# Return to innocence! Собаки-58.2

Галина Туз

Единственное мое оправдание: каждый волен писать, как ему заблагорассудится.

Ричард Олдингтон


Интересно, а вот зачем Вселенная произвела на свет субстанцию, способную ее осмыслить? Кажется, ответ очевиден: а чтобы эта субстанция осмысливала Вселенную. (Да что ж мы тогда мучаемся-то насчет смысла жизни!).

При этом, если я правильно понимаю посыл Вселенной, совершенно не обязательно быть мыслителем. Достаточно быть просто человеком. И думать не только про музыку высших сфер и звездные скопления, но и просто думать.

Интересоваться собой и не собой, всюду совать свой длинный нос и сгорать от любопытства по любому поводу. Собственно говоря, детям это удается запросто, а взрослым - постольку-поскольку. Так что, получается, дети выполняют свое человеческое предназначение на отлично, а взрослые кое-как (см. С. Кинг "Дети кукурузы"). Зато каждый из нас рано или поздно обречен мысленно возвратиться к себе-малявке (и, знаете, иногда кажется, что вовремя впасть в детство - не такая уж плохая идея), так что нам дается карт-бланш взяться за осмысление Вселенной по-новой.


Ну, тогда... с чего бы начать? Может, все-таки со звездного неба? Когда поднимаешь к нему глаза и кричишь в никуда, просто от полноты жизни: "Я вижу Большую Медведицу!", а твой младший брат тебе вторит: "А я вижу Маленького Медвежонка!". Вы вдвоем составляете прекрасную парочку исследователей космоса, хотя вас туда и не берут, а вот собаки летают почем зря, хотя и не все становятся знаменитостями как Белка и Стрелка, - для этого надо как минимум вернуться живым. В советском информпространстве - молчок о погибших. Лайка, да. Но это будет позже. А Дезик и Лиса - вот они, пионеры, отданные на заклание во славу неуемной человеческой пытливости. Еще жив тот, кто скрутил "страну в бараний рог", еще полны лагеря и грядет расправа с "врачами-убийцами"... 51 год. Слуцкий жалеет тонущих в океане лошадей. Но о сгинувших в небе собаках мы пока ничего не знаем... Увы, мохнатые-хвостатые, впрочем, как и вся страна, не взыскуют выбора, они живут и умирают в предлагаемых обстоятельствах - на то и спектакль. А ведь превращавший в театр собственную жизнь Даниил Хармс еще в 30-м предрек полеты этих лучших друзей человека: "А вы знаете что СО... а вы знаете, что БА... а вы знаете, что КИ... Что собаки-пустолайки научилися летать?..". Дети всего СССР с удовольствием повторяют эти слова, а надо бы повторять имена погибших (в том числе и самого Хармса, о, простите, кажется, это вышло неловко): Пальма и Пушок, Жульба и Кнопка... И это только 58-й, год Собаки... Рассеялись, милые, на атомы в безвоздушном пространстве...

Так под каким дождичком ты бегаешь, девочка, в своих галошках? Что в этих дождевых каплях от душ четвероногих космонавтов поневоле? "Капля в свое бессмертие верит, покуда солнце не светит", - трогательно, да. Что ж, Капля - вполне себе подходящее имя для погибающей в космосе собаки. Капля, Ручеек, Орлик - выбирай любую водяную кличку. Тому, кто родился в Оттепель, сам бог велел не только разливаться в воздухе ароматом и чарующими звуками, но и заливаться соловьем свободы, наливаться яростью и под завязку, обливаться слезами и ледяной водой, переливаться всеми цветами радуги и через край, проливаться весенним теплым дождичком - не горюйте, дедушка с бабушкой...


Да они, в общем-то, и не горюют. Репрессии истончились и слились, ушли, как казалось, в небытие (чтобы со временем начать пузыриться то здесь, то там, далее - не столько везде, сколько всегда).

Дед вместе со своим училищем, где он командирствует, в ногу идет к светлому будущему.

Бабушка интеллигентно сеет разумное, доброе, вечное в большой библиотеке с колоннами, что тебе твой Пантеон.

Зять, представьте себе, попался непьющий (до поры до времени, но никто пока об этом не знает, в том числе и сам зять. Навидался валяний отца под заборами. В рот не берет спиртного).

Внучка вот родилась. Как и любое новорожденное существо, невероятной умильности и очарования. Нет, все-таки насколько прелестны те, кто не подозревает о собственной прелести! Невинность... Самое трогательное и самое легкоутрачиваемое состояние живого существа.

Утрата невинности - суть ангельской сущности, - увы, происходит при первом же взаимодействии человека с мирозданием (змей, яблоко, женское начало...), то есть, до чертиков рано. Как только индивидуум впервые принял волевое решение противостоять наезду бытия, естество дитяти ангельское - раз, и испарилась. Тю-тю, значит.


У меня это случилось до обидного рано, года в два, должно быть, - на нашей коммунальной кухне, когда в глубине моего едва затеплившегося сознания без какого-либо внешнего воздействия вдруг возник неожиданный посыл: забраться на толстоногую табуретку, не свалившись оттуда, открыть кран и помыть сваленную в раковине посуду, не подозревая о том, что конфронтация жира и холодной воды всегда оканчивается победой первого.

Понятие "жир" в моей вселенной отсутствует. Есть небо, солнце, стаи противно вопящих галок (сама я под этим именем начинаю вести себя немного по-птичьи - пищу и пытаюсь взлететь в заведомо нелетучих ситуациях), калач, купленный в торговых рядах, вода, опять-таки... "Ах, ручей, чей ты, чей?", - поет Виноградов Георгий, две городские реки - серая вода несется под мостами с пугающей скоростью, "шумливые шаткие ливни", которые не выпускают погулять из пропахшего керосином подъезда. "Беги, ручеек!" - первый мультфильм. Мы проложим себе русло собственной сущностью, жабам всех мастей нас не победить, не превратить в болото! Мои знания о воде естественно проистекают из самых разных источников, доступных двух-трехлеткам.

Но ощутив ничего не подозревающими руками противную субстанцию, бесстрастно противостоящую как воде, так и моим слезам, я отчаянно плачу, не в силах принять предательства мира - такого ласкового со мной до самого сего момента. (С тех пор не доверяю черной работе и тем, кто ею занят - мало ли... Отсюда, видимо, и отвращение к деловитости всех мастей - берешься осуществить что-то необходимое, или прекрасное, или великое, а вляпываешься в нечто несмываемо-нерастворяемое и до ужаса противное на ощупь. Лучше уж тогда пристроиться на обочине жизни и бестрепетно наблюдать за всяческого рода суетой озабоченных сограждан. Познавательно и впечатляюще).

Однако полное приятие картины мира, выраженной двумя словами - "Все путем!" - придет несколько позже - лет через 50, что ли. А пока что бой Пересвета с Челубеем, в смысле, единорога с тираннозавром - то есть, маленькой личности с окружающей ее маленькой действительностью продолжился у меня взаимодействием с якобы сладким болгарским перцем. В уверенности, что его красный бочок, в отличие от зеленого, вкусней и слаще, я впиваюсь в него зубами и... Перец жжет как... перец. Или как ежик на языке (про ежика знаю из книжек). А на вид ведь - предмет вполне безобидный. Вроде бы. С неизвестными вещами надо осторожно, понимаю я, и нечего вестись на красный бочок зеленого по сути своей угощения.


Известных вещей, в смысле, в моем личном пользовании, у меня пока немного. Есть юла, пирамидка, мячик. Есть поросенок - он безобразничает в книжке под сакраментальным названием "Шалун", сделанной, - как узнается десятилетиями позже, - "из отходов в цехе ширпотреба типа-хромолитографии "Атлас" Главполиграфиздата Министерства культуры УССР". Сказочница и художница Полина Панько - о, где ты и кто ты, мой первый учитель добра, так ясно и полноценно давший понять - великодушие - это тот дар небес, который многими отвергается, но нет которого драгоценней на свете. Выбор тут прост: ничего не надо выдумывать - с кем вы, мастера культуры? - а с теми, кто пожалеет, подсобит - пусть ошибется в тысячный раз, пусть его отвергнут и подвергнут осмеянию и остракизму, но, забывшись, он все равно будет по своей детской привычке вытаскивать, как аист, вредного хрюшку из речки и, как утенок, жалеть противного поросенка, при всех маня его к себе крылышком, хотя у свинтуса разодраны штаны и сверкает попа.

С "Шалуна" начинаются игры с языком - оттуда я узнаю выражение "пуститься наутек" - и понимаю, что утек, по всей видимости, - это такой ярко-зеленый лужок, залитый солнцем, где гуляют утята.

Так что если уж пускаться - то именно наутек.


Однако с солнечными лужками у нас напряженка. Разве вот Аквариум, куда ходим гулять всем садиком за неимением собственной территории. Сейчас-то там все заросло многоэтажными домами, а тогда травяная путаница и вездесущие одуванчики вполне заменяли мне мой прекрасный утек. Его вообще приходилось часто заменять - не всегда ведь светило солнце и росла трава - на всякого рода фантазии, а то и на добрые дела. Можно было, сидя у печки на крошечной самодельной табуретке - досточка и два брусочка, мой младший брат называл ее "туня" - смотреть на горящие угли, а можно навсегда запомнить, как за меня заступилась девочка Кира, которая была даже не из нашего двора... Кто обижал - бог весть. По какому поводу - тоже. А Кира - она вечная, моя Кира... Ее модификации ошарашивают меня потом своей добротой то там, то здесь, я узнаю ее безошибочно - в старушке, предложившей: "Рви цветы, девочка", - на мое хищное заявление отцу по поводу чужого газона: "Сейчас сорву". В прохожем, бескорыстно предложившем донести до вокзала мой тяжеленный чемодан с книгами. В трехлетнем сынке, помогающем разгружать грузовик с тетрадками (был тогда у его папы такой перестроечный бизнес) и не сдавшемся до последней пачки.


Бескорыстное добро, мой солнечный утек. Моя музыка. Она еще не написана. Не существует в природе ни "Лестницы в небо", ни "Эха в темноте", ни "Я вижу на многие мили вокруг", ни "Земляничных полян навсегда"... Эти ребята только впервые прикасаются к гитарам, находя их на чердаке, как Джимми Пейдж или получая в подарок от бабушки и дедушки, как Эрик Клэптон.

Но я уже вся в предвкушении музыки. Я каким-то образом знаю: она будет. И пока что пою себе спокойненько: "Я пеку, пеку, пеку..." и "Ягодку-малинку" - это мы учим в детском саду.

Еще мне нравится "Мой Лизочек..." (почему дети так любят петь, читать про и играть во - что-то маленькое?), хотя этот Лизочек занимается загадочными для меня вещами, заказывая себе то башмачонки из скорлупы рачонка, то диванчик из одуванчика - это что, женский вариант Бибигона, что ли? - смекаю я. Пока отважный Бибигон сражается с коварным индюком Брундуляком, Лизочек окружает себя всяческими красивостями и удобствами из подвернувшегося под руку мусора: скорлупы яичной, крыльев комаришки, листика сирени... Я немножко другая, мне ближе героика Бибигона, но размышляю и о Лизочке, как в 20 размышляют о трагедии Гамлета. Все трое - герои, и они обречены.

Впрочем, как и все мы.

На самом деле, если углубиться в тему самой героической и самой обреченной борьбы - борьбы между жизнью и смертью, то окажется, что она вообще-то ведется между человеком и смертью, ведь персонифицирован человек, а не жизнь. Жизнь - понятие слишком широкое. А вот смерть персонифицирована. Смерть - скелетик с косой. С другой стороны, носитель жизни - человек, и она у каждого своя, индивидуальная. А смерть - одна на всех, все тот же скелетик с косой.


Смерть меня интересует, как и все остальное в жизни. Умерла баба Поля - сестра моей няньки (та, которой я посвятила один из первых своих поэтических опытов: "Бабушка Поля сидела на заборе". Рифма тут, конечно, не заслуживает особых восторгов, зато какова экспрессия!). Слышу, как мама рассказывает кому-то: "Я и не знала, что мертвые такие тяжелые". Спрашиваю: "А она проснется?". "Нет". "А сны, когда умер, снятся?". "Нет". Странная вообще-то штука смерть, даже сны не снятся - думаю я. Однако моя жизнь с первой потерей не меняется. Это потому, что любят меня другие. Смерть - это исчезновение любви - каким-то боком понимаю я и продолжаю спокойно жить в своем мире, потревоженном, правда, эпизодами с немытой посудой и болгарским перцем, но пока: не ведающем злобного крика взрослых (даже в садике на нас не кричат); не пережившем предательства (ни один из друзей меня пока не предал); не слышавшем сказки про Синюю Бороду и жестокого романса про убитую фашистами пионерку (эти шедевры дворового исполнительства будут потом долго мучить меня и превращать в гранитную глыбу по ночам). Потом я еще увидела в кино стену с настоящим человеческим глазом. Кто-то всего лишь навсего подглядывал в замочную скважину. Это был леденящий кровь чистый ужас. Его не мог разогнать ни пошитый мамой медвежонок из красной бархотки (я с замиранием сердца думала: а ведь такой есть только у меня на всем Земном шаре!), ни ошеломительная елка во Дворце пионеров (высотой почти до самого космоса! - космос был тогда на устах у всех), ни гриб из безе, положенный для меня родителями в корзину с настоящими грибами (вот, оказывается, какие еще грибы бывают!).

Ужас вызывали и другие вещи, не такие необъяснимые.

Сидя на переднем сидении знаменитого ЗИЛа-158 - рейсового автобуса, естественно, набитого битком, я всей душой сочувствовала тетеньке в плюшевой жакетке, умоляющей водителя открыть дверь и впустить ее: "Я с ребенком, я с ребенком!". Водитель не открыл. Мне было два года. Я расценила его поведение как жестокость и дала себе слово никогда не забыть этой жестокости. Как видите, слово я сдержала.


...Я дала себе слово. Да разве только я одна дала его себе? Слово это дается человеку, как мы помним, всем бытием, мироустройством, где есть мячики и детские книжки со смешными рисунками, реки, пересекающие город и голоса рок-музыкантов, не угасающая любовь и скрипучие деревянные ступени, ведущие к дому, и одуванчики Аквариума, и добрая девочка Кира, и незабудки - не только голубые, но и розовые, и собаки в космическом полете, которые вообще-то не сообщали о своем туда согласии... и все мы, в обязательном порядке теряющие свою ангельскую сущность в перманентной битве с мирозданием. Вот слово-то эту сущность как раз и обязуется нам возвратить. (Return to innocence!). Если Вселенную устроит наше творчество, конечно.