# Придуши в себе писателя

Галина Туз

Кто поможет тому, кому никто не поможет


Памяти П. Ц.


Остаться одному на необитаемом острове...

Остаться одному на густонаселенном острове...

Остаться одному на густонаселенном Земном шаре...

Каждому ясно - это не одно и то же.

В первом случае ты ждешь помощи.

Во втором знаешь, что она не придет.

В третьем - кричишь и плачешь в пустоте, и никто об этом даже не подозревает, а подозревал бы - прошел бы мимо, пожав плечами.


И пожимают, что характерно. Никто ведь не обязан вдаваться в подробности - что ты там чувствуешь в данный момент или даже вообще когда-нибудь. Да и кто ты вообще такой, чтобы занимать чьи-то мысли.


К тому же, с другой точки обзора заведомая несправедливость часто кажется вполне себе уместной реакцией на то или иное действо. Особенно, если участники событий начинают рассуждать и сомневаться, и привлекать народные мудрости всех мастей, типа: "Нет дыма без огня"; "Что посеешь, то и пожнешь"; "Шило в мешке не утаишь"...

Но тебя оклеветали. Ты в ужасе, ты плачешь, ты ничего подобного не делал, ты вообще не такой. Да и клевету очень легко опровергнуть, но никто почему-то не спешит тебе на помощь, не отстаивает твою честь, не бьется за тебя в бою, чтобы восстановить твое достоинство.

А ведь у тебя куча друзей, и соратников, и сторонников, и даже поклонников твоего творчества, но что толку. Отчаяние...

И здесь важно даже не то, что скверная дамочка последовательно годы и годы наращивала ложь, придумывала новые ходы, вербовала новые силы - это-то как раз понятно и в порядке вещей (ведь ложь и подлость вечно юны и бессмертны, впрочем, как и правда с благородством), а то, как два ярчайших героя литературы (не путать с литературными героями) - нобелевский лауреат, писательский заступник и знаменитый-знаменитый швейцарец - отреагировали на предсмертный вопль о помощи. Это ведь агония диктовала тебе письма собратьям по искусству, близким по духу созидателям. Но....

Первый пообещал осветить ситуацию в своем новом романе, и считается, что осветил, только не в качестве писательской взаимоподдержки - в качестве любопытного сюжетного хода и занимательной характеристики героя. Второй пошел еще дальше, он написал тебе в ответ что-то о том, какой он сам ранимый и уязвимый, как ему самому трудно живется на свете, как его самого требуется пожалеть.

Ну а твоя вселенская любовь, тоже героиня литературы? Она, наверное, дралась за тебя, как львица, поставила на ноги всю общественность, била во все колокола, ага, размечтались. "Самое большое несчастье заключается в тебе самом", - возгласила она в своей эпистоле, - о, спасибо за то, что открываешь мне глаза на меня самого, - все та же рассудочность, все та же игра в слова - у писателей это часто случается.

Два мастера искусства кинцуги, вы могли бы стать воссоздателями друг друга из праха, в новом качестве, но не стали.


В конечном итоге все это мне напомнило сцену фильма, где вокруг своего истекающего кровью братана ходят счастливо избежавшие ранения головорезы и успокаивающе вещают, что скоро все наладится, все будет отлично - это вместо того, чтобы элементарно перевязать ему рану.


Все мы, конечно, надеемся, что нас поддержат в беде. Рука друга, плечо друга и все такое прочее, мы и сами готовы их протянуть и подставить, мы ждем этого и от других, но как только "невидимые миру слезы" начинают литься у тебя из глаз, ты понимаешь всю тщету своей боли.


Терпеть боль невыносимо. Память, да и сам разум, отбирается бедой. И это совершенно непонятно тем, кто решается-не решается нам помочь.


Черт, да придуши же ты в себе писателя, собрат! Да возьми руки друга в свои, да долго-долго говори с ним о нем, о понимании его и его боли, и поклянись ему, что вот сейчас же пойдешь по своим сородичам, по интеллектуалам, по людям, по народу, и без меча и сабли, ну и без пулемета с пистолетом, потому что не писательское это дело - стрелять в человека, даже самого паршивого, - палаческое это дело, - и заставишь всех его читателей, и почитателей, и издателей, и доброжелателей, и мечтателей, и... как один встать с ним плечом к плечу, а если мыслить практически (он поэт, он вершитель духа, а не практик) - выступишь во всех газетах, радио, редакциях, и примешься за бумажки для судов над этой коброй в женском обличье, и будешь представительствовать там от его имени, и возьмешься не спускать с друга глаз, и водить по кафешкам, поить кофе, кормить пирожными, говорить о поэзии, о его поэзии, о любви, о том, что на дворе уже апрель, и все наши ворогы повыздыхають, и сонца нам дапаможа, яно любиць нас, и... но нет...


...И он тогда шагнул из дома в апрельский день, аккуратно прикрыв за собой дверь и заперев ее на ключ. Думал ли он при этом о своих друзьях, у которых не хватило времени на кофе с ним, о своей последней возлюбленной, которую просил в последнем письме читать его стихи, он это почувствует? Думал ли он о своих стихах и о сыне Эрике, который станет потом фокусником в цирке, а к поэзии не будет иметь ровно никакого отношения? О посмертном литературном бессмертии и о геростратовой славе его травительницы?

Кто знает...

Да и, как оказалось, не в апрель он шагнул в ту минуту, а на мост Мирабо. После этого живым его никто никогда не видел.