "А я, - говорит, - люблю вас, Саня Николаевна, больше, чем собственные успехи!". И повесила трубку.

Марусю мы называем "Добрый человек из Сезуана" (была такая штука у Бертольда Брехта). К ней можно обратиться по любому поводу, даже бытовому, - и это ее только порадует. Естественно, никто из нас не злоупотребляет Марусиным странным для современного человека качеством, зато она сама находит для себя лазейки, чтоб качество не застаивалось. То шапку Лизе свяжет - по собственной инициативе. Все знают, что Лиза млеет от розового цвета - пожалуйте вам, будете теперь Розовая шапочка! Еще и цветочки на ней вышьет, просто бутик какой-то, а не Маруся. То мне без всяких просьб с моей стороны наберет на компьютере старую, машинного варианта, повестушку, которую давала ей читать: "А вдруг ее срочно попросят для публикации? А у вас нет компьютерной версии!". Маруся - пушистый одуванчик, невесомый, но очень деятельный.

Откуда взялась моя Стайка? Сама по себе образовалась. Наверное, все мы в этой жизни "недо-": замужние женщины недолюбили (вроде Алла Пугачева им диктует: "Что в этой жизни я недолюбила-а!.."), мужики недопили - здоровьичко после 40 стало пошаливать, а как сразу и насовсем отказаться от таких теплых мужских отношений - за чаркой, за проникающим прямо в печенки разговором? Я - недообщалась в Институте с вербально ориентированными людьми. И вот, моя Стайка сотворилась вокруг меня совершенно неожиданно. Сотворилась и зажила своей жизнью.


2.

Через некоторое время я разобралась в том, что такое пирамидки. Мне стало понятно, что университетская (как и городская, и областная, и российская иерархичность) - это всего лишь самозащита работающего люда от хаоса мироздания. Иерархичность служит защитой всем, кто добровольно или принудительно в иерархию встраивается. Это описано в литературе тысячу раз.

Утром ты просыпаешься в своей постели и уже знаешь, кто ты. Ты чистишь зубы определенной маркой зубной пасты - скажем, "Колгейт-Тотал", которую всегда покупаешь в одном и том же магазине, в Опторге, где все предметы гигиены продаются немного дешевле, чем, скажем, в "Звездном". Ты ешь на завтрак всегда - два яйца всмятку, или омлет, или мюсли с молоком, пьешь кофе со сливками, или свежевыжатый апельсиновый сок, или кипяток, подкрашенный безвкусным "Липтоном", и надеваешь английским костюм с неброским галстуком, или скромное платье с брошью зеленого цвета, или юбку до середины колена с блузкой в тон, и идешь на работу, едешь на работу в троллейбусе, в маршрутке, в собственном автомобиле... Тебе о себе все известно - через два года ты защитишь кандидатскую, докторскую, станешь доцентом, профессором, тебя интересуют модальные глаголы, защита информации, размножение беспозвоночных... Ты обязан публиковать две научных статьи в год, заниматься воспитательной работой, готовиться к лекциям и практическим занятиям, принимать зачеты и экзамены. В конце года ты пишешь отчет и сваливаешь в отпуск, имея возможность на свои отпускные прокатиться разве что в близлежащую станицу. У тебя там родственники, и на подарки ты копишь весь год, иначе придется ехать с пустыми руками, а там этого не поймут. Возвращаешься домой с сумками продуктов...

Конечно, люди-функции, которые окружали меня в универе, заслуживали, по зрелому размышлению, разве что снисходительной жалости, но я испытывала перед ними парализующий страх, как героиня в голливудском фильме ужасов. Что-то такое и в самом деле витало в воздухе, колеблясь очертаниями, как будто смотришь сквозь жар открытого огня.

Вот, девиз универа всех выучить заставляли - комиссия, говорили, спрашивает даже профессоров, выстроив их в линеечку: "А ну-ка, девиз вашего университета! А девиз факультета?". Я бормотала про себя: "Самодержавие. Православие. Народность. Наконец-то все брошу и уйду с гордо поднятой головой! Пусть Декан только попробует меня на этот счет экзаменовать!". Но Декан и не думает ко мне с комиссией соваться. Почему-то мило улыбается: "Александра Николаевна, в учебном процессе надежда только на вас!". Это он так шутит.

Пирамида... Столь совершенная геометрическая фигура должна бы вызывать у стороннего наблюдателя восторг логичностью своего устройства, где в точке на самом верху, естественно, пребывает Ректор, а основанием пирамиды служат бесконечные лаборанты, уборщицы, охранники, гардеробщицы, электрики, сантехники. Однако "краны текут, стулья грохочут...".

И неостепененный старший преподаватель кафедры журналистики тоже обязан соответствовать своей встроенности в пирамиду. Для вышестоящих он всегда умещается в формулу: "Знай свое место!", для нижестоящих - как раз наоборот, с нашим уважением. Правда, была у меня одна история, это опровергающая. Припозднились мы раз с заочниками, последнее занятие по расписанию провожу. И, как бывает очень редко, такое единение испытываю с аудиторией, так вдохновенно, зажигательно говорю. Как сейчас помню - о переводном материале из "Газеты выборча" "Польский подросток и 118 с "Курска". Это о мальчике из городка Мысловице, слишком близко к сердцу принявшем историю с "Курском", не сумевшем пережить гибель российской подлодки и дважды пытавшемся покончить с собой. И вот, когда моя мысль почти зримо замерцала над головами слушателей, и я их таки проняла, и кое-кто из девушек уже промокал платочком глаза, дверь к нам с налета распахнулась, и в аудиторию влетела уборщица - со шваброй и с ведром в руках, в сером халате, со злющей физиономией, сморщенной, как печеное яблоко. И заорала: "Вы почему здесь? Все уже давно ушли! Почему не в своей аудитории? Вы должны по расписанию учиться!". Я так и зависла с открытым ртом. Только промямлила что-то типа: а к Декану в аудиторию вы тоже так бы врывались? Студентам мне было стыдно в глаза смотреть.

Распелась, действительно! Соловей, тоже мне! Вот и поделом тебе, соловей! Не заливайся и не заливай. Помни, где находишься. Занятия должны проходить по плану. Это техничка ко мне как эриния была направлена сверху, точно. Из своей функции она выбилась неслучайно, таких случайностей у нас не бывает.

Бог мой, да я же - как постаревшая Алиса! Это у нее там: "Я такая маленькая, что и кролики на меня кричат, и мыши со мной плавают...". Мышь - это наша лаборантка, которая устраивает мне на кафедре сцену: я, видите ли, ставлю заочникам зачеты не по правилам - на халяву и без ее ведома. Сама ведь неоднократно какие-то зачетки мне подсовывала. Ну точно - берет под мое имя деньги, а тут весь праздник испорчен!


Я решила принять предложение Фреда. Все-таки, было время, работала редактором настоящего литературного журнала, хоть и маленького, а тут - всего-навсего газета. Да еще и хороших новостей - то есть никаких расследований, скандалов, желтизны. Мы будем искать хорошие события в нашем городе, хороших людей и хвалить все это. Просто чудо!

И Фредов приятель-богач, Виктор Иванович, мне понравился. Громадный мужик в немодной красно-синей ковбойке, с веселыми умными глазами и задорным хохолком светлых волос, гендиректор не собирался возиться со мной слишком долго, дал пачку денег и сказал: "Все на ваше усмотрение. Делайте, как считаете нужным. Указаний не ждите. Главное - газета должна соответствовать только одному требованию - она должна быть газетой хороших новостей". Я решила ее так и назвать.


3.

К первой своей лекции в универе (предмет назывался "литературное редактирование") я готовилась, как не готовилась, наверное, даже к сдаче первого экзамена в своем Институте. Тщательно прорепетировала перед зеркалом речь. "Ребята! - сказала я своему отражению. - Прежде, чем начать наш курс, хочу поздравить вас с тем, что наконец-то профессия "литературный редактор" начала становиться именно тем, чем она и должна быть. Редактор теперь - не идеологический цербер, охраняющий для властьимущих святую святых - Идеологию, неприкосновенное божество, пожирающее ум, талант, свежий взгляд на мир. Нет, редактор теперь - это человек безупречного литературного вкуса, огромной эрудиции, отлично знающий русский язык. Это тот, без кого невозможно представить себе дальнейшее развитие культуры...". У моего отражения при этом радостно горели глаза, и вид был вполне безумный. М-да. Подобным образом я вряд ли могла собрать народ под свои знамена. Но ничего не поделать - порода наша такова. Все достоинства и недостатки своего облика и темперамента я унаследовала по материнской линии. Такое впечатление, что отец вообще не принимал участие в моем создании. Дед даже как-то сказал бабке в сердцах: "Александра нагулянная. Она на Колю совсем не похожа". А потом добавил: "И меня не любит". Да я вообще в своей жизни мало кого люблю, но никто при этом от недостатка моего хорошего отношения не страдает. Просто любовь у меня не желает делиться на множество частей. Она одна, и с этим уже ничего не поделать.


Сначала я любила мать. Самозабвенно и бескорыстно, как, наверное, дочери не должны любить своих матерей - в полном восторге, все ей прощая, всем в ней восхищаясь. Она это понимала. И этим пользовалась.

Когда я не слушалась, она хваталась за сердце и говорила, что сейчас умрет. Мысль о том, что мама может когда-нибудь умереть, да еще из-за меня, была совершенно непереносима, и я все делала для того, чтобы мама не умирала. Я ее слушалась. Я хорошо училась. Я присматривала за своим младшим братом. Потом вдруг в какой-то момент я поняла, что мама меня обманывает, что у нее отменное здоровье, а вымогательство там, где все можно было бы получить и за так - неправильное поведение взрослого человека. И это знание убило мою любовь. Конечно, как "просто маму" я не переставала ее любить. Но вот что-то особенное, свойственное только мне одной - оно непоправимо ушло. И никто ничего не заметил. Даже я.

Только со временем мне стало ясно, что так бывает нередко, и даже стихи есть по этому поводу: "Уходит чувство, как в почву воды, была - и где же?..".

Форма отношений остается, содержание утекает безвозвратно. Так бывает и с дружбами, и с браком. Только брак, как правило, у нормальных людей после этого разваливается. "Природа боится пустот", форма заполняется иным содержанием. Так и у меня форма любви к маме заполнилась любовью к Глебу. Я его просто назначила новым объектом своих чувств - сначала казалось, просто потому, что Глеб жил в общаге напротив нас и не был влюблен ни в Дину, ни в Риту.

И что вообще в жизни тривиальнее, чем просто встреча двух людей? Ну познакомились, это ни к чему не обязывает. Мы с ним оставались тогда чуть ли не одни на этаже - все разъехались по домам между вступительными экзаменами и началом занятий в Институте. Коридоры общаги опустели... Я домой не поехала - денег пожалела. Слышу однажды утром - кто-то напевает на кухне. Навострила уши: юрайхиповский "Рассвет". Ничего себе, думаю. Да еще на чистом английском! Потом: тук-тук в дверь. Заходит молодой человек приятной наружности (в те времена, да и по сей день, наружность для меня приятна тем, что в глазах светится мысль). К тому же, он был похож одновременно на моего младшего брата и на писателя Сергея Довлатова (но это я уже гораздо позже поняла), которого потом однажды видела в редакции у Ритки - она работала в таллиннской молодежке, я как-то приезжала к ней на недельку. Ритка рекомендовала Довлатова, как очень талантливого человека, но советовала "не западать". Вокруг него, мол, всегда слишком много женщин вертится. Я не запала, но запомнила.

К тому времени, когда Довлатов прославился, он уже был одним из моих самых любимых писателей. Я потихоньку гордилась тем, что Ритка нас когда-то познакомила. Теперь уже нет ни Ритки, ни Довлатова...

...А молодой человек сказал: "Я вот тут еду приготовил. В смысле, разогрел. Мусака называется. Одному есть скучно. Будешь?". "Ага!", - говорю. Не потому, что проголодалась, а потому, что молодой человек, Глеб, понравился. Еда, кстати, противная оказалась. Каша-кашей. Одно название, что мясная. Зато с Глебом мы очень хорошо пообщались - поговорили о литературе, о том, кто откуда приехал. Он мне на скрипке поиграл - сбегал в свою комнату, принес. Странно, скрипка - инструмент не из Институтской жизни, тут гитары в ходу. Я ему стихи свои почитала, ну там: "Разве это непоправимо? Не поправишь, ах, не поправишь! И как будто до рук любимой, ты дотрагиваешься до клавиш". И в ответ ждала стихов Глеба. Но он их зажал. Сырые, сказал.

В наших отношениях я долго еще ждала "продолжения банкета". Даже уверена была, что оно последует. Но после совместного поедания мусаки Глеб в нашей комнате как-то не показывался. Ну, здоровался, если сталкивались на этаже или в Институте, но не больше. А я все равно чуть ли не все пять лет просидела в уголке на своей кровати и прождала. Динка время от времени раздраженно бросала мне по этому поводу:

"Сидишь с собачьей преданностью в глазах!".

Потом-то стала понятно: банкета не последовало по совершенно банальной причине: к тому времени Глеб был уже женат.

Он сменил гнев на милость почти перед защитой диплома и стал наведываться к нам, учтиво беседуя исключительно о литературе. И даже когда пришел однажды с бутылками коньяка и шампанского - отметить свою публикацию в одном из толстых журналов (конечно же, не сам относил рукопись, друзья подсуетились), то, церемонно откланявшись, удалился потом без всяких намеков на какие-то особые отношения. Я только грустно вздыхала. Ну вот бывает так в жизни - кому-то из двоих нужно проявить инициативу, а она почему-то не проявляется. Сама я оказалась ужасным трусом, обнаружить отвагу в таком деле было для меня чем-то вроде публичного стриптиза.

А тогда, после скрипки и стихов, мы вывалились из вечернего общежития в синюю Москву с твердым намерением развлечься по полной программе. Приемлемых развлечений выбор был невелик: просто пошататься по улицам, сходить в кино или в какую-нибудь недорогую забегаловку. Денег на кабак у нас особо не водилось, но мы решили эту проблему остроумно: купили в кулинарии напротив кусок жареного мяса, а в гастрономе рядом - бутылку краснодарского вина и отправились в Домжур (корочки членов СЖ имелись и у Глеба, и у меня). Надо было видеть, как смотрел на нас бармен, когда мы заказали по чашке кофе, а на стол вывалили шматок говядины чуть ли не в полкоровы. Бармен сказал: "Ну, ребята...". А мы еще - бах - и вино выставили. И почему он не выставил нас? Наверное, пожалел. Ведь тогда пресловутый "мир чистогана" еще не захлестнул всех своей смертоубийственной волной. Тогда обычные движения нормальной человеческой души были вполне в ходу.

Потом я как-то погадала на Глеба по книге Кушнера. Вышло: "...Как черна его спина".


...Стоя перед зеркалом и репетируя первый урок в универе, я думала, что совершенно справедливо не дождалась внимания Глеба к собственной персоне: "Я глух, я стандартен, себя я утратил...". Потом решила, что все-таки нельзя начинать дело с подобным настроением. С какой это радости я вдруг вспомнила о том мучительстве? Ты еще отцовскую фразочку прокрути в голове: "Да, Александра, не получилась ты у нас!".

"Зато многие считают меня талантливой!", - с робкой надеждой проговорила я вслух сама себе. Вот, Динка пишет, что обязательно опубликует один из последних моих опусов в своей газете и заплатит мне большой гонорар.

На самом деле, с этим у меня хуже всего. Вроде, хвалят и даже печатают. А гонораров не платят. Легко Динке говорить: "Мы профессионалы! Мы можем написать все!" (ну да, в Институтском дипломе стоит квалификация - "литературная работа"). Профессионал - тот, кто зарабатывает своим творчеством. А я так - из любви к искусству... Что поделать, это опять - родовое проклятье. Две табуированные в семье темы - секс и деньги (ага, только крови не хватает). При необходимости говорить о зарплате или гонораре меня бросает то в дрожь, то в жар. Как правило, я и не говорю. Просто жду, когда мне заплатят. Наверное, отчасти поэтому и пошла работать именно в государственный вуз - здесь хоть и мало денег, зато ни у кого выпрашивать не надо - дадут через кассу или на карточку перечислят.


Не могу сказать, что открыв впервые дверь в аудиторию, я все сразу поняла: ну лица как лица у молодняка - кто-то симпатичный, кто-то не очень, кто-то интеллигентный, кто-то нет. Зато слушали они меня в первый раз!.. Это я потом уже сообразила, что каждая студенческая общность принимает нового преподавателя вот так - не в штыки, а в ... скальпели, что ли. Она тебя изучает, как патологоанатом, а к концу занятия принимает решение. Односветова, например, на них жуткого страха нагнетает с первого же раза - сто процентов. А у меня тоже характеристика известна: медуза. И в Горгоны я явно не гожусь. Даже если сильно достанут.

Четверокурсники засыпают у меня на занятиях в буквальном и переносном смысле, говорят: "Мы поняли, что не будем журналистами", но даже не это главное. Новые российские граждане, дипломированные специалисты, выпускаясь из университета, не верят ни в бога, ни в черта, прекрасно осведомлены, чего стоит слово человека, облеченного хоть минимальной властью.

Все дело в том, что мы, укрепляя пирамиду, тем не менее, работаем на ее разрушение. И плевать бы я хотела на какие-то высокие материи, если бы сперва с недоумением, а потом уже и с ужасом не обнаружила практически зримые щели в этой потихоньку разваливающейся конструкции. Смотрите сами: на первый курс студенты приходят, конечно, с юношескими иллюзиями, но все-таки с желанием что-то узнавать и что-то делать. К четвертому - понимают, что никто ничему их учить не собирается, преподавателя интересуют только бабки, ну, в лучшем случае, он что-то знает на одну извилину - по теме своего диссера (это если он сам ее писал или хотя бы сам компилировал). В остальном же... То есть, с эстетикой кое у кого, может, и не все так хреново, как кажется (хотя за восемь лет работы на кафедре ни разу не поговорили на творческие темы, а ведь работник умственного труда, по идее, скрывать подобные желания просто не в состоянии). С этикой же - полный провал.

Почему-то никого не удивляет в нашей постсоветской стране, что уборщицы и санитарки повышают голос на всех, кто под руку попадется. Неприятно - да, зато логично и знакомо. Но поначалу я сильно пугалась, когда на случайно забредшего на кафедру посетителя ни с того ни с сего орала Односветова. Я уж о проф. Ушанове не говорю - там сплошь все - антиэтика. Вот и привет Бродскому с его Нобелевской лекцией: "Эстетика - мать этики". Ага, разбежались! Эстетика-то у нас в государстве - бездетная.

И невдомек нашим доморощенным ученым мужам и женам, что нарушают они своей инстинктивной деятельностью незыблемость Пирамиды, хотя это и не в их, понятно, интересах. Развалится она, и сам ты первый под обвал попадешь.

Вот, скажем, тема мздоимства в универе. У меня она прошла в голове несколько этапов. Сначала я, как всякий махровый интеллигент, взятками страшно возмущалась (про себя, естественно). Потом я стала думать: ну да, а как же человеку кормить семью, если у него три-четыре тысячи зарплата? Государство виновато, что довело работника высшего образования до такой нищеты. Теперь же мне пришло в голову, что если ты хочешь общаться с все-таки лучшей частью молодежи, сидеть под крышей в тепле и холе, не торчать на работе с девяти до шести и отпуск иметь два месяца - железно летом, в июле и августе - значит, ты принимаешь такие условия и такую зарплату. А если ко всему этому ты обдираешь эту лучшую часть молодежи, причем взамен эта лучшая часть получает такие представления о жизни... Грош тебе цена, интеллигент. Пойти бы, все это высказать Ректору. Да разве он этого не знает? Разве не он это все устроил в отдельно взятом вузе страны? Слыхали мы, есть у нас и другие учебные заведения, с другими порядками. Или хорошо там, где нас нет? Однако в городишке нашем скорее инопланетянина на улице встретишь, чем человека, не следующего слепо за своими инстинктами.

Я жалею свою Стайку. Говорю: "Ребята, я не могу заменить вам всех! Если б вы знали, чего вы лишены! Какие личности учили нас! Каждая их лекция кончалась аплодисментами, а поди, расшевели наших студентов-умников!". Да что толку говорить, сетовать. "Не скажи, а покажи", - как говорил мой Глеб. Я начинаю показывать фотографии, привлекаю Валеру в союзники, мечу "пластинки" (как Ахматова накатанные устные рассказы называла). Стайка - слушатели благодарные. Валеру они, правда, не очень любили, потому что он их - не очень. Его можно понять, самим своим существованием в нашей квартире они мешали ему валяться на диване (не на нашем, продавленном, а на его собственном - новом, стильном и довольно дорогом) и читать "Ситхартху" Германа Гессе. Но иногда Валера снисходил до нас, бросал пару слов: "Э-э, Одилон Редон, "Погребение Костромы", Тредиаковский...". Но без него нам, конечно, легче. Пришли, рассредоточились по углам, сидят. Всегда как-то находится, что обсудить.


На своей первой лекции, мне казалось, я не подкачала. Приводила примеры, цитировала сама себя и всяких умных людей... Жаль, что на следующем занятии не было уже и половины студентов. Но самое ужасное наступило, когда у них возникла необходимость делиться на курсы по выбору. Зачем я только при этом присутствовала? Целой толпой они ринулись записываться к Односветовой. Я стояла, как дура, и смотрела на двух добрых девочек, которые выбрали меня. "Друзья! - промямлила я тогда. - Нам вообще-то надо поделиться пополам". Все молчали. "Вот так меня и в детстве в ручеек не выбирали", - вынуждена была пошутить. Лица студентов оставались суровыми. Тут Односветова, слава богу, все взяла в свои руки: лучших (по ее мнению) оставила себе, худших отдала мне, и на этом деление закончилось. Так ведь можно было и не делиться - на занятия все равно ходили только Лиза с Марусей, те самые первые "мои" девочки. Именно они продолжили дело Стайки (первый-то "призыв" уже выпустился и жил своей жизнью в разных городах Земного шара). Потом к нам прибилась Уля. Еще позже - Мирка и Ростик.

Братья Лазарюки были погодками, но все их называли "наши близнецы", и возникало впечатление, что они на это и рассчитывали. Младший в свое время даже экстернат окончил, чтоб от старшего не отставать и вместе в универ поступать. Вообще, из всей Стайки они критичнее всего были настроены по отношению к окружающей действительности, и поступать готовились отнюдь не в этот универ. Но так устроились семейные дела - наш городишко братья покинуть не смогли: то ли мама заболела, то ли после развода родителей Мирка с Ростиком не смогли ее оставить одну, но факт в том, что для нашего учебного заведения они были слишком хороши. С первого курса отлично пишущие, бунтари и гитаристы, создатели и участники рок-группы "Керогаз" и рукописного журнала "Мы", Мирка и Ростик с пренебрежением относились к формальным знаниям, предпочитая читать и писать "для себя" и накаляя университетскую обстановку независимыми суждениями о политике, журналистике и всякой другой подобной "чепухе", совершенно не интересующей абсолютное большинство наших студентов.

Поговаривают, именно они - авторы разоблачительной надписи на стене универа. Однажды мы все стали свидетелями, как уборщицы орудовали щетками, стирая (сдирая!) напыленную краской фамилию Декана и краткое слово "вор" рядышком.

Как-то я столкнулась с "близнецами" в книжном магазине. Они поздоровались и спросили о книге Нины Воронель "Содом тех лет", которую собирались купить. Стоит, мол? "Если интересуетесь историей диссидентства, конечно, стоит. Это добавит красок вашим знаниям о предмете". У меня книжка уже имелась, так что говорила я не наобум. Видно, братья мою консультацию оценили и прониклись.

Я у них еще не вела, поэтому на мои занятия они стали заходить, игнорируя чьи-то другие. В том числе и занятия Односветовой. Поползли слухи.

Меня обвинили чуть ли не в заговоре. А мы к тому времени уже стали выпускать самиздатскую газетку "Горожанин". И когда Декан сказал: "Александра Николаевна, вы же взрослый человек! Почему вы позволяете студентам такое разгильдяйство? К тому же, Ректор не разрешает никаких сборищ вне рамок занятий!", я быстренько предъявила ему нашу газетку, - работаем, мол, на благо нашего родного универа, - и все замолчали. Даже на пропуски братьями занятий перестали так уж сильно обращать внимание. Пирамида ведь на то и поставлена - направлять инициативу снизу в русло своих интересов. А как же - кроме Плана, есть еще другой бог всех университетских времен и народов - Отчет.


Вообще, думаю, к юным и близко нельзя подпускать рефлексирующих особей: молодежь сама со временем разберется, что есть дружба, что есть любовь, что идет вразрез с реальностью, что есть иллюзия. Но если они слишком рано и с чужих слов поймут, что все - тщета, как же им тогда карабкаться по жизни? Ну ладно, не карабкаться, взлетать, но ведь если заранее знать результат - плачевный во всех случаях, - крылышки-то и обвиснут! "Останься с безголосыми друзьями в последнем рубище и с барского плеча. Твои пенаты заняты князьями, что вышли из полотен кумача".

На самом деле, это неплохо - подвергать сомнениям догмы. Например, такую: "Вперед, к победе коммунизма!". Я всегда думала: ну победит коммунизм, а дальше что? То есть, победа - это конец, и что нас ждет после конца - никому не известно. Однако зачем подобные мысли излагать Стайке? Пусть сами всему учатся. Но я не могла. Я излагала.

Вот Маркес сказал: "Не трать время на человека, который не желает проводить его с тобой". А Стайка желала проводить его со мной, и я желала проводить его с ней. "В этом-то все и дело", - как пел Высоцкий в "Алисе".


Нашу газетку "Горожанин" я и решила использовать как трамплин для издания "Газеты хороших новостей".

Разослав Стайке эсэмэски: "Встречаемся сегодня у меня", стала рисовать в блокноте макет первого номера.


4.

Я прикинула, что в газете можно будет опубликовать кое-что из ранее мною написанного. Печататься как-то нигде особо не хочется - по причине интеллектуальных разногласий со средствами массовой информации нашего города. В компьютере поэтому скопилось довольно много всякой чепухи, которую я сочиняла от нечего делать, без надежды издаться. Залезла в старый комп (новый мне в торжественной обстановке вручила бабка от большой гордости за внучку - преподавателя университета) и стала копаться в нем, как в старом ящике с игрушками: некогда любимые, основательно забытые и от этого вдвойне милые сердцу вещи были там мною обнаружены. Например, начатая "Институтская повестушка". Чем не шедевр? Динкины американские и Риткины московские письма... А вот - Лиза из компьютерной аудитории (мы со Стайкой, в основном, не перезваниваемся, а переписываемся). Это она прислала, когда от меня ушел Валера, и я решила уехать в Москву на курсы повышения квалификации: "Я пишу вам письмо, а никто вокруг об этом и не догадывается, хотя поминутно произносят ваше имя. Правда, я поражаюсь, вы настолько мощное явление в жизни наших студентов, что они не то, что забыть вас не могут, но и постоянно о вас говорят. Создается впечатление, что вы где-то рядышком. И не удивлюсь, что встречу вас здесь в вестибюле или на кафедре, а сама понимаю: вряд ли".

Я отнюдь не сентиментальна, но что говорить - приятно читать Лизины письма. Тем более, если в глубине души все о себе прекрасно понимаешь: неудачница средних лет с кучей моральных и материальных комплексов. Не учитель и не прозаик, не ученый и не журналист. Так, всего понемножку намешано - соломинка отсюда, палочка оттуда, травинка слева, шерстинка справа. Полу-гнездо, полу-чучело, отпугивающее птиц.

Милая Лиза! Ей еще принадлежит фраза: "Вас не хватает в моем организме" (это она мне говорит, если мы долго не видимся). У Лизы не ладится с бой-френдом, это красивый самовлюбленный тип с задатками жиголо, и Лизы совершенно не стоит. Я видела его один раз (Стайка предпочитает не вмешивать в наши отношения своих возлюбленных), и оценила по достоинству. Но Лизе ничего не сказала. К чему множить вопросы и недомолвки, и так полно проблем.


Ягоды в лукошке

Это Стайка. Она слетается на зерно бесед и крошки разговоров. Мы витийствуем. Спорим о чем-то несусветном, доказываем друг другу то, что не требует доказательств. Стайка не вьет гнезд, не строит карьеры. Все у нее как-то само получается. Она вольна и неприрученна, она требует свободы самовыражения.

Колечко в нижней губе или искусственные косички - только у совсем юных. Умудренные опытом двадцатипятилетние посматривают на них снисходительно: н-ну-ну. За плечами у двадцатипятилетних - громадный опыт: законченное высшее образование, первые стычки со всякими уродствами жизни: "Ты представляешь, Саня, а она мне и говорит: "Почему вы не проявляете свои лидерские качества? Вы должны проявлять свои лидерские качества!". А где я их возьму для нее?". Ну что тут скажешь? Лидерские качества - внушительный капитал. Ого - какая важная вещь лидерские качества. Но Стайке она ни к чему. Стайка не поет с чужого голоса, а ведь начинающего лидера любая система - ам - и скушала. И ведет он своих соратников по бытию совершенно не туда, куда мог бы вести по своей художественной прихоти.

Больше всего на свете Стайка ненавидит мертвечину. Мертвые слова, мертворожденные дела. Но только скажешь ей: "А давайте...", как тут же сыплются предложения: "Давайте так! Давайте эдак!". Чем мы с ними только ни занимались! Издавали три газеты и альманах. Ездили в Америку. Написали книжку о творчестве Дмитрия Быкова (конечно, написал ее Рома, но мы считали, что это наша общая удача). Устраивали Жене овации, когда со сцены неслось "Женьшеневая женщина" (когда Женя поет, играет на гитаре или на дудочке - мы просто расплываемся от удовольствия, как масло по раскаленной сковородке). Мы поступаем точно так же, когда Наташка присылает из Питера фотки, где она чуть ли не в обнимку с Михаилом Шемякиным, Даниилом Граниным - они пришли ее поздравить со званием лучшего молодого журналиста Питера. А Машка помогала глухому художнику восстанавливать в Италии замок. А Вера слазила на Гималаи. А Таня - журналист "Вечерней Москвы". А Даша - бренд-редактор одного журнала. А Стас - арт-директор другого.

...Вы говорите - сумасбродство, а я - творчество. Вы говорите: "Да они неуправляемы!". А я, вздохнув, вспоминаю, как в десятом, на уроке литературы, разгневанно выговаривала учительнице, которая слушала, раскрыв рот: "Роман "Мать" - очень слабая книга. Ваш Горький вообще писать не умеет!". Или как мы с подружкой масляными красками расписывали друг на друге малярные комбинезоны. И потом так ходили по улицам. А однажды пришли на литературное объединение в Союз писателей. Еще и руки раскрасили в стиле поп-арт. И вот так, как я сейчас, вздохнул руководитель нашего лито: "Девчонки, вы уж выбирайте - или литература, или живопись". Я тогда зарифмовала: "Класс живописи - класс жизни всей...", и вообще, весь мир тогда виделся нам в образах: даже занудный дождь за окном, который отменял веселый вечер на танцплощадке, казался мне огромными небесными спицами, которые входили в землю, как в клубок для вязания: "Дождь входит в землю, как спицы в клубок. Горечь осеннюю счастьем нарек...". И где сейчас тот мальчик, к которому обращены были эти строчки... Небось, солидный отец семейства, успешный (надеюсь и желаю ему!) и состоявшийся человек. А ведь это именно он научил меня "Лестнице в небо", с ним вместе мы считали, как звенят - монета за монетой - Иудины сребреники в скандальной рок-опере "Иисус Христос - суперзвезда" (магнитофон "Романтик", работающий на "типе-2". Кто только не поминал этот пресловутый "тип-2", магнитную пленку, которую приходилось клеить жидкостью для снятия лака через каждые две минуты. Зато как сладко было клеить ее вдвоем!).

Я люблю свою Стайку. Они классные, живые, творческие. И каждый год к ним добавляются новые творцы (а вовсе не бойцы, как рифмовали раньше!). Мы заходим с ними к двум славным поэтам, живущим в Ставрополе на соседних улицах. Поэты читают нам стихи, а Стайка и сама готова наброситься на поэтов со стихами, но приходится сохранять достоинство - ведь они же уже взрослые, они сами с усами! И я думаю: "Господи, уже и Стайка выросла! И всем вместе нам, конечно, уже не собраться в центростремительной нашей стране". И в который раз повторяю про себя строчки из своей собственной юности: "Получилось так - все в прошлом. В нашу юность не придем. Вместо ягод мы в лукошке серый дождь домой несем". И сама себе возражаю: "И ничего не серый дождь! У Стайки в лукошках могут быть только ягоды - тугие, яркие, разноцветные. Ну или грибы там". Я сижу, подперев рукой щеку, и представляю, как тяжелые корзинки тащат из лесу Стас и Вера, Танюшка и Наташка, Женя и Даша, Маша и Рома. А за ними бегут, машут руками Уля, Маруся, Лиза, Мирослав и Ростислав, и еще одна Даша, и еще две Маши, и две Иры, и еще - совсем пока не знакомые мальчики и девочки, с которыми, верю, мне еще суждено познакомиться...


...Ночью мне приснился сон: сидим мы с товарищем Сталиным на лавочке возле троллейбусной остановки на улице Пушкина. Сидим вполне мирно, ни о чем не беседуя. Вдруг видим - к нам бежит проф. Ушанов, одетый, как комиссар революционных времен - в кожанке, кожаном картузе, почему-то со скаткой через плечо, требует, чтобы я сорвала со столба и принесла ему какое-то объявление. Вместо меня поднимается товарищ Сталин, степенно срывает кусочек бумажки с нацарапанным телефоном и идет навстречу Ушанову. "Сталину не трудно, - говорит товарищ Сталин, - он может встать и принести то, что ему приказывает принести проф. Ушанов". "Что вы, товарищ Сталин! Я и не думал вам приказывать, это я ее просил, - показывает на мою персону проф. - Просто на меня три политических дела заведено, я тороплюсь". А товарищ Сталин продолжает говорить себе под нос: "Просрали Россию из-за таких вот ушанок".

Проф. Ушанов был знаменитостью и бичом всего университета. Этот человек занимал мои мысли довольно плотно, наверное, поэтому и приснился. Я часто думала о том, что если он - лучший профессор-литературовед нашей области, то я лучшая балерина Большого театра или лучшая певица Ла-Скала. Ушанов занимался творчеством Маяковского и долгое время хранил пулю, которая якобы убила поэта, а потом эту пулю, как говорил сам проф., у него украл поэт Рождественский. Проф. не очень умело, но очень интенсивно пиарил себя любимого (по его публикациям выходило, например, что Маяковского провожал в Париж Алексей Крученых, и главная заслуга провожателя в том, что он некогда переписывался с проф. Ушановым). Кроме того, проф. твердо верил в телегонию (оказывается, первый мужчина каждой женщины является генетическим отцом всех ее детей) и воспитывал сына-вундеркинда, который менее всего походил на этого самого вундеркинда, но свято верил в собственную гениальность в связи с мощным пиар-проектом своего батюшки. Среди меня Ушанов был знаменит еще и тем, что написал обширное предисловие к книге местного выдающегося графомана Иесаулова, который по совместительству был начальником областной писательской организации. Графоману принадлежала сакраментальная поэтическая строчка: "Я верю, в душах есть у нас сердца!", и проф. хвалил графомана за умение работать со словом.


Концепт "Свобода"

Какие они у нас все ба-а-лшие ученые! Какие они у нас все умники-разумники, и словечка-то в простоте не скажут. Каким-нибудь "десубстантивом с квазиаффиксом" как шарахнут по башке, только глаза и таращишь. Хожу я среди них, как деревенский дурачок с дудочкой, наигрываю себе что-то, а они такие мощные, знающие - знающие, как в этих джунглях пробираться не только без ущерба для себя, а еще и в пользу. Этого тебе, глупень божий, никогда не освоить.

Намедни вот обсуждали тему диплома одной студентки. Она по концептам хотела писать. "Концепт, - говорит, - "Свобода" хочу рассмотреть". Ну, тут все давай щебетать: "Делез и Гваттари, Степанов, Зусман, Демьянков! Свобода у Гэ Федотова, А Дугина, Эл Тихомирова. Определение Брокгуза-Ефрона, Ожегова, Даля...".

Моя дудочка совсем затосковала, вывожу такие печальные мелодии, рисую в блокноте меленькие цветочки - цветик к цветику - букетик. Тут, чтоб я не засыпала, - начальственный оклик: "А вы как думаете, А.Н.?" Приходится что-то глубокомысленно блеять. При этом подавляя хохот. Концепт "Свобода" они рассматривают! Да ведь только вчера, захожу на кафедру, бледная лаборантка докладывает непосредственному начальству по телефону: "Ой, тут Ректор без вас заходил! Что говорил? Ничего не говорил, просто смотрел, как с мебелью на кафедре. Что, сколько у нас его портретов? Сейчас скажу. Один, два, шесть, восемь. Восемь портретов Ректора. Хорошо? Ага, хорошо!".

Ну как тут не дивиться столь сложным человеческим представлениям о норме? Если восемь портретов - то ничего, не поругают. А если семь - маловато, да? Последуют санкции?

Они б не как Ректору понравиться, а лучше б о студентах думали. Что ты! Вот последняя установка: "Запомните, студент - это - наш - враг!". Разделяя слова, и "р" такое раскатистое. Зато, конечно, если какая публичность предполагается, то тут уж разливаемся соловьем. Тут уж студент - главный человек, и вообще, для кого существует университет, конечно, для этого главного человека. День открытых дверей, например. Уж как свои чувства расписываем, даже я бы поверила. А что? Я доверчивая. Мне вот говорит завкафедрой: "А.Н., мы третьему курсу на вашем занятии поручили походить по университету - брать интервью по поводу 8 марта для нашей радиогазеты. Вы не возражаете?". Да нет, чего ж мне возражать, раз надо - значит, надо. Потом оказывается, что не интервью были нужны, а наша аудитория - для того, чтоб ейный сынок с репетитором там занимался.

Поначалу я от всего этого просто за голову хваталась. Решала для себя - ни дня тут не останусь. Друзьям писала по имейлу: теперь уж точно уйду! Но все вот конформистски не уходила и не уходила. То одного любимчика надо доучить, то другого.

Дождалась, что жизнь сверять предложили по руководящим документам: вот, говорят, составлен словарь наиболее употребляемых нашими властями понятий. Журналисты теперь должны работать с этим словарем, а вы - анализировать их материалы с точки зрения количества использованных в них "словарных слов".

А потом под подпись надо было идти на митинг, посвященный всенародной поддержке верхов в борьбе за лучшую жизнь. Тут спасти могла разве что гипертония, пышным цветом расцветающая на газонах нашей унылой действительности. Ага, исключать из Союза писателей Пастернака тоже не пошли самые смелые - которые "заболели". Вот и я идейку слизнула.

И такая меня от всего этого тоска взяла, что я решила чем-нибудь себя порадовать. Не в запой же уходить, в самом деле, неудобно как-то. Взрослая тетенька, кое в чем кое-кем даже уважаемая, поздно в синяки переквалифицироваться. Хотя безоговорочно тянет. Но нет, взяла себя в руки. Послушала "Шокинг ю". Посмотрела летние фотки, на которых мы с любимчиками запечатлены на фоне всяких симпатичных мест - Киева и окрестностей, и даже Лос-Анжелеса. А потом стала перебирать рисунки четырехлетнего племяша, который вырос и рисовать перестал. Очень эти рисунки на меня успокаивающе действуют, почище пустырника с пионом. И вот - раскопала один из своих любимых "концептуальников".

На нем - медвежонок сидит в домике с зарешеченным окошком, а надпись на крыше домика гласит: "Турма". Тюрьма, значит. Проведать узника с букетом цветов направляется по весенней травке другой медвежонок, и над всем над этим торжествует заголовок: "Несвабода". И как человек в четыре года мог знать про эту самую "несвабоду"? А вот знал, причем отлично - "несвабода" - это там, где даже цветы, подаренные любимым другом, не спасают.

Лет эдак через пять, тот самый, но уже подросший человек в ответ на мои тщеславные слова: "Вот и ты у нас, наверное, будешь знаменитым!" - ответит: "Нет, я не буду знаменитым. Я буду свободным".

Надеюсь, хоть с ним это действительно произойдет.

...Мы собрались в моем "пенале", отделенном перегородкой более поздней постройки от большого и, вероятно, некогда красивого помещения. О бывшей красоте говорили остатки финтифлюшек на потолке, и высота этого самого потолка. Стайка расселась на диване, подстрахованном снизу посылочными ящиками (были времена, когда тетя слала мне посылки из среднерусской деревни - с сушеными грибами и земляничным вареньем), я примостилась на широком, давно не крашеном подоконнике.

- Есть идея, - сказала я, - начать выпуск газеты хороших новостей.

Стайка глядела на меня во все глаза. Я показала им пачку денег.

- Здесь и на гонорары хватит. Можем привлекать для работы кого угодно, лишь бы писали. Но мы и сами справимся, в случае чего.

Вид из окна был у меня унылый: земной и небесный пейзажи контрастировали необычайно. Небо с четко прорисованными облаками и широкий двор с обветшалыми постройками завода, принадлежащего обществу слепых, были словно укором друг другу: небо укоряло землю за утлость и нищету, земля укоряла небо в безразличии к земным делам.

- А мы справимся? - Лизу всегда интересует эта сторона вопроса - вера в собственные силы.

- А почему нет? Смотрите, если мы выпустим номер к 1 сентября, то на первой полосе у нас может быть фотка каких-то симпатичных школьников, потом, я своему знакомому обещала о его центре психологическом материал сделать. Письмо редакции к читателям, опять же. Еще дадим полосу стихов Антона Свирского, его стихи газету украсят, и парню надо помочь. Начинку тоже придумаем - можно похвалить какой-нибудь Интернет-сайт. Я знаю хорошего хирурга-мануальщика, сгодится для зарисовки.

- Ага, у меня тоже есть тема! Я напишу про клуб для тех, кому за 30! - подхватила Лиза. Кажется, я начала их заводить.

- А я - про свою поездку в Америку, - ангельским голоском проворковала Ульяна. Ребята называют ее Лянка. Из них никто не был "красив до умопомрачения" как пишут в женских романах, но вот Лянка... В ее лице было что-то странное, как будто те, кто отвечает на небе за нашу внешность, несколько переборщили с размером глаз и недоборщили со всеми остальными чертами лица. Но горе тому, кто обманывался этим нежным обличьем и пытался вести себя с Лянкой покровительственно или настойчиво. У нее был железный характер, я не раз в этом убеждалась. Она жила одна и с первого курса зарабатывала себе на жизнь, придумывая и рисуя модели одежды для состоятельных дам.

Ростик и Мирка взялись хвалить сайт и писать зарисовку о хирурге, Лиза расскажет про Фредов центр и про клуб 30-летних, а Маруся сделает ко всем материалам фотки, кроме того, будет работать как исполнительный редактор - с верстальщиком сидеть и в типографии за газетой присматривать. Она у нас голова в этом смысле. Я буду представлять стихи Антона Свирского и напишу вступиловку.

И вот, отправив Стайку по домам, я села за свой компьютер и напечатала:

"Дорогой читатель! Мы рады представить первый номер нашей с вами "Газеты хороших новостей". Из самого названия газеты вы уже поняли, что на ее страницах будут печататься материалы о том, что хорошего происходит в нашем городе. Мы будем писать о наших врачах, которые лечат, не посылая пациентов с температурой за коробкой конфет к чаю для себя любимых, о преподавателях и учителях, не берущих взяток даже с двоечников, о бизнесменах, честно зарабатывающих деньги, вкладывающих капитал в родную экономику и жертвующих средства на благие дела, о художниках, не перерисовывающих пейзажики с фотографий, о писателях, владеющих словом, о любящих супругах и счастливых детях. А в том, что хорошие люди есть и приятные события случаются, мы с вами уверены, несмотря на содержание других газет, на передачи радио и телевидения. Ведь средства массовой информации зарабатывают деньги. А плохие новости, как известно, продаются лучше хороших. Вот мы и решили распространять свою газету бесплатно. Опять же, нашлись добрые люди, согласившиеся финансировать "Газету хороших новостей", принимающие народную мудрость, что не хлебом единым жив человек".


5.

Антон Свирский возможности опубликоваться обрадовался. Он жил в обшарпанной квартирке на первом этаже панельного дома и кормился (вернее, поился) тем, что сдавал одну из двух своих комнат студентам нашего универа. Работать он не хотел принципиально, считая, что поэт имеет право жить так, как он считает нужным, разбрасывал по комнате свои стихи на обрывках трамвайных билетов (это притом, что трамваев сроду в нашем городе не водилось) и дружил исключительно с районными забулдыгами. Я очень любила стихи Антона и восхищалась тем, что на все иерархии в мире он плевать хотел. Свирский регулярно стрелял у меня десятки и полтинники, регулярно же забывая их отдавать, и, хотя в этом не было ничего странного, за ним тянулась слава городского сумасшедшего, а я, как уже говорила, любила эту человеческую породу. Нестранный поэт - это ведь некий оксюморон. Из тех, кто умеет жить, поэтов как-то не получается, взять хоть любимца нашего проф. Ушанова - поэта Иесаулова. Идет он мне как-то навстречу, в перестройку еще дело было. Здоровается и доверительно так сообщает: "Да вот, в депутаты решил податься. Сама понимаешь - нужно же дочери квартиру сделать!". Я подивилась тогда непосредственной такой открытости - молчал бы уж, народный благодетель! Ну не забывай о себе, но не распространяйся хоть. А со временем поняла, что это мне своей непосредственности стесняться надо, а вовсе не ему. И квартиру дочери сделал, и литературную премию не одну получил, и книжек штук сто пятьдесят восемь выпустил, знай наших.

...Антона я застала в нелучшем расположении духа, судя по всему, пил поэт уже не первый день. "Отдали долг. Некстати. Абсолютно", - поэтически объяснил Антон неожиданное наличие средств. Я посоветовала ему что-нибудь поесть. Потому что знала - в запоях он про пищу как-то не вспоминает. Однажды пришел ко мне с глубокого похмелья, спросил, нет ли у меня чем поживиться. В доме кроме венка лука не было ни крошки, а все деньги я только что угрохала на собрание сочинений Довлатова. Антон, тем не менее, уселся ко мне за стол и планомерно, луковицу за луковицей, съел весь венок. Я уже спала, когда трапеза завершилась. А проснулась утром от странного звука: "Шшшш-шшш..." - это по комнате сквозняком гоняло луковую шелуху. Антон спал за столом, уронив кудрявую голову на руки. Я устыдилась собственной черствости - надо было где-то еды все же раздобыть. Пошла к соседке Анечке, объяснила весь расклад. Она налила для бедняги тарелку супа. Антон поднял голову со стола и афористично заметил: "Вы выпили весь суп!". И опять уснул.


- Антон, - сказала я, когда он меня несколько идентифицировал. - Я принесла тебе гонорар (сказала и тут же пожалела. Нашла, когда деньги человеку предлагать!). Мы газетку теперь издаем. Я хочу дать полосу твоих стихов. В первом номере. Заплатить могу прямо сейчас.

- Срочно бежим за бутылкой! - Антон всегда был прекрасно осведомлен о том, куда ему девать лишнюю копейку.

- Э-э, нет, это без меня! Если пить с тобой - на газете можно поставить крест. А у меня - работодатели.

И Антон согласился удовлетвориться деньгами и публикацией.

Я уже не в первый раз пыталась издать его стихи. И однажды мне это даже удалось - в том маленьком литературном журнальчике, где я когда-то работала редактором. Но вот представилась возможность напечатать Антона в самой "Молодости" - к нам в гости пожаловал маститый поэт-песенник, по совместительству редактор знаменитого всесоюзного журнала "Молодость", ура! Заглянул на огонек, так сказать. Однако огонек-то горел над столиком, небедно накрытым - область наша славилась в этом смысле среди столичной соцреалистической братии. На встрече с редактором, потрясая заранее запасенными стихами Антона, я задала знаменитости вопрос: "А что делать талантливым литераторам, если они живут в провинции и до центральных органов печати им не добраться?". "Отдать стихи мне", - важно сказал редактор "Молодости". Ну, я и отдала. Потом его возило по области местное начальство, и до нас долетали восторги по поводу стихов Антона Свирского. Мы уверились, что публикация в "Молодости" ему гарантирована. Но не тут-то было. Через определенное время за подписью какого-то клерка Антону пришел стандартный отказ.

То есть, толку было ноль, как и от моего похода со стихами Глеба в литературный журнал "Любовь людей" (вечно мне больше всех надо!). У Глеба имелся железный принцип, который он, по-моему, никогда не нарушал: на публикации не напрашиваться, тексты по редакциям не носить. "Понимаешь, - сказал мне Глеб в момент нашей первой, она же и последняя, посиделки, - предлагать свои стихи - все равно, что себя предлагать. Не могу".

Через пару лет, окольными путями, с помощью Валеры, я завладела подборкой стихотворений Глеба и решила прославить его во что бы то ни стало. Нашла возле Союза писателей редакцию журнала - малюсенькую избушку с кривыми узкими коридорчиками и, хотя страшно мандражировала, обратилась там к тетеньке с мохнатыми, как мушиные лапки, ресницами, к тому же, одетой во что-то черно-бесформенное, типа халата: кому, мол, можно показать стихи талантливого человека? Тетенька похлопала ресницами, брезгливо взяла у меня Глебову рукопись, бросила на нее недобрый взгляд через мушиные лапки и протянула: "Не-ет, такие стихи в НАШЕМ журнале опубликованы быть не могут!". Кажется, я страшно покраснела. И решила, что, вероятно, взгляд вершительницы судеб просто брошен не туда, куда надо. Может, стоит ей показать то, что я больше всего люблю у Глеба? "А вот это, посмотрите, пожалуйста!", - дрожащими пальцами я отлистала: "Рука занемела от угля и мела, от угля и мела, и карандаша, И держится еле рубашка на теле, рубашка на теле, да в теле душа. Свой путь подытожил безвестный художник, безвестный художник и гений тайком. Он личную драму вписал в панораму, в оконную раму шагнув босиком". "Что значит "гений тайком"? - надменно осведомилась тетенька в черном. - Тайком гений, что ли?", и страницы рукописи... хотела написать "полетели мне в морду", но нет, все-таки перебор, не полетели. Я лишь сказала: "Ладно", попыталась Глебовы стихи забрать и засунуть в сумку. Но служительница муз почему-то в них крепко вцепилась и отдавать явно не собиралась. Во время этого акта противоборства я бубнила себе под нос, что вот, мол, вы - наш любимый журнал, мы даже вечера там, у себя дома, проводим, посвященные "Любви людей", и тексты все чуть ли не наизусть журнальные знаем, и каждый свежий номер прочитываем от корки до корки. Тетка при этом бубнила в ответ, уже несколько с другими модуляциями голоса: "Вот и пригласили бы редакцию на такой вечер, мы бы охотно приехали". Наконец я победила. Выдернув папку из рук мушиноресничной я, к своему вящему сожалению, не растворилась в воздухе, как Старик Хоттабыч, а обратным путем ретировалась на центральную московскую улицу, где шумели автомобили, где шла своя жизнь и где не было места мне, убитой и раздавленной большим знатоком поэзии (она же - любительница поучаствовать в иногородних вечерах, посвященных журналу).

Потом мне Валерка сказал: "Санек, но ведь это Москва! Надо было двести долларов им дать - напечатали бы вмиг". Я все же засомневалась. А как же святая и бескорыстная любовь к литературе?.. Да и двухсот долларов у меня не было. А Валера мне еще сцену из "Я шагаю по Москве" в пример привел. Про полотера, помните? Зря, что ли, тетенька в черный халат была наряжена?


В свое время Антон Свирский занимался закупками книг для одной городской фирмы, был так называемым "специалистом по маркетингу", и уж в чем в чем, а в знании литературы мог дать фору любому городскому умнику. К сожалению, выбор этого маркетолога железно не совпадал со вкусами местной читающей публики. По Антону можно было сверяться - купят или не купят у фирмы издания. Он отбирал исключительно те, что не купят. Книги, ничего не скажешь, были действительно хороши, талантливы и умны, но интересны только одному человеку в городе - самому Антону. Продать их провинциальному читателю представлялось невозможным. Однажды, вспомнив детство, Антон привез из командировки десять экземпляров сказки "Лоскутик и облако". Один забрал себе. Девять других с перестроечных времен пылятся, наверное, где-то на складе. Понятно, что долго держать Антона в организации не смогли. С тех пор у него в библиотеке зависла масса "фирменных" книг, и осталось немало воспоминаний о своих "литературных" похождениях.


В этих странствиях случалось всякое, но Антон обладал одним удивительным качеством: в судьбоносные моменты жизни он собирался и выдавал такое решение возникшей проблемы, какое ни его противникам, ни его друзьям и в голову бы не пришло. Как-то раз этот горе-маркетолог собирался отчалить из Ростова домой. Заскочил перед отъездом в фирму - купить пачку самых дешевых книжек, чтобы гаишникам по дороге раздавать. А то они вечно: дай почитать, дай почитать! Почитать им! А между прочим, эти потерянные для фирмы деньги Антону из его командировочных высчитывали. Так он решил откупаться от ментов по дешевке. Зацепил в фирме пачку, бросил не глядя деньги и помчался, не поинтересовавшись, что за кота в мешке тащит. В машине разрывает упаковку - а там Коран на арабском языке. Шофер как стал ржать - чуть с дороги не съехал. "Ну, - говорит, - такую книжку ты сам ментам понесешь". Тут-то их и останавливают. Антон берет под мышку Коран и идет к своим мучителям. "Ну, что там у тебя?", - говорит гаишник, а Антон ему молча протягивает Коран. Мент открывает книгу и видит, что она на арабском, начинает ее вертеть то так то сяк, и, в конце концов, орет: "...твою мать! Ты че мне суешь! Издеваешься? Открывай фургон, щас все книги по накладной проверять будем! По полной программе!". Антон ему говорит: "Да ты постой, командир! Ты на какой трассе работаешь? Ростов-Баку! Здесь мусульман, знаешь, сколько! Он везет что-то по липовым накладным. Лапши тебе на уши навешает, а ты ему: "Так! Руку на Коран!". И даже если водила тебе врать будет, глазки-то забегают! Знаешь, сколько бабок срубить можно!". Гаишник задумался, а потом махнул рукой и сказал: "Ну, мать его так. Давай!". И Антон продолжил путешествие, веселясь с шофером от души, что так вот ловко провели они ментов. Но эта история имела продолжение. Через какое-то время, совсем в другом районе области, ехал наш Антон порожняком - за книжками. Останавливают менты. Один заглядывает в кабину: "Что везешь?". "Пустой! В Ростов еду, за книгами". А надо сказать, Антон тогда носил волосы длинные, ниже плеч - художественная натура. "О, - говорит мент, - патлатый! Патлатый... книги... Что-то я хотел у тебя спросить... А! Послушай, это не ты Коран ребятам там-то и там-то оставил?". "Я...". " А еще есть?". "А вон - начатая пачка так и валяется...". "Давай! Две штуки. И на ту смену". "...?". "Ты че! Там пацаны такие бабки делают!..".

Вот каким человеком был Антон Свирский.


Первый номер газеты верстался нашим Добрым человеком из Сезуана Марусей и ее знакомым верстальщиком у него дома. Потом она сама отнесла верстку в типографию, а когда пришла пора тащить оттуда пачки отпечатанной "Газеты хороших новостей", подключились братья Лазарюки. Они-то и увидели номер первыми. По дороге Мирослав и Ростислав вовсю расхваливали наше общее "произведение искусства" (особые восторги этим скептикам, кстати, были несвойственны). Газетка и вправду удалась. Полноцвет, восьмиполоска, верстка, шрифты - все как надо, и даже более того. На первой полосе красовался Фред на фоне вывески своего психологического центра. 1 сентября мы отметили снимком, на котором славные детские мордашки казались вполне счастливыми. Маруся проявила чудеса изобретательности, и там, где не помещалась фотка рядом с американским материалом Лянки, "подложила" картинку под текст, и получилось очень эффектно и модерново - буквы бегут прямо по фасаду серого, размытого, но вполне узнаваемого Капитолия. Всю четвертую полосу занимали стихи Антона Свирского с небольшой моей вступиловкой. Материалы номера - и про клуб "Кому за 30", и про хирурга, и про сайт были исполнены любви к своим героям и понимания, что хорошие новости - много лучше плохих.

Стайка плясала с газетками в руках, а снизу нам стучала шваброй моя давняя врагиня-соседка. Но я не реагировала, ребят за фалды не хватала - пусть ликуют. Я и сама рада была бы вскочить и запрыгать, но что-то мешало. Предчувствие какое-то, что ли?


Наутро я отправилась с газетой к Виктору Ивановичу.

- Ага! - сказал он. - Первый номер! Это хорошо! Ну и кто же у нас тут - самая хорошая новость?

- Не знаю, - я и правда не знала. - Смотрите сами.


Для своей газеты мы сняли небольшое помещеньице подальше от городских людских потоков. И, как говаривала Алиса-в-Стране-Чудес, "очень даже уютно устроились - ногу в трубу, руку в окно". На самом деле, все было не так уж плохо - конечно, тесновато, но всем вместе в редакции сидеть и не приходилось - во-первых, Стайка продолжала учиться, во-вторых, бегала по разным газетным заданиям.

Как ни странно, несмотря на удаленность нашей базы от центра города, после выхода первого номера "Газеты хороших новостей" к нам косяком пошли графоманы. Видно, специфика СМИ их порадовала - много литературы и искусства. И вот - только приду на работу, только включу компьютер, слышу - топ-топ-топ по лестнице, неуверенно-бодренько так - я даже по шагам отличу графомана от неграфомана, насобачилась в своем бывшем журнальчике. И точно - в проеме двери вырастает узнаваемая фигура. Что-то в них есть такое... общее. Ну с первого же мгновения по роже видно - зачем-то рифмует - не в склад и не в лад, разумеется. Вот тип свою рукопись притащил - вместо дужки очков ботиночный шнурок вокруг уха намотан - полоса стихов поэта Свирского, видите ли, ему попалась. Читаю первую строчку: "Отцу Антонию на поездку в Японию!". "Бог мой, - говорю. - Да это же не к нам, это в газету "Благовест". А ворвавшийся в офис энергичный молодой человек читает вслух, отчаянно жестикулируя: "Словно курка яйцо свое, лапою подгребает тебя НТР!".

Мое счастье, если они на Стайку попадали. Ребята с графоманами не церемонились. Однажды Лянка объявила кому-то из них, что для авторов стихов типа "люби меня, как я тебя, и будем мы с тобой друзья" у нас Союз писателей существует, а здесь к литературе профессиональное отношение.

Мирка и Ростик пошли еще дальше: они набрали на компьютере и распечатали на цветном принтере лозунг: "Долой графоманную кашу!", вывесили его на самом видном месте и каждому, кто, по их мнению, имел отношение к этому меню, подсыпали в кашу перца - высказывались в письменной форме, что думают по поводу данных стихов или прозы и, не жиля деньги на конверты, отсылали отзыв адресату.


...Это случилось через два дня после выхода первого номера. Я тупо перечитывала корявые строчки криминальной хроники в местной газетке: "Не приходя в сознание... Виновные разыскиваются...".

Антон был очень находчивый. Не понимаю, как могло так получиться, наверное, он слишком много выпил тогда. Сейчас мне кажется, что все мы были давно готовы к его смерти: откажет печень, отравится шмурдяком каким-нибудь, захлебнется рвотой. А тут - просто саданули об стенку головой в собственной квартире.

Я в курсе, что поэты все знают о своей смерти и зарифмовывают ее - Башлачев, Рубцов... А последним стихотворением Антона была "Веселая песенка про смерть". Как мы смеялись, когда он пел под гитару об этой своей "новой подружке": "И тогда мы с ней станцуем мой последний танец, очень жаль, что не к лицу ей никакой румянец! Не идут ей рюшки-брошки, серьги и колечко - у нее худые ножки, вовсе нет сердечка!".

Я не могла тогда и предположить, что все неслучайно, что это только начало.


Мы сидели у меня и молчали. Ребята хорошо знали Антона. Сперва - с моих восторженных слов, а потом и в гостях у него не раз бывали.

Есть у меня такая частная особенность - садиться и горе переживать. Когда покончила с собой Рита, я села в кресло и четыре дня просидела без движения. Теперь нам тоже нечего было обсуждать. Мы не пили и не плакали, только Лиза всхлипывала. И не смотрели друг на друга.


6.

И все-таки мы продолжили.

Для второго номера Лянка отправилась брать интервью у известного в узких кругах местного прозаика Максима Минутко, которого "Литературная газета" уже назвала "новым Гоголем". Вернее, не вся "Литературная газета", а один ее сотрудник - личный друг и творческий собрат Минутко, ранее работавший преподавателем литературы у нас в универе. Была у них такая постмодернистская "могучая кучка" под названием "С.П.". Ее члены издавали небольшие сборнички своих произведений, и когда однажды я заглянула в один из них, то пожалела о сделанном в ту же секунду. Там в подборке стихов Максима Минутко было что-то про сопли и еще про какие-то столь же неаппетитные вещи. И когда Лянка однажды сказала мне, что ненавидит свою квартирную хозяйку (кажется, за то, что она совсем не интересовалась бытом - у нее на кухне, например, ножка стула могла стоять в кастрюле с супом), я вынуждена была прочитать им лекцию о ненависти, где, в частности, сыронизировала: "Ненависть - слишком сильное по отношению к твоей хозяйке чувство. Лично я ненавижу Сталина, Даниэлу Стил и Максима Минутко".

Черт его знает, почему я решила все-таки дать интервью с Минутко в "Газете хороших новостей". Наверное, "Литературная газета" парализовала мою волю. А может, каким бы ни оказался в конечном итоге "человек литературы", для меня он все равно был интересен, если только это не графоман социалистического образца типа Иесаулова.

Я отправила к Минутко самую красивую девочку Стайки, Лянку, потому что думала - постмодернисты реагируют на красоту точно так же, как и все остальные мужчины Земли - то есть положительно. И "новый Гоголь" не станет обижать человека, как это у них, у постмодернистов, водится. Впрочем, весь ужас-то как раз в том, что никого они, в принципе, обижать и не думают. По-моему, им вообще все равно, что говорить, а на чувства собеседника - тем более плевать. Это Сорокин с Пелевиным, рупоры поколения, их так научили (как говорил мой маленький племянник, когда что-нибудь вытворял: "Это меня Юда с Масей научии", - имея в виду своих сестер Люду и Машу). Умная Маруся однажды сказала: "Я знаю тех людей, на которых повлиял Сорокин. Они не могут вернуться к себе. Для них ни кощунства, ни святотатства не существует. Могут сказать про смерть матери, про смерть ребенка все, что угодно, для них это будут просто слова. Им кажется, они не наполняют их смыслом. Но для других-то - наполняют".


Лянка вернулась от Минутко разъяренная и сказала, что это типаж не для "Газеты хороших новостей", а для газеты дурдома, что никакое интервью она с ним делать не будет, что Минутко вел себя, как последний козел, был высокомерен и изрекал очевидные глупости с глубокомысленным видом. В довершении всего литератор потребовал для прочтения записи своих ответов, полностью почеркал их красным и заявил, что ничего подобного не говорил и что любой мало-мальски уважающий себя журналист должен иметь цифровой диктофон, когда приходит брать интервью у столь известного человека, как он. И вообще: "Набоков интервью тоже не давал...", в смысле, зачем же я, не менее талантливый, согласился?

Из всего этого я поняла, что красота может спасти мир от чего угодно, только не от постмодернизма. В конце концов, Лянка поклялась ("Чтоб я всю жизнь только "Анаком" ела!"), что это никакой не новый Гоголь, а традиционный местный графоман, только нового разлива.

- Саня Николаевна! Мы не должны идти на компромисс со своим вкусом! Ведь вы же нам сами это говорили! Вы посмотрите, что у него за стихи в Инете! Я бы такому даже информацию "вести с полей" писать не поручила!

Когда она волновалась, то говорила: "не доручила", на свой украинский манер, хотя из собственных 22 лет большую часть прожила в России. Лянка была родом из Припяти. Помните такой городок? Как-то эта большеглазка рассказала мне, что школьная учительница, узнав, откуда приехала семья Лянки, посадила ее на последнюю парту и боялась приближаться, потому что была уверена - девчонка излучает радиацию почище самого реактора.


Я согласилась - конечно, Минутко нам не надо, на наш век хороших новостей хватит, а если этот доморощенный гений будет обижать таких замечательных девочек, то получит у меня. После моих слов Лянка рассмеялась и отправилась писать продолжение "Америки", а я пошла к своему другу - художнику Витале, говорить с ним о живописи для материала в следующий номер.


Виталя имел на искусство свой собственный оригинальный взгляд, тем и интересен был Виталя. От Союза художников он старался держаться подальше, немного гордился своей "неформальностью" (хотя и прикрывал гордость иронией) и немного все-таки грустил, что официальное искусство его никак не хочет признавать - на выставки не пускает, в частных разговорах обсмеивает. Был Виталя очень интеллигентным, круглым, как Винни-Пух, традиционно для художника бородатым, с извилистыми белыми пальцами, неожиданно тонкими для такого большого рыхлого тела. Полиглот и большой охальник, он все свои малоприличные шуточки объяснял традиционной смеховой культурой России и резвился, как молодой дельфин в волнах, когда случалось ему пугать этой самой культурой окрестных барышень.

Говорят, собаки реагируют не на слова хозяина, а на его интонацию. Скажи своему четвероногому другу ласково: "Ах ты, сволочь такая, кто мясо со стола стянул? Сейчас получишь по хребту!". И ваша собачка умильно завиляет хвостиком. А заори на нее гневно: "Ты моя хорошая! Ты моя любимая!". И она этот хвостик подожмет и ретируется. Так и Виталя. Он ласковым голосом говорил барышням всякие несусветные гадости, а они чуть ли не глаза закатывали от удовольствия. Честно говоря, мне с моим пуританским воспитанием было это сугубо неприятно, но числила я Виталю по разряду своих "сумасшедших" и наведывалась частенько в его импровизированную мастерскую - времянку типа сарайчика во дворе принадлежавшего его родителям дома (правда, в сарайчике имелась собственная печка, чтоб зимой можно было обогреваться и "красить", как Виталя называл свои занятия живописью, и даже ванна, хотя и без водопровода).

Интервью с Минутко я решила заменить Виталей. Четвертая полоса эффектно заполнялась фотографиями его работ и остроумными ответами на мои - я старалась - остроумные вопросы.


Виктор Иванович позвонил мне сразу же по выходу второго номера.

- Блеск! - сказал он. - Особенно Виталий на высоте со своими чудными картинками. Продолжайте в том же духе! - и отключился.


Вообще-то странно, согласитесь, считать своей подругой девушку, с которой надо держать язык за зубами. Не в смысле, что она может донести (что, куда?), а в смысле - как бы не сказать чего такого. Ну, сугубо там в противовес ее собственным убеждениям. Отслеживать мысли, тщательно подбирать слова. Чтоб не поссориться. Вот такие отношения у нас сложились в конце концов с Риткой. Тогда еще не было этого колоритного бандитского "фильтруй базар!", но базар все равно приходилось фильтровать. Просто мы с Ритой разделились, по старому русскому обычаю, на западников и славянофилов, а когда это произошло - один бог ведает. Она приехала с каникул на четвертый курс и вдруг стала абзацами цитировать позднего Солженицына, неожиданно впала в православие - стойко держала пост, ходила к причастию, а ее друг-хирург жаловался нам с Динкой, что в пост у нее - не допросишься, Рита неуклонно блюдет чистоту. Потом наша подружка поступила очень неправославно - она убила себя, потому что хирург, плюнув на Ритины поиски истины, женился на своей сотруднице-еврейке и уехал с ней в Израиль.

В третьем номере я решила дать полосу к годовщине гибели Ритки. У нас на курсе она считалась талантливым прозаиком, ее даже в "Новом мире" печатали. Но после Института Ритка замолчала - как оказалось, это был сознательный выбор. Она объяснила свое решение тем, что Господь не приветствует творчество, что это грех, что мы не имеем права брать на себя функции Бога - кто мы такие, чтобы творить. Когда подружка вывалила мне на голову подобные умозаключения, я растерялась. Это Рита-то! Которая за возможность писать кому угодно горло перегрызла бы!..

У меня складывалось впечатление, что, окончив Институт, мы все, вроде как от ядерного взрыва, поползли в белых простынях в разные стороны. Кто от чего пополз. Я от Глебова счастливого брака, Рита от творчества, Динка от России, Валерка от безденежья и ничегонеделания, а Глеб - Глеб, безусловно, не пополз. Он спокойно себе вышагивал, стараясь никого не задеть плечом, и стихи стали получаться у него прозрачные, умиротворенные, как будто нагретые жарким июльским солнышком... Глеб мне долго их слал на смешных разноцветных открытках, потом перестал. Глебову жену я не знала и не хотела, естественно, знать, а сам он, не очень-то разбираясь в сложных моих отношениях с самой собой, особо не стремился к нашему тесному общению - что во время учебы, что после нее.


7.

Нет, Виктор Иванович голоса не повысил. Но я все равно почувствовала, что он расстроен и рассержен.

- Послушайте, Александра Николаевна! Мы с вами так не договаривались!

- Виктор Иванович, объясните, в чем дело! Я ничего не понимаю.

- Вы не должны были занимать газетную площадь творчеством вашей, хоть и талантливой, но умершей подруги! - а потом вдруг как-то неразборчиво, будто про себя: - Считай, этот номер для меня бесполезен...

- Но...

- Надеюсь, что ошибок больше не будет, - сказал на прощанье Виктор Иванович.

Я все-таки так и не врубилась. Почему нельзя было поставить материал о Рите с ее короткими рассказами? Они были вполне газетного формата. Может, потому что Рита была не местным прозаиком, таллинским? Но мы договаривались, вроде, соблюдать лишь одно условие - хорошие новости... Наверное, то, что Рита умерла - не подпадает под это условие. Что ж хорошего в том, что человек умер? Скорее всего, так. Значит, писать надо только о здравствующих. И в следующем номере я дала полосу Глебовых стихов.


Трезвон в моей квартире поднялся под вечер. Я тащилась к двери, состроив соответствующую скорбно-заискивающую мину - была уверена, что снова затопила соседку снизу. У меня всегда так - то колонка распаялась, то капающий кран между ванной и раковиной завис. Распахивая дверь, я уже открыла было рот, чтобы извиняться и каяться, но передо мной стояли Ростик с Миркой. Я их не сразу узнала - с ног до головы они были перемазаны чем-то черным, на физиономиях только глаза сверкали.

- Мы с пожара, - чуть ли не хором сказали они. -Чесслово, мы сделали, что могли. Мы его тащили-тащили... Но мастерская... Но краски, растворитель...

Почему-то я сразу все поняла.


Виталя курил, как паровоз. Сколько раз его родители предупреждали... Да и я говорила. А братьев Лазарюков сегодня вечером к нему с газетками направила...

Я так и стояла, застыв на пороге, когда звякнул и затрезвонил телефон. Слабо соображая, бросилась в комнату, чтоб поднять трубку. Братья шагнули за мной - я это спиной почувствовала - видно, тоже поняли, что нынче хороших новостей ожидать не приходится.

Дина очень сухо сообщила мне, что умер Глеб. Вместо того чтобы зарыдать или ошеломиться каким-нибудь другим способом, я вдруг мирно подумала: "И как она за своим океаном ухитряется всегда знать все раньше всех?".

Глеб читал, лежа в ванне. Чтоб было светлей, на полке пристроил настольную лампу. Лампа свалилась в воду.

- Да, помню, он говорил, что любит читать в ванной...

"Это становится почти традиционным", - странные мысли приходят в голову, когда теряешь любимых людей.

Вот смешно - мы с ним так ни разу и не поцеловались...

Ростик и Мирка за стеной тихонько отмывали с себя сажу, я разглядывала узоры на своем доисторическом ковре. Однако сейчас не могла позволить себе роскошь переживания...

Когда прибежали обескураженные последними новостями Маруся, Лиза и Лянка, в моем мозгу что-то забрезжило. Что-то такое, связанное с увольнением из универа...


Валерка взял трубку не сразу и не сразу понял, что мне от него нужно. Про Глеба я ему не стала сообщать.

- Слушай, а Односветова ничего не говорила - почему меня поперли с работы?

- Саня, - сонным голосом сказал бывший муж, - насколько я понимаю, ты сама давно рвалась оттуда, и ничего они тебя не уволили - это ты смоталась.

- Я не...

- В твоей же судьбе сам Ректор принимал участие, уговаривал, чтобы ты не уходила - случайно слышал разговор по телефону нашего начальника с вашим. Кажется, он просил, чтоб Редактор ни в коем случае не брал тебя к нам на работу. И тот пообещал, сказал, что и не собирался и что пусть ты издаешь эту свою газетку.

- Подожди-ка, - изумилась я, - да Ректор знать не знал о моем существовании. Какой-то занюханный старший преподаватель, мало их у него? И потом - зачем Ректору звонить в редакцию? Ничего не понимаю. Кстати, а когда это было?

- Да сразу же после твоего звонка!

- В тот же день?

- Я сказал - сразу же!

- Но они не могли ничего знать про газету... Я сама тогда еще про нее не знала. Фреду к тому моменту еще не звонила...

- Разбирайся сама, дорогая Саня! - мстительно сказал Валерка и повесил трубку.

Я попыталась восстановить события. Ну да, это было в последних числах июня, в универе заканчивался учебный год. Меня вызвал Декан, там и Односветова присутствовала. Именно она интеллигентно так и сообщила, что в моих услугах университет более не нуждается. Причина - вуз не может держать преподавателей без научной степени и, несмотря на то, что я им очень, очень нужна, они не вправе противодействовать приказу Ректора. Приказ касается всех.


Виктор Иванович принял меня как всегда - торопливо, но весело. А я разглядывала его, как какое-то загадочное существо о трех головах, плавающее в банальной литровой банке из-под маринованных помидоров, к тому же распевающее: "И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди!". Пистолет взять мне было совершенно неоткуда, так что эффектной завершающей сцены голливудского триллера у меня все равно бы не вышло. Да что это я себе льщу! Если бы мой дом был завален всеми видами вооружений, включая ракеты класса "земля-земля" и иглы, обмазанные ядом кураре, которые выдувают из специальных трубочек ловкие неуловимые убийцы экзотических национальностей, и то бы я пошла не убивать, а разбираться. Исправить уже ничего было нельзя, я потеряла разом двух друзей и Глеба, но хотела для себя уяснить - какой здесь задумывалась роль нашей "Газеты хороших новостей". На моей распухшей от слез физиономии этот вопрос, вероятно, был написан большими буквами, потому что Виктор Иванович быстро сказал:

- Александра Николаевна, но вы же цивилизованный человек! (Кажется, нечто подобное я уже слыхала от универских руководителей. И все-то меня уверяют в том, что я "взрослый человек" и "цивилизованный". Наверное, не взрослый и не цивилизованный - по вашим меркам). Да и атеист, как я понимаю... Что за мистика! Ведь это все несчастные случаи, разве не так? Рок, случайность или бог - один пень. Как в каком-то американском боевике было сказано: ты нажимаешь на курок, а курок нажимает на тебя. Все просто - это третий Закон Ньютона. Мы ведь не можем работать - и оставаться прекраснодушными. Мы не можем успешно управлять, если нам будут ставить палки в колеса всякие умники с принципами и разболтанная богема. А вы ставите, противодействуете. У нас даже есть для вас термин - Разрушающие пирамиду. Все, кто подходит под него, с нашего пути исчезают. Мы - несокрушимы, и если вы хотите, чтобы водопровод работал, свет горел, канализация не засорялась, а в магазинах были продукты, будьте добры - принимайте наши правила игры. В противном случае... Сама жизнь против вас, мы только немножечко направляем ее в нужное русло. Есть у нас свои стратегии.

- Но зачем так сложно - газета, хорошие новости? Не проще ли отстреливать без всяких "хроник объявленной смерти"?

- Я же вам ясно объясняю - мы не убийцы. Само все выходит. Засветился - получи. Но дабы мы были уверены в том, что человек - действительно Разрушающий, выяснить данный вопрос должен кто-то из вас. Свой. Вот вы и выясняли.

Я испугалась за Стайку - они были явные Разрушители - и решила откупиться, предложив Виктору Ивановичу собственноручно написать очерк, например, о проф. Ушанове. Но мой работодатель сказал, что его интересуют только подлинники, не подделки.

Вот так-то. Незнание закона не освобождает от наказания. Особенно, если это закон жизни.


...Пятый номер "Газеты хороших новостей" вышел с большим моим портретом на первой полосе и панегирическим очерком нашей Розовой шапочки - Лизы, где она называла меня лучшим публицистом современности, красавицей, умницей и любимейшим другом всех детей и животных нашего района.


Кеша. Москва

Да... Мы перевернули последнюю страницу и посмотрели друг на друга. Что же теперь нам с этим делать? Прототипы повестушки - узнаваемы, тут и гадать нечего. Взять бы - да напечатать, вот прикол бы был! Хотя, с другой стороны, ушли те времена, когда печатное слово могло перевернуть мир. Мало ли сейчас всякой глянцевой фантастики выходит в ярких обложках. Неужели не затерялся бы текстик среди них? Не затерялся бы. Ректору точно в день выхода на стол бы попал - подобные чудеса уже случались, не с книжками, конечно - слабо было нашим ушкуйникам такую книжку написать, - со статейками, подколками всякими.

Электронного варианта повестушка не имела - у мамы не было компьютера (в отличие от героини ее повестушки), а если б и был, она бы вряд ли его освоила: "Да ну, возиться еще, бегать! Давайте спалим дом - дом сгорит, девочка останется", - как цитирует Триша свою любимую "Алису...". Рукопись была отпечатана на машинке и вполне могла бы со временем угодить в мусорную корзину, если б мы не попали в столицу, не встретили Коржика и не вызволили бы из плена текст, приговоренный к исчезновению... Я сначала думал - это просто память о маме, вряд ли рукопись может представлять какой-то литературный интерес. Но она, кажется, представляла. И не только, по-видимому, литературный. Еще и практический. Потому что универскому начальству такая книга на прилавках отнюдь не нужна. Понятно, сейчас пишет каждый, а Интернет - такая черная дыра, куда утягивает все, что сумеет виртуализоваться. Но, в отличие от черной дыры, где, наверное, обнаружить что-либо было бы весьма затруднительно, в Интернете существуют поисковики. И выложи я повестушку в Инет, ректор вряд ли обрадовался бы такому паблисити.


Кеша. Инал. Ламанзанск

Наутро я позвонил Борису и попросил найти мне кого-нибудь на замену. Не думаю, то ему это будет очень трудно - вокруг богатых и знаменитых всегда крутится масса народа, готового услужить. Мой школьный друг, разумеется, был не очень доволен, но скушал мое устное заявление, вполне не подавившись.

- Лады, возвращайся, раз так. А я думал, ты на лето останешься. Но тут охотников поработать Минотавром и без тебя много нашлось.

- Слушай, - сказал я с максимально возможной уверенностью в голосе, - дело в том, что - точняк - бедный фотограф попался просто по ошибке. Помнишь, как в "Бриллиантовой руке": "На его месте должен был быть я. "Напьешься - будешь".

Борис все отлично понял, и мы решили встретиться, как только я приеду, чтобы обсудить наши скорбные дела.

Вообще, сам-то я как раз не был уверен, что Анатолий погиб из-за меня. По здравому рассуждению, став владельцем шикарного магазина в центре города, Анатолий разве не подвергал свою жизнь серьезной опасности? Да еще так безответственно ко всему этому отнесся. Там миллионные барыши ожидались, а он рассекал по побережью с фотоаппаратом наперевес и с обезьяной на плече. Ну да, от жены гордец ничего бы не принял, но ведь все равно документы были оформлены на него, и тот, кто имел на бутик виды, запросто мог подстроить исчезновение законного владельца с театра военных действий. Анатолий ведь рассказывал, что послал несколько человек подальше, когда те сначала нагло требовали передать им магазин, а потом даже продать. Но фотограф вообще не захотел всем этим заниматься и просто уехал.


Триша. Ламанзанск

С автобуса они направились прямиком к Кеше, решили чуток отоспаться перед решительным рывком, хотя что это будет за рывок, им пока слабо представлялось. Куки сидела в сумке тихо, не проявляя обычной для себя непоседливости. Они время от времени даже посматривали - жива ли тварюшка. Но она, видно, переживала стресс от потери хозяина и перемещения с места на место, поэтому вела себя подобающим образом. Документы на обезьянку им отдали в милиции, только Кеша заикнулся, что хотел бы увести зверя с собой. Вероятно, Куки достала даже милиционеров. А в конце концов куда-то девать ее все равно пришлось бы.

Кеша открыл квартиру, но они вовсе не застыли на пороге, как пишется в детективах, вовсе там не было ничего перевернуто, в комнатах царил обычный беспорядок интеллигентского жилья: книги, книги... Книжная пыль... На столике рядом с пишущей машинкой - прямоугольник меньшей запыленности. Кеша этому ничуть не удивился, что-то подобное они как раз и предполагали. Рукопись увели.

- Та-ак, - сказал Кеша. - Что-то подобное мы как раз и предполагали... Ну ладно, горевать нечего. Давай, позже еще раз разложим все по полочкам.

Куки заверещала, как будто тоже что-то поняла. Этой хвостатой их подружке предстояло переселиться в городской зоопарк, потому что держать ее у себя Кеши не смог бы - он сроду с животными никаких дел не имел, не было в их роду таких традиций. Ну и не в Тришиной же семейке обезьяну заводить. Только обезьяны там еще и не хватало.

Отдохнуть им Куки, конечно, не дала - она стала носиться по комнатам, карабкаться по занавескам, крушить устоявшийся Кешин мирок, и они решили пойти в зоопарк прямо сразу. Кеша вспомнил - там работает Стелка, бывшая его жена. Она оказалась довольно экспансивной дамой. Схватила Куки на руки, стала ее чуть ли не целовать, обзывать всякими ласковыми именами и в конце концов сказала, что пусть лучше обезьянка у нее дома живет, а то ей одной дома скучно. Кеша встретил это заявление с сомнением, но раз уж человеку так хочется...


Кеша. Ламанзанск

В свое время на меня произвел впечатление робкий вопрос стивенкинговской героини про лангольеров: "А может, это что-то такое, с чем мы можем справиться?". Так вот, оказывается, - не можем. Это очень просто. Не можем, и все. Силы не те. И все равно, надо держаться. Как любила повторять мама.


...Мы появились на работе одновременно. Дел сразу навалилось... Пропускаемый летом номер журнала все равно ударял, даже своим отсутствием, по нашему времени и мозгам. Триша тут же умелась по каким-то ресторанам - снимать для рубрики "Готовим вместе", я погрузился в тексты колонок и реклам. Все, что нужно было обдумать, мы с Тришей вчера обдумали и остановились на мысли, что убийство Анатолия очень похоже на... м-м-м... передел собственности. Правда, Тришина история тогда из контекста событий все-таки выпадает.

Да и мамина рукопись тогда здесь причем? Совпадение? Мы с Тришей представили, как агенты злобного ректора под покровом ночи умыкают из моей квартиры заветную папку... И засмеялись. Ну что уж там такого особенного? Какие разоблачения? Ну триллер фантастический, ну узнаваемые герои... Но нет же ни одной детали, которая раскрывала бы реальные делишки сильных мира сего - местных мафиози от науки. Фантазии... догадки... наблюдения... публицистика... Конечно, мама была талантливым человеком, но не до такой же степени, чтобы из-за ее текста на нас с Тришей началась настоящая охота...

После работы я решил пойти посмотреть на магазин, отписанный Анатолию. На месте, так сказать, убедиться в том, что объект чьей-то алчности стоит жизни симпатичного человека. Кстати, что станет теперь с его дочкой? Вероятно, богатая мать заберет ее в Америку.

Конечно же, я неоднократно бывал в тех местах и видел эту витрину - все бывали, все видели, - но мне хотелось глянуть на нее свежим глазом.

Наверное, со стороны я смотрелся смешно - стоит вполне себе взрослый дядя и глазеет, отражаясь в стеклах дорогого магазина, вещи в котором дяде явно не по карману. Но должен же я понять, с чего все началось, если Анатолий погиб не по ошибке.

Оформление витрины было изысканно-простым: стильные манекены предъявляли потенциальным покупателям модные вещички сезона - ценой, вероятно, в мою полугодовую зарплату. В этих вытребеньках я ничего не понимал, мой потолок был - джинсы "Леви-Страусс", да и то больше на словах, чем на деле, на деле же довольствовался тем, что предлагалось на местных рынках. И мне заодно хотелось прояснить для себя: что же все-таки заставляет модников победнее не спать ночами, мечтая о подобных сереньких невзрачных пиджачках и достойного коричневого цвета штанишках? Это вам не Борин прикид. Я с грустной гордостью подумал, как мало у Бори шансов отбить у меня девушку, поразить которую пиджаками у него нет никакой возможности. Тем не менее, сей местный олигарх приклеился к моей Трише. А, значит, вот оно что. Вот почему я поехал осуществлять свою синекуру... Почему бы падению Анатолия не быть связанным с желанием Бори убрать меня со своего пути?

Сначала зажать зарплату в журнале. Потом отослать в Инал, потом подкараулить ночью... Не самому, конечно... Боже, какая чушь лезет в голову, стоит только начать фантазировать. Борька, мой школьный друг! Меня? Да нет, это бадяга какая-то. Тут Постылов - и то вероятней. А еще вероятней то, что погиб как раз намеченный на эту акцию индивидуум.

Любой литератор рождается с заведомым раздвоением личности - он всегда отслеживает собственное поведение как сторонний наблюдатель. Вот и я - постоял-постоял у магазина-убийцы, поразмышлял-поразмышлял, и отправился себе восвояси, додумывать свои околовитринные озарения.


...Ив Ивыч скинул мне материал в рубрику "Версия судьбы", потом позвонил, сказал:

- Иннокентий, ты там поделикатней с материалом, автор какой-то неадекватный. Я не хотел вообще с ним связываться, но тут насчет него позвонили... Статейка-то нам не больно нужна, да и ракурс там... того-этого. Но сам посмотри, что можно сделать.

Я открыл файл и прочитал статью. Автор писал о Василии Блюхере, подтверждая его шпионскую деятельность и сетуя на то, что маршала не затоптали сапогами прямо в кабинете Ежова.


...Компьютер - постмодернистская печатная машинка. На нем можно создать собственное произведение, не сочинив лично ни одного предложения - лишь копируя и вставляя куски текста в свой оригинальный файл. Я игнорировал эти компьютерные возможности. Я помнил циничное отцовское определение "девушка не первого бранья" и руководствовался им в литературной работе. Литература всегда должна быть первого бранья.

Вообще, отношения со словами у меня всегда складывались непросто. В детстве я пугался того, чего не понимал, и фантазия воспроизводила в голове страшные и абсурдные картины: "Держи хвост пистолетом" - я представлял отца, которому эту фразу сказал на прогулке приятель, со страшным хвостом в форме пистолета, стреляющего настоящими пулями. "О том, как черноглазая свела с ума" - мне виделась безобразная злая колдунья с черными глазами, которая делала сумасшедшим ни в чем не повинного певца. А больше всего я боялся песни "За фабричной заставой", где были такие строчки: "И порубанный саблей он на землю упал". Я убегал в темную комнату, прятался под кровать и думал: как о таком можно петь?! Так начиналась моя стихийная антисоветскость. Естественно, продолжение не заставило себя долго ждать.

Однажды отец дал мне по физиономии журналом "Политсамообразование" - мы тогда поднимались по лестнице, вынув его из почтового ящика, и я сказал сакраментальную фразу: "О, журнальчик, сгодится как раз на то, на что он у нас всегда и идет" (с учетом того, что туалетной бумаги тогда в магазинах не водилось, газетно-мягкие страницы печатного органа компартии использовались нами только по прямому назначению).

И я понял тогда, что окружающая действительность, где можно получить по морде за слово правды, мне абсолютно чужда. Однако бороться против такой действительности оказалось не по моему характеру и темпераменту. Поэтому, как и любой другой советский мечтатель десятилетнего возраста, я просто ушел в свои фантазии, строя замки не из воздуха, а из слов.

За что я люблю слова? За то, что они принадлежат всем и мне лично. Их никто не может у меня отобрать, а подарить - сколько угодно, они являются ко мне сами по себе и по приглашению, они делают меня близким человеком тому, кто мыслит, кто талант, кто давно уже на небесах или родился и прожил всю жизнь на другом краю земли.

Самая большая для меня пытка - это когда мне говорят то, чего я не желаю слушать, что мне неинтересно.

Люди предпочитают получать избитые истины в избитой форме, только чуть-чуть модифицированной. Графоманы это четко и чутко понимают. Причем графоманы любого разлива, в том числе и те, кто якобы работает с формой, прикрывая тем самым собственную пустоту. Поэтому все эти так называемые новаторы на самом деле никакие не новаторы - они ищут возможности потешить уважаемую публику, которая единственно, чего боится, - это действительно новых мыслей, новых истин. И кто придумал, что в мире есть только семь (еще существует цифра тридцать шесть) сюжетов, что все новое - хорошо забытое старое? Графоманам так не просто удобнее - на этом строится их понимание жизни и сама жизнь.

Странное ощущение, когда хор сладкоголосых выводит: "Замыкая круг, ты назад посмотришь вдруг, там увидишь окон свет, сияющий нам вслед...". Но ведь если ты круг замыкаешь, ты оказываешься в той самой точке, откуда когда-то ушел? И "окон свет" оказывается у нас перед носом, а вовсе не там, куда призывает оглянуться поэт-песенник с фамилией главного классика отечественной литературы.


И к автору текста про миллион алых роз у меня несколько претензий. Во-первых, если уж художник так просто продал свой дом, в том числе и картины, почему он эти картины не продавал ранее и был, как мы узнаем из песни, бедным? У Ван Гога картины не покупались, и он умирал с голоду, бедствовали и другие великие художники, а "миллионнорозовый", что, просто не хотел? Ага. А еще, для смеха: кто весь этот мусор потом убирал с площади? Легко сказать, что она цветами полна, но цветы без воды завянут в одночасье, значит, через какое-то - очень непродолжительное - время площадь была полна тоннами мусора? И что думали по этому поводу дворники? Или художнику хватило денег и им заплатить за уборку? Ха и так далее, как говорил герой Уильяма Голдинга.

Метафора, говорите? М-м-м... Метафора тоже должна быть точной. Как и любое сравнение. Иначе, как мы знаем, получается божий дар с яичницей.

И я написал пародию:

Много художник бухал

И заработал цирроз.

Но никогда не слыхал

Песню безумную роз.

Долго художник хворал,

Странной любовью объят,

Словно маньяка играл

В фильме "Молчанье ягнят".


..." А почему это место - очень странное место?". "А потому, что все остальные места очень уж нестранные". Самое странное место на свете - российское медицинское заведение. Ничего нового в этой мысли нет. Но тут для каждого - свой ад. Для меня - ад всецелого ущемления человеческого достоинства.

Переступая порог больницы или поликлиники, ты как будто обязан оставить за этим порогом собственную личность во избежание страданий почище страданий физических. Туда как будто имеет право проникнуть только телесная оболочка человека, которая поступает в полное распоряжение медиков, как "матерьял": досточки, чурочки, железочки, ткань в рулонах, ткань в кусках... Кто когда спрашивал мнения у ткани, какого фасона выкроить из нее платье? Вот бы удивился портной, если б съежившимися складками, как ртом, материя проорала ему: "Что это вы со мной делаете?! Не хочу! Не надо!". Нет, безусловно, больные бывают и капризными, и скандальными, от которых медики плачут, - никто не спорит. Но я сейчас говорю о внутренних ощущениях индивидуума, а не внешних категориях в виде других людей. Итак, ты переступаешь порог и попадаешь во власть... системы, на сей раз - медицинской. Что тебе теперь делать? Оставаться самим собой? С гордо поднятой головой? Но ты себя - собственную личность - позабыл за дверьми заведения. Отключить все чувства - вот что надо сделать, а это не выходит, ведь безличность твоя существует только для тех, кто тобой занимается. Ты же, маленький и потный, продолжаешь корчиться внутри своего "я" таким полураздавленным червячком, стеная про себя: "И за что мне это?".

К маме я вызывал своего друга Андрея-медика. Первый раз он пришел довольно охотно, но потом... Денег с друзей не возьмешь, время тратится зря. Поэтому все холоднее звучал его голос в телефонной трубке, все неохотнее Андрей соглашался на визит. Поэтому однажды мама осталась наедине со мной и умерла в тот момент, когда я вывалил на ладонь слишком много таблеток нитроглицерина и пытался их ссыпать обратно в тюбик. Понятно, что подобную дурость простить себе человек не в силах всю оставшуюся жизнь. Я и не прощаю, так и живу с этим.


Триша. Ламанзанск

Тараканы относятся к нам вполне дружелюбно. Они прекрасно знают, что с тапочками за ними не угонишься, а травить их никто не будет - мама считает, что вносить в дом отраву для тараканов ни в коем случае нельзя, так и самому можно отравиться. Гораздо гигиеничнее, безопаснее и действеннее набрасываться на них с ковшиком, полным кипятка. Она говорит: "Когда умру - не забывай выпаривать тараканов!". Как будто я стала бы с ними обращаться так же... нетрадиционно, как мама, а не купила бы сразу какой-нибудь "Дихлофос" или "Приму".

Таракан с любопытством шевелит усиками, изучая, вероятно, мою кислую физиономию. Возможно, я должна состроить приветливую мину? Кто-то ведь умудрился высказать замечательную мысль, что тараканы - инопланетяне и друзья человека!..

Я готовлю для отца овсяный отвар в замызганной эмалированной кастрюльке. Кроме овсяного отвара его душа не принимает больше никаких пищевых продуктов, да и тем отваром он плюется неслабо - откуда только силы берутся? Мать, предварительно уведомив меня, что желчегонные лекарства ей принимать врачи не рекомендовали, потому что у нее, вероятно, камни в желчном пузыре, монотонно читает мне с коробочки "Лив 52" его состав: "Каперсы колючие, цикорий обыкновенный, железа оксид, паслен черный, терминалия аржуна...". Я тупо мешаю ложкой в кастрюльке, а на кухне появляется новое лицо - братец собственной персоной, безусловно, с величайшего бодуна. Мать спрашивает у него: "Робик, как твой кишечник?". Затем продолжает, не менее монотонно: "Кассия западная, тысячелистник обыкновенный, тамарикс гальский...". Вы думаете, меня это раздражает? Ничуть. Говорю себе я. Я ко всему привыкла, мне не привыкать. Я думаю, что воскресенья для меня - это как обязательная порка по субботам в достославные времена - грешил-не грешил, а подставляй задницу.

Роберт собирается жениться на художнице Миле, которая делала для Кеши голову Минотавра. Не для Кеши, конечно, для Пиджака, кто уж там после нашего отъезда по этой голове получал - один бог знает. Роб и Мила будут жить в соседнее комнате, и брат клянется, что пить завяжет. Ну-ну.

Не я первая поняла, что жизнь - это непревзойденный сюжетчик, и никакая логика характера, логика судьбы не ведет в том направлении, где вдруг с какого-то перепугу оказывается человек.

Неделю как пропала Викунья - просто вышла из дома в магазин и больше не вернулась. Респектабельная, в красном пальто и черной шляпке, моя подруга совершенно не из тех, кто может вот так пропасть. Она - сама уверенность и позитив, но мобильник Викуньи отключен, а следы ее теряются на улице под странным названием "Ленивка". Так сказала по телефону Викина мама.

"Эклипта белая, филантус нирури, берхавия раскидистая...". Может, это результат походов Викуньи по ресторанам неизвестно с кем? Что-то изменила ей ее обычная удачливость... А может, просто решила исчезнуть с мужниного горизонта? Уйти, как инки ушли в Пайтити? Сама ведь рассказывала мне об этом...

"Тиноспора сердцелистная, редька посевная, эмблика лекарственная...".

Думаю, вся сермяжная правда в том, что не нужно доводить женщину до полной искренности. После отчаливания любви в неизвестном направлении нами часто руководит жалость, и когда ты лишаешь свою подругу или жену иллюзий в отношениях: проявляешь силу, пренебрежение, равнодушие, уверенность в себе, когда ты ее злишь и доводишь до того, что она перестает владеть собой, вот тогда ты и слышишь от нее правду. А правда может быть такой страшной, что лучше уж тебе ее не знать. ("А я вообще от скуки с тобой встречалась". Или еще почище: "Ты мне по физическим параметрам не подходишь").

Я несу отцу овсяный отвар, еле переставляя ноги. Странно. Старой я впервые себя почувствовала в 17 лет. Это когда вся моя летняя компания мальчишек была шестнадцатилетней, и вот среди нас завелась Викунья 14 лет. И они все на нее запали. Я, к тому времени убеленная сединами литературного опыта, примерила на себя роль Пилар из хемингуэевского "По ком звонит колокол", и поняла, что роль мне вполне подходит. Я казалась себе мудрой, как черепаха Тортила, и была не менее одинокой.

"Свинчатка цейлонская, эмбелия смородиновая, терминалия хебула, (миробалановое дерево), дымянка лекарственная...", - неслось мне вслед. Утром к отцу я еще не заходила. Когда-то он просветил меня насчет одной вещи, показавшейся почему-то совершенно удивительной. Он рассказал мне про смерть. Я узнала от него, что умирающий человек начинает совершать руками странные движения, как будто снимает с себя и отбрасывает в стороны насекомых, "обирается". Тогда отцовские слова заставили меня долго над ними размышлять, и я пришла к выводу, что мистики тут никакой нет, это просто физиология, и все должно объясняться с медицинской точки зрения.

Оказалось, ночью он порвал на себе в клочья всю одежду, которая на нем была - пижаму, майку и трусы. Отвар ему уже не пригодится... Это было то самое - обирание. Только у него - стократ усиленное его силой воли, силой жизни, силой любви...


Амарант, викунья, стриж...

А я знаю, куда они исчезли! Они просто ушли через Дверь богов в свой Пайтити, что в переводе означает "Отец Ягуар". И живут там до сих пор. Но найти их невозможно - ни случайно, ни намеренно, потому что Дверь богов ведет не в джунгли Амазонки. А сами понимаете, куда. Так что с мыслью о несметных сокровищах кладоискателям придется распрощаться.

...Они в курсе любого проявления негатива: чувствуют алчность, скаредность, жестокость, зависть и все такое прочее, как мы чувствуем, например, неприятный запах - и твой путь ляжет не только мимо их золота, но и мимо твоей собственной судьбы.

Золото же их вообще всегда интересовало только как поделочный материал, как пластилин, используемый для тех важных вещей, которым они придают значение. Мы же в детском саду придаем значение тому, что лепим - челдобречка (так мы их называли) в желудевой шапочке или коричневого ежика, утыканного еловыми иголками. Иголки мы бережно собрали на прогулке, не подозревая о том, что "колючка" - кодовое слово не только для ежа, но и для ягуара (гляньте латиницу), хотя что между ними общего-то? Общее - колючесть. Иголок и когтей.

На ежиные иголки наколот красный пластилиновый шарик - яблоко. Ну и что с того, что ежики, оказывается, не едят яблок, не носят их на своей спине и вообще - не делают запасов на зиму, потому что, как и медведи, впадают в зимнюю спячку. Нам сказали лепить ежика, и мы лепим такого, как видели на картинке в детской книжке: "Эту сказку ты прочтешь тихо, тихо, тихо...".

Вообще, яблоко - это такой символ, который преследует меня с детства. Как тогда под яблоней Вовка - змей наоборот - отобрал у меня (эдакой самодеятельной Евы) с таким трудом сорванное с вершины последнее яблоко, так с тех пор и отбирает жизнь все, что достается с большим трудом. Но я не грущу, потому что отбирает она только материальное - и с голоду не умрешь, и заработать - не заработаешь. В смысле, не разбогатеешь. Я понимаю. Это плата за то, что иные ценности принадлежат мне безраздельно и навсегда, жизнь на них не претендует. Так что яблоко - это то, что "отдай". Я смиренно принимаю условия игры - а что мне еще остается делать, уловив такую закономерность?

В одной книжке написано, что если разрезать яблоко по экватору, внутри увидишь символ космоса - пятиконечную звезду. "Он (плод, человек) полностью зависел от того, что каждый стремился с ним сделать".

Прочитав это, я тут же бросилась проводить эксперимент. И правда, звезда. А ведь для кого-то - это просто огрызок. Для кого-то - семена, из которых вырастут деревья. Для меня же - то, что все время отбирается: яблоки, звезды, жизнь по капле, смысл, устойчивость, связь времен...

...В Пайтити их вел ягуар - хвостатый проводник, он умеет кликнуть кондора или стрижа, его слушаются викуньи. К тому же, он еще и повелитель фруктов - кто почтителен к ягуару, никогда не останется голодным. Впрочем, еда теперь - лишь символ, символ чего-то большего. "Яблоко червонэ котыться увэрх...".

Они уходили, и над ними летел кондор и вились стрижи, а викуньи шли рядом, как полноправные члены общества. Никакой поклажи они с собой не брали, потому что это было ни к чему - там, куда они направлялись, предметы теряли свое значение. Там требовалось другое: соответствие узаконенным правилам. Сказано: "Не лги, не воруй, не ленись". Значит, не лги, не воруй, не ленись. Даже их враги считали, что в истории человечества такое впервые: скрупулезное следование продекларированному. Ну, в смысле, слов-то всегда говорится много, правильных слов. Но со стопроцентной вероятностью слова остаются просто словами. Получается, что не со стопроцентной.

Их Виракоча, бог с кошачьим лицом, дал им программу Взаимодействия: людей с природой, людей с людьми, жизни со смертью. Программа была выполнена, и они ушли в Пайтити, оставив Мачу-Пикчу завоевателям. Ведь те ничего не знали о Взаимодействии.

...Ушки викуний украшены цветками амаранта и пассифлоры, на длинных шеях - ожерелья из зерен маиса. Не будь дураком, просеки, о чем вещают растения на своем зеленом языке. Бархатник равнодушен к засухе, заквась его вместо глупой капусты, он будет пахнуть яблоком. Страстоцвет не терпит сквозняков, как страсть не терпит подлости ("Сквозняк подкрался незаметно"). Маис - кукуруза сахарная, а также село в Пензенской губернии, а также методы активизации интуиции специалистов. Один из этих методов - дерево целей. Лапачо и чикль-сапотль. Так посади в своей комнате дерево целей. Пусть цветет на подоконнике. Тогда тебе в голову не полезет всякая чушь: и постройки, мол, возводили не они, и золото принадлежало не им, и сами они - примитивные первобытные создания, захватчики, изуверы и детоубийцы. Право заблуждаться - право незаконное. Никто его не давал человеку, вернее, не давал права смиряться с заблуждением. Почувствовав, что ты уже знаешь абсолютно все, отложи книжку, навостри уши, взяв пример с викуний, расправь кондорьи крылья, и вспомни, что рожден под созвездием Льва, американский лев - ягуар, а ягуар на кечуа - "храбрый человек". Так вот и не бойся, прояви хотя бы упрямство - эквивалент отваги у ныне живущих. И тогда ты узнаешь, что верить хроникам их врагов нельзя - врагам демонстрируют только то, что не жалко, вещи исключительно внешние. То, что запрятано глубоко, так вот запросто не увидеть. Как написано в той же книжке: "Они стремились измениться, стряхнуть с себя оболочку старых времен прежде, чем она задушит внутренний источник, каковым было знание того, как оставаться человеком".

Вот и все. Это их главная тайна, которая оказалась ненужной и даже постыдной для тех, кто позже шел по их стопам и веровал в своих пластилиновых богов, не ведая, что пластилин - материал ненадежный. И годится он только на то, чтобы лепить из него челдобречков с руками-спичками и бисеринками глаз - маленьких, жалких челдобречков, которых, рассердившись, так легко превратить в один пластилиновый комок. "Амарант, викунья, стриж... Бог подкрался незаметно...".


Минотавр. Версии


Человек из горячей точки

Да на этого урода пули жалко! А главред ихний - старикашка, соплей перешибешь - еще и защищает его, услал в командировку, говорит. Ладно, знаем мы ваши командировки. Я тоже не пальцем деланный, применил свои методы, узнал, в какой он командировке. Ха! Ну, чувак, по-другому заработать не может, его там по морде бьют на ринге. Морда, правда, не его собственная, какого-то монстра маска, но все равно - достойное занятие для мужика, нечего сказать.

Я приехал туда еще засветло - было время найти и место его "работы", и домишко на базе. Дождался полной темноты, да к нему кореш какой-то приперся - видать, с бутылкой. Ну, это дело несколько меняло. В мои планы не входило замочить и его собутыльника за компанию. Собутыльник тут был не причем, текст мой про Блюхера переписывала эта гнида, и она за это заплатит.


Постылов

Значит, даже из жалости, да? Ну, молодец, что руководствуешься столь возвышенными чувствами. У меня же таковые напрочь отсутствуют! Тоже мне - литератор хренов! Да я, знаешь, кто? Да я Золотое перо России! Я в Москве книжки выпускаю! Меня в Америке издали! У меня весь мир печатается - в моем альманахе виртуальном! А ты кто такой? Редакторишка занюханного журнальчика провинциального! Подумаешь, поэт! Так рифмовать по ходу дела любой сумеет! Ишь, разбрасывает стишата на обрывках газетных! Черкнул и выкинул. А эта, Твигги длинноносая, подбирает обрывки и в папочку складывает. Вот и досочинялся - пришлось ехать зарабатывать на моря, скоморохом развлекать курортников, ха-ха, да еще чтоб они тебя в харю палкой тыкали! Нечего сказать, хорош поэт! И как это можно - так не ценить звания поэта! Нет, такому человеку действительно не место на этой Земле. Да кто его хватится-то? Кому он нужен? Пигалице этой с фотоаппаратом? Ничего, другого себе найдет. Да и родная земля по такому "поэту" не заплачет. Это что - вершина творчества: "Я читал Камю и Сартра, а теперь - газету "Завтра"? Нашел, над чем шутить! Не угодило ему мое чтение! Ишь, вспомнил про Камю! Да когда это было! Еще когда я студентом писать начинал! И нанесло меня именно на этого "поэта"! Прихожу, а он уже спать собрался - сидит на разобранной постели, курит. Я ему - листки со стихами, а он - ржать. Говорит: "Какие ты возвышенные темы выбираешь! И посвящаешь стихи не девушкам, а философам, это достойно уважения. К сожалению, поэзия в твоих стихах и не ночевала". Виршидлы, говорит, а не стихи у тебя. Виршидлы! Он что думал, я это ему забуду? Будет мне еще шутить! Мало ему, что из газеты его выбросили! А у самого - мания величия. "Приглашу на свадьбу Будду, телеграмму дам Христу" - хороши кореша у нашего Иннокентия, вот пусть они ему сейчас и помогут, раз он с ними корешует. А я твердо решил: не будет у него никакой свадьбы. И приглашать на нее никого не придется.


Борис

- Ты вот что... будет у меня к тебе поручение деликатного свойства... Девчонка мне тут одна понравилась, а у нее парень есть. И она - ни в какую... Я уже и так, и эдак. Ничего не помогает. Один выход - убрать соперника. Ну, ты сам знаешь, как. Чтоб комар носа... Все должно быть - один в один - несчастный случай. Да что я тебе рассказываю. Вот гонорар.


Киллер

План? Ну да, план у меня был. Подстеречь по темноте, и пару пуль в затылок. Просто повезло мне, и пули сэкономил. Пил мой клиент у "работника развлекательной сферы", который в игры какие-то детские играет - подставляет голову быка под палки курортников. Лишние свидетели нам не нужны, конечно, но и убирать массовика-затейника было не резон. Я-то сразу просек, что это клиент в голове быка выполз из хаты. Мне-то его повадки хорошо известны, и фигуру изучил, и движения. А в приборе ночного видения тот был как на ладони. Вот дурак-то - зачем-то напялил ту чертову голову! Ну ладно, это, типа, нам на руку. Клиент как раз до обрыва зачем-то попер, а там приятеля столкнуть - раз - и ариведерчи. И бычья голова не помогла - живо шею свернул. Что ж, теперь магазин - их. Надо было подобру-поздорову документы подписывать. Шутник.


Юрий

Я вспомнил. Мой друг всегда удивительным образом мог подчеркнуть чужую ничтожность по сравнению с личным совершенством. Ну и что, в общем-то, тут такого? Каждый из нас двигается туда, где его еще нет, а способы для этого имеются самые разные. Один из способов - приобретать ускорение за счет энергии других. А энергия может быть любого рода, в том числе и вспышки отрицательных эмоций - обиды, чувства униженности, ущемленного достоинства.

А для нас все началось с того, что мы - я и Триша - поехали вместе в Москву, где на юбилее Лита я встретил Коржика - однокурсника-издателя, у которого забрал потом мамину повесть.

Предыстория же наших с Тришей приключений такова. Мой друг Юрий-декан, по странному совпадению, издавал свои фантастические произведения (под псевдонимом, естественно) в том самом московском издательстве, где работает редактором Коржик. Когда однажды Юрий там в очередной раз появился, мой однокурсник ему и говорит: "Вот, смотри, какая штука: неплохая повестушка, женщина из вашего города написала". Юрий полистал. Увидел, что повестушка-то - про родной университет. "Можно почитать?". "Возьми на пару дней. Мы ее все равно не напечатаем отдельной книгой - маленькая". Юрий рукопись взял, прочел и понял, что расширив и углубив, он из нее может сделать конфетку. Пришел в издательство и сказал Коржику: "Давай, я рукопись отвезу автору, я с ней знаком. Ее сын - мой школьный друг". Безусловно, Юрий был в курсе, что автор обитал уже в мире ином, однако Коржик этого от Юрия не узнал. "Нет, - сказал редактор, у нас так не принято. Рукопись зарегистрирована и может быть возвращена только автору".

Но Юрий отступать не привык. Он решил заполучить текст в свое личное пользование во что бы то ни стало. Сначала, когда он узнал, что я собираюсь в Москву на юбилей Лита (ему и в голову прийти не могло, что я понятия не имею о маминых литературных перипетиях), Юрий буквально навязал мне ключ от комнаты, где собирался отравить меня угарным газом, не сказав про то, что надо выдвинуть вьюшку - в доме по-прежнему было печное отопление. Но тут папаня приперся. Не вышло. Затем подсказал Борису устроить мне путевочку на море, а Тришу - услать в Америку, чтоб под ногами не путалась. Меня решил столкнуть с обрыва сам. Но ему под руку попался несчастный Анатолий. И наконец-то его мечта сбылась - он просто экспроприировал рукопись из нашей с мамой квартиры. Что было уже, в общем-то, в пустой след. Я ведь текст на компьютере набрал.


Что же касается Тришиной истории, то ее начальница Сабина...


Финал

Отражение монитора с куском повестушки висит в утренней зимней полумгле, как будто там, за окном, какой-то мой двойник из параллельной вселенной, заглядывая в окно, нахально списывает текст, чтоб выдать его за собственный где-то там, на небесах.

Я сижу на своем четвертом этаже и смотрю вниз на улицу. Проходящая по тротуару девушка в пушистой розовой шапочке и джинсовой куртке отчего-то подняла голову, и мы встретились с незнакомкой глазами. По-моему, она даже хотела махнуть мне рукой, но как-то засомневалась. Девушку я видел из окна неоднократно и мысленно назвал ее Тришей, а потом придумал девушке судьбу, которую в повестушке соединил со своей. Мы участвовали с Тришей в приключениях, в том числе в любовных, и сейчас я чувствовал себя немножко ее собственником.

Ну а чем мне еще было заниматься, пока нога не срастется? Выдумывать... Записывать свои выдумки... Кстати, вы ведь догадались, что и образ столь симпатичной мамы родился у меня как-то сам собой? Маму свою я не видел в своей жизни ни разу, я вырос у бабки, которой меня подкинули, едва я появился на свет. Ну а нога... Что нога, по пьянке сломал, по ней, родимой. Надо было слушаться своего умного друга Юру-декана. Говорил он мне: "Не лезь в подвал, что ты там забыл?". А я зачем-то полез...

"Но город-то все-таки Изумрудный?". "Да нет, дитя мое, настоящие изумруды только на башнях" (надеюсь, все помнят один из финальных диалогов Элли и Гудвина?). Но и башен ведь достаточно, правда же? Литинститут в моей истории - те самые изумруды на башнях. А вот волшебником, тьфу, редактором нашего единственного городского глянца меня не взяли. Ну, типа, пить надо меньше.

И причем же здесь тогда ягуар? Да вообще-то не причем. Он просто хищник, каковым у нас тут следовало бы быть каждому мало-мальски уважающему себя мужчине. И знаете, какой у этого хищника, ягуара, подкласс? Настоящий зверь. Вот бабка так и называла меня лет с моих пятнадцати. Много я ей крови тогда попортил.

Кстати, на языке кечуа, южноамериканских индейцев - инкских наследников, слово "ягуар" как раз и означает - "кровь".


2007, 2010, 2014

г. Ставрополь