# Глазами Лолиты

Нинель Абрамовна Воронель

Новая проза о Лолите - другая, не набоковская. Нина Воронель смотрит на драматургию неравных отношений зрелого мужчины и девочки-подростка не глазами сжигаемого страстями ГумбертаГумберта), а глазами вовлеченной в круговерть взрослых коллизий нимфетки. Этот ход определяет воздух повествования, полного раскованности, игры, улыбки, теплоты. В том числе и опасной литературной игры: набоковский роман постоянно в воронелевском романе присутствует. Опасной, поскольку, поди, сыграй с Набоковым - никаких шансов на выигрыш. Этот обыграет кого хочешь. Впрочем, Нина Воронель как-то управляется. Ее роман - женский, авантюрный, карнавальный,

НИНА ВОРОНЕЛЬ


ГЛАЗАМИ ЛОЛИТЫ

(роман)


Полюбил я  Лолиту, как Вирджинию - По,

И как Данте - свою Беатриче;

Закружились девчонки, раздувая юбчонки:

Панталончики - верх неприличия!

Владимир Набоков "Лолита"

В романе 3 главы:

Глава первая - ГАБИ И ДУНСКИЙ - стр. 1


Глава вторая - СВЕТКА И ИНЕС - стр. 61


Глава третья - СВЕТКА И ЮДЖИН - СТР.108


И

Эпилог - СТР. 169


Глава первая - ГАБИ И ДУНСКИЙ


1.

Вместо того, чтобы вытащить влажную салфетку из крестообразной прорези в крышке, Габи зачем-то открутила всю крышку, и изумленено уставилась на витой бумажный жгут, ползущий к прорези из сердцевины коробки. "Совсем голову потеряла!" - чуть было не воскликнула она, пытаясь вернуть крышку на место. Но сдержалась и во-время прикусила язык, - вовсе ни к чему было подавать Дунскому лишний повод для придирок. Он и так придирался к ней по любому поводу и без с тех пор, как его выгнали из газеты.

Похоже, Дунский постепенно укреплялся в убеждении, что крушение его журналистской карьеры произошло исключительно по вине Габи. Зачем она не остановила его, когда он задумал эту проклятую авантюру с Черным Магом? Зачем смеялась вместе с ним при первых проблесках успеха этой дурацкой затеи? Плакать надо было, а не смеяться! А однажды он даже занесся так далеко, что попрекнул ее самой идеей Черного Мага, которая якобы именно Габи и принадлежала.

Это была чистая правда - идея и впрямь была высказана ею как-то за завтраком в ответ на жалобы Дунского, что он все возможное уже придумал, а с него требуют все новых и новых придумок. Она точно помнила звон кофейной чашки о фаянс блюдечка, под музыку которого черт дернул ее за язык, а язык брякнул, не давая мозгам времени на обдумывание: "А ты объяви себя магом-целителем и предсказателем будущего по почерку! И пусть тебе пишут письма на адрес газеты". Дунский эту идею обсмеял и растер в порошок, а через пару недель выдал ее на-гора в усовершенствованном виде, но уже как свою собственную.

Габи не стала спорить из-за авторских прав, ей было все равно, кто первый сказал "э", - ее амбиции гнездились в других разделах культурной жизни. Зато амбиции Дунского поначалу были обласканы и начальством, и читателем, потому что образ Черного Мага неожиданно быстро вырос в народном сознании до невиданных размеров.

После первых двух-трех публикаций, в которых Дунскому каким-то чудом удалось попасть своими предсказаниями прямо в яблочко, в газету посыпались письма. Их было так много, что раздел Черного Мага пришлось перевести из недельного приложения в ежедневный листок, который пришлось для этого увеличить на пол-полосы. Тираж ежедневного листка взлетел так высоко, что Дунскому даже накинули триста шекелей сверх зарплаты, и он начал было проникаться тем особым самоуважением, которое сопутствует внезапному успеху.

Первые недели парадного восхождения Черного Мага к вершинам славы были заполнены упоительным хохотом, сопровождавшим ежевечернее чтение писем брошенных жен и неудачливых бизнесменов и сочинение разных вариантов, хотя и уклончивых, но всегда оптимистических ответов. Габи охотно принимала участие в этой веселой игре, тем более, что часто, нахохотавшись всласть, они падали на продавленный матрас, приютившийся в углу на утлых куриных ножках, и вдохновенно занимались любовью, невзирая на пронзительный визг его возмущенных пружин.

Однако восторг их быстро сменился отчаянием, потому что оказалось невозможным складно и убедительно каждый день отвечать всем брошенным женам, жаждущим знать, вернутся ли к ним обратно неверные негодяи-мужья. Кроме того с ростом популярности Мага стали угрожающе расти побочные продукты этой популярности. Пожилые интеллигентные дамы из отдела писем потребовали надбавку к зарплате за сортировку все растущей корреспонденции Мага, а телефонный номер редакции пришлось сменить и засекретить из-за непрерывного потока звонков, требующих личной встречи со всемогущим чародеем.

Один из конкурирующих еженедельников поместил у себя на первой странице схематический портрет таинственного кудесника, поразительно напоминающий облик главного редактора газеты Дунского, после чего к тому начали обращаться на улице с требованиями, мольбами и угрозами. Дунский попробовал уклониться от опасности, предложив главному отправить Мага в короткий оплаченный отпуск. Но этот номер не прошел, потому что Черный Маг уже успел превратиться из человека в миф, а мифу отпуска не положено.

Через пару дней после выхода очередных номеров без странички Мага, а лишь с обещанием ее публикации в недельной толстушке, газету атаковали в прямом смысле слова - толпа разъяренных растрепанных баб ворвалась в редакцию с требованием немедленной выдачи их неуловимого кумира. Из их отрывочных выкриков можно было понять, что по городу поползли слухи то ли о злокозненном заточении Мага в тюрьму, то ли о его незаконной высылке из страны за черную магию. При этом упоминался Высший Суд Справедливости и верховный раввин Израиля, которые в этом исключительном случае якобы впервые в жизни действовали заодно.

Главный редактор забаррикадировался у себя кабинете и вызвал Дунского на ковер. Дунский, дрожа от страха, что его опознают, бочком протиснулся сковозь потную взъерошенную толпу, не обратившую на него никакого внимания, и без стука приоткрыл дверь в начальственный кабинет. Никакого ковра там никогда не было, пол покрывала обычная гранитная плитка, падать на которую было бы гораздо больнее, а что падать придется, пусть только фигурально, Дунский не сомневался. При его появлении главный поспешно сунул было в ящик зажатую в кулаке бутылку коньяка, но потом передумал и выставил ее на стол.

"Стакан не принес?" - спросил он сердито.

Дунский пожал плечами - ему велено было принести на ковер собственную отрубленную голову на блюде, о стакане же не было сказано ни слова.

"Ладно, будешь пить из моей кофейной чашки, - смилостивился главный, - все равно, выходить в коридор опасно. Придется ждать, пока приедет полиция, но ты же знаешь их расторопность".

Он придвинул Дунскому керамическую чашку с остатками остывшего кофе и оторвал квадрат бумажного полотенца от стоящего на столе рулона.

"Вытри и давай сюда, я налью. Или брезгуешь?".

Дунский и вправду брезговал, но сознаться в этом не решился - положение было слишком серьезным и нарываться не стоило. Шум в коридоре медленно, но верно приближался к кабинету главного.

"Выхода нет, придется выдать им твоего таинственного анонима", - вздохнул главный и, даже не поморщившись, прямо из бутылки отхлебнул большой глоток коньяка, а за ним второй.

"Что значит - выдать?" - притворился Дунский, оттягивая время, пока на экране его внутреннего компьютера пробегали лица возможных кандидатов на роль Мага. Увы, ответ был ему известен заранее - ни один из кандидатов на Мага не тянул, да и кто бы согласился подставиться? Чего ради?

"Ясно как - сбросить с крыльца толпе на растерзание, как в старые времена".

"А что у нас крыльца нет, вас не смущает?".

"Ну, ты не умничай, не умничай! - Главный отхлебнул еще пару глотков и, позабыв про кофейную чашку, протянул бутылку Дунскому. - Знай мою щедрость, пей и гони телефон своего мага!".

Дунский тоже отхлебнул от всей души, в груди заполыхало жаром, в голове запели птицы. Он стал вдруг смел и безрассуден, как шахид, - притянув поближе настольный календарь, он написал на полях номер собственного телефона.

"Сейчас мы этого старца выведем на чистую воду!", - кровожадно завопил главный, хватая телефонную трубку.

"Хоть бы Габи не было дома!", - взмолился Дунский , возносясь к небесам в облаке коньячных паров. Но она ответила после первого же звонка, - куда она вечно спешит? И не просто ответила, а сказала что-то такое, из-за чего главный тут же ее узнал и сердито шлепнул трубку на рычаг:

"Ты что, шутки со мной вздумал шутить? Это же твой телефон!"

В трезвом виде Дунский не сознался бы даже под пыткой, а тут он так раздухарился, что выпалил с вызовом:

"Конечно, мой! Ведь я и есть знаменитый Черный Маг!".

Главный тут же все понял и на миг застыл, хватая ртом воздух, как выброшенная на песок рыба, так что Дунский даже испугался, не хватил ли его удар. Но как только к главному вернулся дар речи, выяснилось, что удар хватил не его, а Дунского:

"Вон отсюда, аферист! - взвыл главный. - И чтоб ноги твоей никогда в моей газете не было!"

Он сделал было попытку выскочить из-за стола и вытолкнуть Дунского из кабинета, но ноги подвели его и он рухнул обратно в кресло, шаря по столу рукой в поисках пресс-папье. Не дожидаясь, пока найденное пресс-папье полетит ему в голову, Дунский вырвался в коридор, где был подхвачен потоком орущих баб, отступающих на лестницу под натиском двух здоровенных полицейских. Неопознанный и непризнанный, он вместе с ними последний раз переступил порог редакции в трогательном единении жертвы и палача.

Впрочем, кто в этой истории был жертвой, а кто палачом, так и осталось неясным, потому что хозяин газеты назавтра главного уволил, хотя Дунского не вернул. Но главный не растерялся и быстро обзавелся уютным магазином русской книги на злачном месте - в самой густо-проходной галерее Центральной Автобусной Станции. Дунский же не обзавелся ничем, кроме депрессии и дурного нрава, и в результате получилось, что истинной жертвой оказалась Габи.

Вот и сейчас Дунский не упустил случая к ней придраться:

"Чему ты студентов своих можешь научить, если сама до сих пор даже коробкой с утирками пользоваться не научилась?", - незаметно подкравшись сзади, гаркнул он ей в ухо. Габи вздрогнула и опрокинула стоявшую у локтя вазу с увядшими цветами, поднесенными ей неделю назад на выпускном спектакле первого курса. Дунский злорадно захохотал - он возненавидел эти цветы с той минуты, как Габи внесла их в дом. Поэтому она их не выбросила, хоть они уже увяли и противно воняли.

Вода из опрокинутой вазы затопила всю их крошечную квартирку тошнотворным запахом смерти. От этого запаха крыша у Дунского поехала окончательно и он начал босыми ступнями расшвыривать по полу скользкие стебли с коричневатыми жухлыми розами, гнусавя фальшивым фальцетом: "Отцвели уж давно хризантемы в саду!"

Обидевшись на то, что их обозвали хризантемами, розы тут же доказали, что их розовые шипы все еще в полной боевой сохранности - прервав пение, Дунский взвыл и заплясал на одной ноге, пиная воздух другой:

"Стерва! Даже в цветах у тебя колючки!".

Раньше после такой сцены она бы бросилась на него с кулаками, он бы прижал ее руки к бедрам, тогда она попыталась бы его укусить, он бы отклонился, и они упали бы на пол, где все бы кончилось счастливым слиянием и полным миром. Но сегодня ни на мир, ни на слияние не осталось ни малейшей надежды, и бросаться на Дунского не было никакого смысла. Поэтому, чтобы достойно завершить этот фарс, Габи не стала швырять в голову озверевшего мужа увесистую коробку с салфетками, хоть ей очень этого хотелось. Она с завидным хладнокровием поставила коробку под зеркало и сказала тихо, пожалуй, даже слишком тихо:

"Все, с меня хватит. Давай разъедемся".

Похоже, Дунский только того и ждал. Он тут же прекратил попытки избавиться от вонзившихся в его пальцы злокозненных шипов, и проворно поскакал на одной ноге к своей прикроватной тумбочке, откуда извлек синий пластиковый конверт.

"Да, да, именно разъедемся! Ты в одну сторону, я в другую! Я даже билет купил, чтобы безвозвратно... чтобы ты не смогла меня остановить мольбами и крокодиловыми слезами!".

И выдернув из конверта длиненькую брошюрку с готической надписью "Тур-Эр" красным по голубому, стал обмахиваться ею, как веером. Габи давно заметила, что любовь мужа к патетической фразе усугубилась депрессией, но это выступление было уже за гранью.

"Какой билет? - спросила она довольно тупо, потому что не оставалось сомнений, какой. И можно было догадаться, куда - в Киев, к маме. Куда еще он мог отправиться без гроша в кармане? Интересно, на какие деньги он этот билет купил?

"Я заплатил твоей кредитной карточкой, - ответил он с вызовом на ее незаданный вопрос. - Ты же знаешь, как ловко я поддлелываю твою подпись".

"Ты с ума сошел: ведь через неделю за квартиру платить!".

"Зачем тебе квартира, если я уезжаю?".

"А куда ты вернешься, хотела бы я знать?".

"Кто сказал, что я собираюсь возвращаться? Меня тут никто с цветами не ждет".

Что правда, то правда, никто его тут с цветами не ждал, - со всеми своими немногочисленными друзьями он за эти месяцы успел рассориться.

"Твое дело, - пожала Габи плечами, - не хочешь, не возвращайся".

И начала собирать раскиданные по всей комнате трупы увядших роз, стараясь отвернуться так, чтобы он не видел ее крокодиловых слез, сползающих по щекам к уголкам рта, откуда она их поспешно слизывала кончиком языка.

Провожать его в аэропорт она не поехала, пожалела пятьдесят шекелей на автобусный билет, да и к чему посыпать раны солью? Он ей из Киева не позвонил, она ему в Киев тоже, так что она толком не знала, добрался он до мамы или нет. А через десять дней он уже не смог бы ей позвонить, даже если бы захотел - из квартиры пришлось выехать, и телефона у нее не стало.

Пока Габи с натугой освобождалась от привычного быта супружеской жизни, ей было не до размышлений. Вещей у нее было вроде немного - компьютер увез Дунский, мебель была хозяйская - но когда пришлось выметаться с насиженного места в никуда, их набралась неподъемная гора, особенно книг. Чтобы распихать их, Габи проявила чудеса изворотливости - она подарила завхозу своей киношколы восемь горшков с заботливо выхоженными ею цветами за право затолкать книги и стереопроигрыватель с ящиком дисков в пыльную заброшенную каморку под лестницей.

И только очнувшись посреди улицы с двумя увесистыми чемоданами женского барахла, она осознала, что оказалась у разбитого корыта. Как-то вдруг, без всякого знака свыше, она повисла в пустоте без денег, без мужа, без адреса и телефона. Впрочем, временная крыша над головой нашлась тут же - ее старинная подружка Зойка весьма кстати уехала на две недели со всем семейством в Испанию и, сжалившись над Габи, тайком от мужа дала ей ключ от своей весьма приличной квартиры в буржуазном районе Рамат-Гана. Зойкин супруг, преуспевающий зубной техник, очень дорожил своей квартирой, не снятой, а купленной и отделанной наилучшим образом за большие деньги, так что поселение там Габи Зойка предпочла от него скрыть. Она оставила на столике под зеркалом длинную отпечатанную на принтере инструкцию по сохранению девственного облика своего уютного гнездышка и обязала Габи бесследно исчезнуть оттуда за день до ее возвращения.

Выходило, что на устройство какого-то сносного варианта дальнейшей жизни у Габи есть всего две недели, но ее охватила какя-то странная тупость, словно это не ей, а какой-то другой одинокой девушке вскоре предстояло стать бездомной нищенкой. Дунский удачно подгадал со своим драматическим бегством: экзамены в киношколе были в самом разгаре, не оставляя Габи времени на поиски жилья, да и поступления денег не предвиделось - после экзаменов начинались каникулы, за три месяца которых ей не полагалось никакой зарплаты.

Но недаром Габи, потерявши все, сохранила детскую веру в свою счастливую звезду. И в награду за это звезда осветила ей в наступившей тьме непредвиденную дорожку спасения. Все случилось как в детской сказке про девочку Машу, которая не пожадничала и отдала сомлевшей от жары Бабе Яге последний глоток воды из глиняного кувшина, в результате чего баба Яга превратилась в добрую фею.

Конечно, в обыденной жизни сказка эта выглядела не так драматично, реальной деталью от нее осталась только жара, от которой можно было запросто сомлеть. Вовсе не умирающая от жажды Баба Яга, а обыкновенная пожилая женщина с большой хозяйственной сумкой, входя в автобус перед Габи, сомлела, споткнулась и подвернула ногу. Габи подхватила сумку и усадила женщину на единственное свободное место, оттеснив при этом наглого парнишку в кипе, устремившегося к этому месту так, будто оно было для него единственным якорем спасения.

Женщина, придя в себя, назвалась Тамарой и поблагодарила Габи с таким очевидным акцентом, что им не составило труда тут же перейти на русский. В улыбке Тамары было гораздо больше от доброй Феи, чем от Бабы Яги, и когда через несколько остановок место возле нее освободилось, Габи, с удовольствием шлепнувшись на перегретое, обтянутое дерматином сиденье, неожиданно для себя предложила соседке проводить ее до дома. Спешить ей все равно было некуда, а бедной Тамаре явно было не под силу, ковыляя на одной ноге, дотащить свою увесистую сумку. Дорога оказалась долгой, и затянувшаяся их беседа быстро перешла в задушевную. Непонятно, что на Габи нашло, но она ни с того, ни с сего выплеснула на совершенно чужую ей Тамару всю боль прошедших недель.

"Вот и чудесно! - неуместно взликовала Тамара и тут же перешла на "ты". - Тебя мне сам Бог послал!".

И поведала Габи, что служит домоправительницей - она так и сказала "домоправительницей", хоть это прозвучало явным завышением статуса, - в одном богатом доме на Рамат-Ганском холме за улицей Ховевей Цион. Платят ей хорошо, тысячу долларов месяц на всем готовом, включая жилье, но через неделю ей придется уехать на три месяца домой в Россию, потому что ее туристская виза кончается, и надо три месяца переждать, чтобы ей опять разрешили въехать в страну. Хозяева ее, люди законопослушные, и хотя к Тамаре очень привязались, ни за что не согласны держать у себя нелегальную работницу, да и сама она боится, как бы ее не выслали без права возвращения.

Ну, и приходится уезжать, а жаль, место хорошее! Вот она и ищет замену на это время. Ищет-ищет, да никак не найдет. Кого ни приведет, хозяйка всех бракует, все ей не подходят, одни вороватые, другие недотепы.

"А ты - девушка культурная и справная, ты будешь ей в самый раз!".

Да и вообще, пора Тамаре домой съездить, у нее в Саратове остался муж - наелся груш, уж сколько лет сидит без работы, только тем и живет, что она ему посылает, разленился вконец. Но надо бы его проведать, все ж таки муж, а не хрен собачий, хоть жили они нескладно, детей не завели - сперва все аборты она делала, сама не помнит сколько, а потом спохватилась, да поздно. Вот и приходится на старости лет жить в чужом доме, но это не так уж плохо - пусть по чужим правилам, зато в сытости и довольстве. Так что Габи прямой резон заменить Тамару, тем более, что жить ей негде и зарплаты ей в каникулы не платят.

Тамара была тысячу раз права и все же первым побуждением Габи было немедленно отказаться - она ведь понимала, что парадное слово "домоправительница" обозначает всего лишь прислугу за все, а ей быть прислугой никак не пристало. Хотя многие ее подружки по театральному институту вынуждены были здесь, в Израиле, пойти кто в уборщицы, кто в няньки, Габи повезло - уже три года она преподавала пластику и постановку голоса на режиссерском отделении частной киношколы. Правда, молодые режиссеры не очень вникали в проблемы пластики и постановки голоса, правда, платили ей почасово и минимально, и все же на вопрос, где она работает, можно было отвечать, скромно потупив глаза: преподаю в киношколе. И вдруг стать прислугой у каких-то богачей?

Но отвязаться от Тамары оказалось непросто. Она вцепилась в Габи мертвой хваткой:

"Послушай, раз ты уже по жаре до самых ворот дотащилась, так хоть зайди, глаз кинь. Ведь у меня билет на самолет через неделю, на кого же я их, бедолаг, оставлю, - люди такие хорошие!".

"Да я, небось, ей тоже не подойду!", - фыркнула Габи , однако, охваченная каким-то странным безволием, прошла через чугунную калитку, по которой извивалась надпись "Вилла Маргарита". И повлеклась вслед за Тамарой вверх по выложенной неровными темно-красными плитками фигурной дорожке. По обеим сторонам дорожки расстилался гладко подстриженный бархатный травяной ковер, оттененный по краям высокими кустами с крупными глянцевыми листьями,теряющимися в розовой пене ажурных цветов. Трава и кусты дышали прохладой и благополучием - видно, их только-только полили из маленьких веерных поливалок, щедро разбросанных по всему зеленому склону.

"Не пугайся, поливалки - не твоя забота, - поспешно объяснила Тамара, перехватив взгляд Габи. - Ими компьютер управляет, когда надо, включает, когда надо выключает, по ним часы проверять можно. Так что будь спокойна, скажи только, как мать твою зовут".

"Сусанна, а вам зачем?".

Тамара на вопрос не ответила, занятая своими мыслями:

"Сусанна - красивое имя, это хорошо. Она жива еще?".

"Мама умерла в прошлом году, в Москве. Так я ее перед смертью и не повидала".

Габи хотела было себя пожалеть, но тут она увидела дом. И глазам своим не поверила. Это был не дом, а японская пагода и индийская гробница, слитые воедино. Его стены, облицованные неправдоподобно белой керамической плиткой, отражали солнечный свет с такой силой, что веки Габи сами собой охранительно опустились на глаза.

Но мимолетно увиденный образ остался под веками, увенчанный полусферой стеклянного купола, устремленного вверх, к небесам. Почти готический фасад был безупречно гладок, его не оскверняли ни нависающие нашлепки балконов, ни оттопыренные лепешки террас. Единственным нарушением его безоблачной гладкости были высокие стрельчатые окна, гармонично дополняющие общий облик храма неизвестной религии.

Еще не разлепив пораженных яростным светом век, Габи почувствовала внятный толчок в сердце - она хотела жить в этом доме. Неважно,в каком качестве, прислуги или домоправительницы, только бы укрыться за этими неподвластными окружающему зною стенами от превратностей своей причудливой судьбы и забыть, забыть, забыть проклятое прошлое.

Тем временем Тамара отперла своим ключем скрытый за белой панелью замок, и створки дверей из непрозрачного стекла беззвучно поползли в стороны.

"Белла! - крикнула Тамара на своем диковинном иврите. - Спускайся вниз, принимай новенькую!"

Габи с облегчением опустила увесистую тамарину сумку на упругий ворс расстилающегося под ногами алого ковра и огляделась. Даже поразивший ее в самое сердце внешний облик дома не подготовил ее к тому, что она увидела внутри. Тут не было ничего, наполняющего внутренности других домов - ни люстр, ни шкафов, ни столов, ни комодов. Заключенный в окружность алого кольца ковра, возносился под стеклянный купол густо-зеленый тропический сад, полный пения птиц и шелеста листвы.

"А где же люди живут?", - вырвалось у Габи, но ответа она не получила. Откуда-то сверху, из-за спины зацокали быстрые каблучки, и выкатили на алое поле ковра кругленькую женщину в круглых очках на приветливом круглом лице. Над очками мягко кудрявилась копна каштановых волос, скорее всего, крашенных. Габи ожидала чего-то совсем другого, подстать дому, - длинных ног, узких бедер и маленькой элегантной головки на высокой шее, охваченной ожерельем из крупного жемчуга.

Тамара подтолкнула Габи вперед, словно та упиралась: "Вот, привела себе замену".

"Где такую красотку взяла? В автобусе подобрала?", - глаза за укрупняющими круглыми линзами, очень светлые, почти прозрачные, в оправе темных ресниц, тоже скорее всего, крашенных, охватили Габи от сандалий до макушки с такой пронзительной проницательностью, что у той засосало под ложечкой - сейчас Тамара ляпнет:

"Точно, в автобусе. Как ты догадалась?".

Но Тамара тоже оказалась не лыком шита:

"Скажешь тоже, в автобусе! Племяшка это моя, дочка моей покойной московской кузины, Сусанны".

Так вот зачем ей понадобилась Сусанна! Дошлая она, оказывается, баба, а притворялась простушкой!

"Где же ты ее до сих пор прятала? Что-то я от тебя ни о какой племяшке не слышала", - не унималась Белла.

"Да мы с Габи почти не встречались. Не ладила я с Сусанной с детства, на то были личные причины. А теперь она умерла, и я ее перед смертью даже не повидала, прощения не попросила. - Тут она очень натурально всхлипнула. - Вот и хочу грех искупить, дочку ее к хорошим людям пристроить".

"Что ж ты только сегодня о ней вспомнила, перед самым отъездом?".

"Да мне и в голову не пришло бы предлагать ей такую работу! Она ведь актриса по профессии, в киношколе мастерство студентам преподает! Но обстоятельства у нее сейчас сложились не сахар, вот ей и приходится в прислуги наниматься".

Хоть и пораженная актерским талантом Тамары, Габи все же отметила про себя, что для своей хозяйки Тамара назвалась не домоправительницей, а прислугой.

"Ладно, - решила Белла, - пошли на кухню. Выпьем кофе, и Габи расскажет нам про свои обстоятельства".

Они гуськом прошли под оплетенной лиловой глицинией аркой, ведущей вглубь райского сада, под сень причудливых деревьев и высоких цветущих кустов. В центре сада обнаружилась просторная круглая прогалина, устланная все тем же алым ковром и охваченная с двух сторон полукружьями обтянутых красной кожей диванов с низкими спинками. В центре круга стоял большой обеденный стол, сделанный из сплошной стеклянной плиты, опирающейся на три бронзовые крылатые фигуры и окруженный дюжиной стульев с гнутыми бронзовыми спинками. Картину дополнял миниатюрный красный рояль, осененный разлапистыми веерами пальмовых листьев.

"Это наша столовая, - буднично пояснила Белла, будто таких столовых вокруг было хоть пруд пруди. - Раньше, до того, как муж заболел, у нас часто собирались гости. Не то, что теперь".

Габи хотела было спросить, что случилось с мужем Беллы, но во-время поймала предостерегающий взгляд Тамары - между ними сама собой установилась таинственная телепатическая связь, будто их настроили на общую волну.

За другой, оплетенной глицинией аркой, скрывалась дверь в кухню, притаившуюся вдоль задней стены дома. Впрочем, к кухне такого размера вряд ли подходило слово "притаиться" - она не пряталась, а, сверкая белизной, простиралась от стены до стены, охватывая площадь в сорок квадратных метров, не меньше.

"Так что же привело тебя к скромной участи прислуги?" - приступила к допросу Белла, пока Тамара колдовала возле замысловатой кофейной машины. Габи облизала пересохшие губы и вкратце рассказала свою историю - правдиво, но без подробностей. Белла слушала ее внимательно, не перебивая. Похоже было, что она больше вслушивается в музыку рассказа Габи, чем в его содержание.

"Ей всего-то три месяца тут прокантоваться надо, - заторопилась Тамара, чуткая к настороженному молчанию хозяйки. - Пока зарплату начнут платить. А тут я как раз и вернусь обратно!".

"Иврит у тебя отличный, - похвалила Белла, игнорируя вмешательство Тамары. И спросила неожиданно:

"Кто у вас в киношколе директор?".

"Цвийка Городецкий, а что?".

Не отвечая, Белла сняла телефонную трубку, - Габи только сейчас заметила вмонтированный в белую керамическую стенку белый телефон, - и нажала на кнопку памяти. Из трубки донесся мужской голос.

"Цвийка, привет! Да, да это я. Дела у нас неважные, ты же знаешь. Но я по другому поводу. Есть у тебя в школе преподавательница из русских? Даже три? Да ну, а я и не знала, что ты занимаешься благотворительностью! Но меня интересует одна - Габи. Дунски, говоришь? - она мельком глянула на Габи, Габи согласно мотнула головой.- Точно, Габи Дунски".

После этого разговор стал односторонним - трубка ворковала на низких тонах, а Белла молча кивала в ответ. Один раз она отвела трубку от уха и тихо скомандовала: "Ну-ка, встань!". Габи, словно загипнотизированная, поднялась со стула, опрокинув при этом кофейную чашку, к счастью, пустую. Белла оглядела ее оценивающим взглядом и сказала утвердительно:

"Да, ножки неплохие, но в его сегодняшнем состоянии, я думаю, ему это уже все равно".

И, прекратив разговор, подняла чашку, зачем-то заглянула в нее, и поставила вопрос ребром:

"А убирать ты умеешь?".

Габи хотела сказать: "Не знаю, не пробовала, наверно умею", однако, усомнившись, дошел ли уже до Израиля этот древний еврейский анекдот, ответила честно:

"Я ведь актриса: если надо сыграть роль прислуги, я сыграю".

"Да я научу ее, научу! - всполошилась Тамара, входя в роль любящей тетки. - Она у нас в семье с детства была самая способная!".

"Ладно, мы это проверим. - Белла оттолкнула стул и открыла дверцы большого стенного шкафа, которые оказались искусно замаскированным входом к подножию пологой каменной лестницы с деревянными перилами. - А сейчас пойдем наверх, я познакомлю тебя с Йоси".

Габи нерешительно оглянулась на Тамару - та, сияя улыбкой, подняла вверх развилку из двух пальцев: "Победа!". Перед самой лестницей Белла чуть отстранилась, пропуская Габи вперед:

"Иди передо мной. Мне уже не под силу взбегать по ступенькам, как в молодости".

"Хочет получше рассмотреть мои ножки, - промелькнуло в голове у Габи. - А мне, дуре, было невдомек, что Цвийка их зарегистрировал. Я-то думала, что он вообще не замечает мою скромную персону!".

И отважно взбежала по ступенькам знакомиться с Йоси, который вроде бы был в таком состоянии, что на женские ножки уже не заглядывался. Йоси поднялся ей навстречу, совсем не изможденный болезнью, а подтянутый, высокий, среброкудрый, очень элегантный даже в домашней бархатной куртке. И такому нет дела до ножек? Нет уж, простите!

Йоси протянул ей руку:

"А убирать ты умеешь?"

"Они что, сговорились?" - хихикнул внутренний голос Габи, но тут же осекся - по бледной руке под вздернутым бархатным рукавом среди синих шнуров вздувшихся вен струился многозначный освенцимский номер. Пока она приводила в порядок свои взбаламученные этим номером чувства, инициативу перехватила Белла:

"Не волнуйся, ее Тамара всему научит!".

"Ну, раз ты довольна, я спорить не стану, - Йоси опустился в кресло, рядом с которым Габи заметила кофейный столик, сплошь уставленный лекарственными пузырьками. - Я бы только попросил девушку произнести пару слов, чтобы я услышал ее голос".

Габи растерялась - хоть она и привыкла к ивритскому уравнительному местоимению "ты", к этому человеку она предпочла бы обращаться на "вы", которого в языке ее новой родины никто не предусмотрел. Ох, уж этот проклятый еврейский демократизм! Она с трудом выдавила из себя:

"Значит, ты был в Освенциме?"

"Ты говоришь, она из России? - удивился Иоси. - А где же акцент?".

"Понимаешь, я актриса... - начала было Габи, но Белла поспешно перебила. Похоже, она слегка побаивалаась своего Иоси.

"Она актриса и преподает в Цвийкиной школе постановку голоса..."

"Ясно, значит, убирать она все же не умеет", - заключил Иоси, но глаза его смеялись, и Габи поняла, что все в порядке.

"Так я спущусь вниз, к Тамаре,чтобы она поучила меня убирать", - крикнула она уже на бегу, пулей вылетая из комнаты, пока они не передумали.

Тамара тут же приступила к обучению. Поначалу она сосредоточилась не столько на посвящнии Габи в таинства уборки, сколько на введении ее в семейный уклад "Виллы Маргарита". Иоси был и впрямь тяжело болен, - болезнь его Тамара называть не стала, но по поджатым ее губам и скорбному выражению глаз нетрудно было догадаться, чем, - однако продолжал работать, потому что он был главным редактором одного из главных телеканалов.

Однако богатство семьи происходило не только от Иоси с его телеканалом, каждые пятнадцать минут бодро переходящим на рекламу. Главным источником богатства был умный еврей, покойный отец Беллы. Еще до создания государства он, скупив за бесценок несколько тель-авивских кварталов, заложил основы неоглядного квартирного фонда, приносящего сегодня солидный доход, которого хватает не только на хлеб, но и на масло к хлебу. На заработанные в начале пути деньги папа заказал знаменитому итальянскому архитектору проект этого семейного дворца. Пока дворец строили, папина жена Маргарита, мама Беллы, заболела и умерла. И в память о ней дворец назвали "Вилла Маргарита".

Спустя пару часов, условившись явиться ровно через неделю, Габи бежала вниз по зеленому ковру газона с острой головной болью и с острой занозой в сердце - к каким новым берегам несет ее непредсказуемая судьба? Кроме того осталась небольшая нерешенная проблема - срок Зойкиного требования исчезнуть бесследно истекал через четыре дня, и никак не придумывалось, куда пристроиться на оставшиеся дни или хотя бы ночи.

Сидя в автобусе, Габи в который раз перебрала всех друзей и подружек, чтобы снова убедиться, что ни к кому не сунешься, даже на три дня. Лилька и Эмма завели себе дружков, к которым не подпускали Габи даже на пушечный выстрел, не то что в соседнюю койку; Андрюшка-фотограф тут же предложил бы ей жить у него сколько угодно, но истолковал бы ее согласие неправильно, а сопротивляться его натиску у нее не было сил. Оставались две-три супружеские пары, с которыми Дунский успел перессориться в период черной депрессии - можно было, конечно, попроситься к кому-нибудь из них, чтобы совместно смачно его ругать, но этого Габи тоже не хотелось.

И тут она вспомнила про Инну-арфистку. Она совсем о ней забыла, вернее, усилием воли выбросила ее из памяти с тех пор, как Инна объявила ей войну. Объявила ни за что, ни про что, просто в отместку за ее мнимые успехи - она, Инна, осталась у разбитого корыта, тогда как у Габи был муж и интеллигентная работа. Что муж был Дунский, а работа почасовая, Инне было неважно, ей все равно было хуже, вся ее жизнь была непруха-невезуха.

Ее пригласили было в Симфонический Оркестр Филармонии, но из-за проклятой невезухи она накануне первой репетиции поскользнулась на гладкой плитке в собственной ванной и сломала правую руку в двух местах. Рука заживала медленно, почти полгода, за это время в оркестр взяли другую арфистку, а скотина-муж нашел себе другую женщину, не столько краше и моложе Инны, сколько гораздо обеспеченней - с работой, квартирой и машиной. И осталась Инна одна со строптивой дочкой Светкой, что тоже ставилось Габи в упрек, поскольку та из эгоизма детей не завела, чтобы облегчить себе жизнь.

"Так что нам теперь не по пути. Ты иди, радуйся жизни, а я останусь в этой дыре - имелась в виду ее съмная квартира в неуютном районе, - тосковать и плакать", - заключила Инна и разорвала их дружбу, начавшуюся еще в первом классе и всю дорогу напоминавшую бег с препятствиями.

Что ж, сегодня можно попробовать напроситься к Инне в гости, сегодня у Габи есть шанс на прощение, ведь они почти сравнялись, - у нее тоже ни мужа, ни работы, а отсутствие детей вполне компенсируется отсутствием жилья.

И выскочив из кондиционированного автобуса на раскаленную сковородку тель-авивского асфальта, Габи помчалась к телефонной будке, поскольку пользоваться домашним телефоном Зойка запретила ей строго-настрого. Гриша, объяснила она, всегда тщательно проверяет распечатку телефонной компании.

"Господи, как ты с ним живешь?", - не удержалась Габи и тут же испугалась, что не получит от Зойки ключи. Но Зойка только засмеялаясь и ловко отпарировала:

"Надеюсь, ты не станешь меня уверять, что Дунский лучше?"

Инна бы в этом месте сказала: "Все они хороши!" и, возможно, была бы права, подумала Габи, набирая Иннин номер. Первое что она услышала, едва произнеся "Алло!", был радостный вскрик, почти всхлип: "Габи! Тебя сам Бог мне послал!"

"Похоже, Бог решил сделать меня своей посыльной - ты уже не первая, к кому он меня сегодня послал. Неплохо было бы, если бы он мне за это хоть немного платил".

Инна не стала задерживаться на отношениях Габи с Богом, ее больше интересовали ее отношения с Дунским:

"Это правда, что Дунский от тебя сбежал? - полюбопытствовала она, будто не было этих двух лет отчуждения и неприязни. Похоже, лишившись Дунского, Габи опять годилась ей в подруги. - Приезжай ко мне немедленно, есть срочное дело".

"А если бы я не позвонила?".

"Если бы да кабы! История не знает сослагательного наклонения. Надеюсь, у тебя есть проездной?".

Как это было похоже на Инну - из всех жизненных проблем она выбрала автобусный билет, который у Габи, конечно, был. И она поехала к Инне в ее трущобный район, где все женщины выглядели как проститутки, а мужчины как сутенеры. Что отчасти и соответствовало их положению в обществе.

Габи благополучно протиснулась сквозь строй проституток, дежуривших возле Центральной автобусной станции, и окунулась в омут внезапно упавшей на землю душной летней тьмы. Инна поджидала ее у распахнутой двери, и,словно последний раз они виделись вчера, буднично спросила:

"Спагетти есть будешь?".

"Значит, ты затребовала меня с такой срочностью, просто, чтобы накормить спагетти? Ты забыла, что я терпеть не могу макароны?"

"Да ты их обожаешь, просто Дунский запудрил тебе мозги. А теперь ты человек свободный, можешь есть что тебе угодно".

Накладывая на тарелку горку липкого томатно-красного месива, Инна, не тратя времени зря, приступила к изложению своего дела. Зарабатывала она на жизнь уроками музыки, но в последний год учительниц музыки из России развелось так много, что скоро придется тайком доплачивать ленивым израильским детишкам за согласие тратить свое драгоценное компьютерное время на бесполезное фортепианное баловство. Однако Инна нашла отличный приработок - она стала очень популярна в залах для бракосочетаний.

С голодухи макароны показались Габи не такими уж отвратными - может Дунский и впрямь запудрил ей мозги? "Что значит популярна? Играешь на свадьбах роль опоздавшей невесты?", - хихикнула она, накручивая на вилку очередную порцию.

"Да нет, просто играю на арфе. Неужто не ясно?".

От удивления Габи чуть не поперхнулась: "На арфе? На израильских свадьбах?"

"Именно на арфе! - вспыхнула Инна. - И с большим успехом! С моей легкой руки свадебная арфа вошла в моду, особенно среди марокканцев!"

"А при чем тут я?"

"Понимаешь, я всегда играю со скрипачем. Ты его знаешь - Илюшка Лифшиц из ленинградского камерного оркестра. Но на завтра меня пригласили играть при условии, что моим партнером будет женщина. А сейчас, в разгар лета я никого не могу найти - всех куда-то унесло, кого вЕвропу, кого в Россию, кого на кудыкины горы. Я бы отказалась, но гонорар обещают царский, такой, что я смогу расплатиться за Светкин летний лагерь. Я ее туда уже отправила в рассрочку, а платить абсолютно нечем".

"А одна ты не можешь?".

"Не могу. По контракту я должна играть три часа дуэтом и без перерыва, а это невозможно без партнерши".

"И ты надеешься, что я до завтра научусь играть на скрипке?".

"О Боже, Габи, ты совсем разучилась ловить мышей! Ты будешь петь под мой аккомпанимент!".

Тут уж Габи поперхнулась всерьез:

"Я? Петь на свадьбе? Да меня через пять минут с позором спустят с лестницы!".

"Это не обычная свадьба с громкой музыкой и сотнями гостей. Это будет интимное бракосочетание для узкого круга, при свечах, под томные мелодии моей арфы и твоего томного пения".

"Интересно, что я буду петь под томные звуки арфы? Хава-нагилу?".

"Ничего подобного! Мы сделаем вечер классического русского романса!".

"Да я все русские романсы начисто забыла!".

"Ничего, вспомнишь! Я уже все решила - ты остаешься у меня ночевать и мы сейчас же начинаем репетировать".

Инна за эти годы ничуть не изменилась, и Габи подчинилась ей так же, как подчинялась всю жизнь с первого класса. Инна пробежала пальцами по струнам арфы и Габи попробовала свой голос на первом, что пришло на ум, как последняя дань ее жизни с Дунским:

"Отцвели уж давно хризантемы в саду"...

И чуть не всплакнула - ведь отцвели, отцвели проклятые! Голос у нее оказался вполне приемлемый, - хоть и слабый, зато, по утверждению Инны, очень эротический.

"Когда ты запоешь, все слушатели, независимо от пола, начинают тебя вожделеть", - увлеченно повторяла она во время их всенощного бдения вокруг русского романса в сопровождении арфы.

"Ты уверена, что глагол вожделеть требует местоимения "тебя"?" - усомнилась Габи.

"Я уверена только в том, что он не требует местоимения "меня", - вздохнула Инна. - И всю жизнь ума не приложу, почему. Ну что эти мужики в тебе находят? Ведь, если присмотреться, я куда краше тебя".

"Да они всегда так спешат, что не присматриваются! Но главное, у большинства мужиков очень плохой вкус", - миролюбиво объяснила Габи, сворачиваясь калачиком на коротеньком Светкином диванчике.Спать хотелось нестерпимо, - куда девалась нудная бессонница прошедших недель? "Наверно это от макарон", - окунаясь в бессознанку, подумала Габи и уже почти в отключке вспомнила о важном:

"А почему они не хотят, чтобы на скрипке играл мужчина?".

"Понятия не имею, - отозвалась из темноты Инна. - Я никогда не задаю вопросов клиентам, которые хорошо платят".

"А почему при свечах?" - спросила Габи назавтра, уже в машине, которую прислал за ними красавчик Мики, импрессарио Инны. Машина долго скользила по городу сквозь поздние летние сумерки, пока не выехала на змеевидную улицу Жаботинского, ведущую в Петах-Тикву. Это насторожило Габи - что за интимная свадьба в Петах-Тикве?

Всю дорогу она нервно расправляла складки концертного инниного платья, не слишком умело ушитого на ее размер и оттого топорщившегося подмышками, и праздный свой вопрос задала просто так, от внутреннего беспокойства - куда их везут? Может, собираются похитить, потому и потребовали женский дуэт? Иннин ответ нисколько ее внутреннее беспокойство не погасил, а наоборот добавил еще несколько градусов:

"Потому что в этом свадебном зале нет электричества. Новобрачные пожелали, чтобы все было в идеально романтическом ключе".

"И ради этого ключа электричество отключили?".

"Да нет, его там не было отродясь. Это какой-то древний дворец, там все осталось, как сотни лет назад".

"Но уборная там, надеюсь, есть?".

"Про уборную речи не было. - вздохнула Инна. - Но в крайнем случае, за такие деньги можно и потерпеть".

Дворец оказался старинной турецкой башней, одиноко возвышающейся над археологической площадкой, приютившейся на незаасфальтированном пустыре где-то на окраине Петах-Тиквы. Пустырь уже был окутан быстро сгущающейся темнотой, раздробленной на мелкие блестки неярким фонарем, укрепленным на столбе над решетчатыми воротами, не связанными никаким забором. Прямо от ворот веером уходили вниз недавно раскопанные пологие каменные ступени. Выяснить, есть ли в башне уборная, Габи не удалось, потому что красавчик Мики уже нетерпеливо поджидал их у входа на площадку:

"Скорей, скорей, новобрачные уже подъезжают, а я еще не знаю, как вас усадить!"

Мики в молодости наверное и впрямь был красавчиком в стиле персидских миниатюр, он и сейчас бы им остался, если бы не отрастил большое круглое брюхо, арбузом нависающее над поясом его джинсов. При таком брюхе в одиночку втащить наверх тяжелую арфу ему было не под силу, а лифта в башне не было, так же, как электричества. Пришлось обратиться за помощью к шоферу, который вовсе не пришел от этого в восторг и долго отказывался, ссылаясь на больную спину. В конце концов они как-то сторговались и поволокли арфу к полумесяцу уходящих вниз ступеней.

Они спустились по ступеням примерно на глубину одного этажа и увидели перед собой высокую стрельчатую арку, освещенную дымным факелом. В глубине арки начиналась крутая винтовая лестница, которая была бы совсем темной, если бы не множество свечей, горящих в высоких узорчатых канделябрах, расположенных в узких оконных амбразурах. При восхождении им пришлось обернуться вокруг своей оси такое несчетное количество раз, что Габи совершенно потеряла ориентацию и в пространстве, и во времени.

На каждой площадке Мики останавливался, чтобы перевести дыхание и выяснить попутно подробности артистической карьеры Габи. В точности выполняя указания Инны, она отчаянно ему врала, расписывая свои несуществующие успехи в роли солистки подпольного русского ночного клуба.

"Он все равно ничего уже не успеет проверить, - заранее утешила ее мудрая Инна. - Да ему так даже легче: грех лжи ляжет не на него, а на тебя".

Восхождение тянулось нестерпимо долго. Когда сердце Габи уже вплотную подкатило к горлу, лестница, наконец, вывела их на круглую площадку, ограниченную каменной стеной с тремя глубокими оконными амбразурами. Мики остановился и, с тудом переводя дух, дал шоферу знак прислонить арфу к стене:

"Ну вот, дошли, слава Богу! Давайте вместе подумаем, где вам получше устроиться с этой бандурой".

"Это и есть свадебный зал?" - не поверила Инна.

Площадка была совсем невелика - метров пяти в диаметре, не больше. В самой большой амбразуре, напоминающей окно-фонарь, разместился богато накрытый стол, сверкающий хрусталем и серебром. В свете витых свечей, ступенчато укрепленных в канделябрах старинной работы, переливались всеми цветами радуги напитки в граненных графинах. К столу был приставлен полукруглый диван, обтянутый красной кожей, других сидений в поле зрения не было видно. Мики подвел их к амбразуре поменьше, оттороченной понизу широкой каменной скамьей.

"Я думаю, Инну с арфой лучше всего усадить в оконной нише, на этой скамье. Я застелил ее толстым одеялом, чтобы не было холодно. А Габи будет стоять вот тут, рядом".

"А где же будут сидеть гости?" - Инна все еще пыталась постигнуть происходящее.

Мики явно чувствовал себя неловко:

"Оказывается, никаких гостей не будет. Я же говорил, это будет очень интимная церемония. - Тут он заторопился. - Не тратьте время зря, вам еще нужно проверить здешнюю акустику до приезда новобрачных".

Однако проверить акустику не удалось. Пока Инна распаковывала арфу, Габи увидела сверху, как к раскопкам подъехал роскошный белый "Мерседес", из которого вышли двое, оба в белом, - жених в костюме, невеста в длинном платье и в маленькой шляпке с вуалью - и, держась за руки, стали спускаться по ступеням ко входу в башню. Глядя на их макушки, трудно было определить, какого они роста, но Габи показалось, что невеста намного выше жениха.

"Начинайте, как только они войдут! - скомандовал Мики и притаился у двери. - А я тут же выскользну и ровно через три часа пришлю за вами машину".

И точно - едва лишь открылся путь, он вслед за шофером кубарем скатился по лестнице, так что, не успели новобрачные войти, его и след простыл.

Но его отсутствие и никого не огорчило, - не успели новобрачные войти в крошечный свадебный зал, как Габи с Инной грянули: "Надежды маленький оркестрик под управлением любви", имея в виду одновременно и себя, и новобрачных. Конечно, эту песенку Окуджавы русским романсом можно было назвать лишь с некоторой натяжкой, но кого это здесь заботило? Тем более, что под низким сводом башни даже дуэт голоса и арфы мог создать вполне сносный эффект свадебного марша.

Выбор репертуара оказался делом непростым - русских романсов на три часа им набрать не удалось даже вперемешку с цыганскими. И тогда Габи предложила смелый ход конем - разбавить классический романс современным городским. Инна поначалу и слышать не хотела о таком вопиющем нарушении хорошего вкуса, но в конце концов смирилась с неизбежным. Тут-то и выплыл Окуджава, выше головы обеспечив их на недостающие полтора часа.

В ритме маленького оркестра надежды новобрачные прошествовали к столу, благо шествовать им пришлось всего несколько шагов. Они почти протанцевали эти шаги, нежно сплетясь руками, хоть была в их слиянии какая-то странность, - наверно, оттого, что не невеста прижмалась щекой к плечу жениха, а, наоборот, он приникал к ее плечу, едва достигая макушкой ей до уха. Шаг у невесты был легкий, летящий, ноги длинные с очень большими ступнями, ее белые остроносые туфли - не меньше сорок второго размера - на высоченных каблуках звонко цокали в такт музыке по каменной кладке пола: "под управ - цок! цок! - лением - цок! цок! - любви - цок! цок!".

Пока Габи под аккомпанимент арфы исполняла "Ты говорил мне, будь ты моею ", влюбленная пара уселась на диван - жених лицом к музыкантам, невеста к ним в профиль - и подняла бокалы.

Неважно, что ударные слова "Но не любил он, нет, не любил он, нет, не любил, нет, не любил меня!" не вполне соответствовали ситуации, все равно ведь заказчики по-русски не понмали. Зато эмоциональный напор мелодии звучал как раз так, как нужно, - в результате новобрачные поспешно отставили бокалы, так к ним и не прикоснувшись, и жадно присосались друг к другу.

Поцелуй длился целую вечность.

Один из граненных графинов рухнул на пол и со звоном раскололся, белая шляпка соскользнула с головы невесты и была беспощадно растоптана ее каблуками-шпильками, но новобрачные не обратили на это внимания. Пытаясь унять их пыл, Габи плавно перешла к новому романсу: "Уймитесь волнения страсти!", но они не вняли ее призыву и, не прекращая поцелуя, повалились на диван.

Стараяь не смотреть на них, Габи почти выкрикнула: "Я плачу, я стражду, не выплакать горя в слезах!", и умолкла - тут ей полагался перерыв, чтобы наладить дыхание. Немедленно вступила Инна со своим сольным номером, и Габи на пару минут прикрыла глаза. Когда она их открыла, ничего шокирующего она не обнаружила: влюбленные уже разлепились - жених в изнеможении полулежал на диване, а невеста, возвышаясь над ним в весь свой внушительный рост, грациозно протягивала ему бокал с вином.

Он взял бокал и очень театрально поцеловал ей руку, сперва ладонь, потом запястье. "Неужто для нас старается?" - восхитилась Габи, в низкой октаве вступая в бурные волны "Златых гор". Она чуть было не пустилась в пляс в сопровождении куплета "Умчались мы в страну чужую!", но развернуться ей было негде - невеста сама закружилась по крошечному пятачку между столом и арфой. Ее белая кружевная юбка колоколом взметнулась над полом, открывая узкие щиколотки и сильные голенастые икры.

Не прекращая кружения, невеста отстегнула сверкающую дорогим шитьем пелеринку и швырнула ее через стол жениху, он подхватил ее на лету и прижал к губам. Тут романс закончился хрустальными переливами арфы, и Габи умолкла. Невеста замерла почти в полете, Инна шепнула: "Давай на бис!", и, не дожидаясь согласия Габи, призывно пробежала пальцами по струнам. Растерянная Габи включилась не сразу, а лишь во втором пасссаже: "Все отдал бы я за ласки взоры, чтоб ты владела мной одна!"

А невеста уже отстегивала сверкающий корсаж, открывая ажурное плетение кружев нижней сорочки. Когда корсаж перелетел через стол вслед за пелеринкой, Габи поняла, что им предстоит стать зрителями полного стриптиза. "Вот почему им понадобился женский дуэт! - догадалась она. - Чтобы никто из музыкантов не позарился на прекрасную невесту!"

Невеста и впрямь была прекрасна - каждый сорванный ею с себя элемент одежды открывал для обозрения все новые и новые прелести. Правда, грудь ее, едва прикрытая атласными чашечками бюстгальтера, показалась Габи слишком субтильной, но так, наверно, сегодня и должна была выглядеть грудь современной красотки, - ни грамма лишнего, не то, что у них с Инной.

Красотка несомненно заслуживала восхищения, и Габи спела жениху "Я помню чудное мгновенье", сожалея, что он не понимает ни слова из спетого. Но ему, похоже, не нужны были слова - он пожирал глазами свою избранницу, каждым взмахом ресниц подтверждая тезис о гении дивной красоты. Тут наступил момент передышки для Инны, переливы арфы умолкли, и Габи, набрав в легкие побольше воздуха, грянула одна во всю мощь своего чуть охрипшего голоса: "Дорогой длинною и ночью лунною!".

Под звуки тройки с бубенцами экзотический танец невесты ускорился, - она, томно извиваясь, завела руки за спину и сбросила на пол бюстгальтер. Никаких грудей под ним не оказалось - там, где должны были быть груди, темнели плоские коричневые соски, вокруг которых курчавились негустые завитки волос. "Уж не парень ли это?" - шевельнулось в душе Габи подозрение, и в такт ему за спиной негромко ахнула Инна. А невеста уже расстегивала крючки на юбке.

Юбка белой пеной упала к ее ногам, открывая белые кружевные трусики на стройных - не слишком ли стройных для девушки? - бедрах и тоненький золотой пояс с подтяжками, державшими пристегнутые чуть повыше колен прозрачные чулки. Гибкими вращательными движениями бедер и рук невеста начала медленно-медленно спускать вниз трусики. Теперь сомнений уже не оставалось, и Габи нерешительно смолкла - как быть дальше?

"Продолжай петь", - сердито зашипела Инна и, на миг оторвав руку от струн, больно ущипнула Габи в заднюю мякоть. Что оставалось делать? Только продолжать петь.

Габи исхитрилась повернуться боком к новобрачным, но все равно краем глаза заметила, как невеста отодвинула

стол и вернулась на диван в объятия жениха.

Чтобы не смотреть, как она - или, вернее, он - медленно, под щемящие всхлипы арфы снимает с него сначала пиджак, потом галстук, потом рубашку, а за нею и все остальное, Габи плотно смежила веки, остро сочувствуя Инне, лишенной возможности отвернуться или закрыть глаза.

Как ни странно, но петь с закрытыми глазами было мучительно, и в перерыве она попросила:

"Давай уедем домой".

Не прекращая игры, Инна прошипела:

"А арфу бросим, да?"

Разумеется, это было исключено, и Габи смирилась - только ради арфы. Когда прошла целая вечность и красавец Мики возник, наконец, в арке лестничного пролета, Габи бросилась к нему, как к родному, и повисла у него на шее:

"Увези нас отсюда поскорей!"

"Что с ней?" - притворно удивился Мики, стараясь не смотреть на хитросплетение смуглых обнаженных тел, выгодно оттененных красной кожей дивана. Инна не удостоила его ни словом, ни кивком - она молча поднялась со скамьи и начала спускаться по лестнице, оттеснив плечом застрявшего на последней ступеньке шофера. Габи припустила вслед за ней, прислушиваясь по пути к ворчанию шофера, помогающему Мики тащить вниз тяжеленную арфу:

"Нет, не могу я понять этих гомиков! Ну чем им наши бабы плохи?"

"Но войти туда ты все же мог бы. Или ты боялся, что они на тебя набросятся?"

"Я боялся, что меня стошнит - мне на них смотреть противно".

"А что меня стошнит, вы не боялись? - заорала Инна, как только забрала сь на заднее сиденье, и вцепилась в кудрявые волосы Мики, пристегивающего ремень. - Негодяй, сутенер несчастный, за что ты втравил меня в эту мерзость?"

"За деньги, дорогая, за деньги, за что же еще?" - умиротворяюще бормотал Мики, пытаясь высвободить свои ухоженные локоны из сильных, как клещи, пальцев Инны. Но это ему никак не удавалось - недаром ее пальцы были натренированы на тугих струнах арфы. Инна колотила затылок Мики о кресло переднего сиденья и рыдала:

"Так меня унизить! Так унизить! Я в Москве играла сольные номера на сцене Большого Зала Консерватории. И вот до чего я тут докатилась! Ведь я даже отвернуться не могла, мне все их интимности пришлось просмотреть от начала до конца!"

И отпустив внезапно голову Мики, так что он сразмаху ударился лбом в боковое стекло, Инна даже на миг не замедляясь на передышку, объявила жестко и деловито:

"Раз я пострадала за деньги, я хочу получить их немедленно! И Габи тоже!".

"Но, Инна, ты же знаешь наш уговор. Вы обе получите деньги в течение двух недель".

"Ты отдашь их нам сегодня и сейчас! Иначе я расторгаю наш контракт! Любой суд будет на моей стороне, если я расскажу им подробности сегодняшней ночи!".

"Ладно, я привезу деньги завтра - у меня ведь их нет с собой".

"Ничего, мы можем по дороге заехать к тебе. - Инна ласково почесала Мики за ухом. - Ведь заказчик уже заплатил тебе, правда?".

Когда они, уже с деньгами, подъезжали к Инниному дому, она вдруг зарыдала снова:

"Ну как я после всего этого смогу посмотреть в чистые глаза Светки своими оскверненными глазами?"

"Успокойся, - утешил ее присмиревший Мики, вытаскивая арфу через заднюю дверь пикапа. - Пока твоя дочь вернется из летнего лагеря, твои глаза станут такими же чистыми, как у нее".

Как он ошибся! Как ошибся!

Габи вошла в подъезд первая и нажала на кнопку выключателя, но свет там, как обычно, не зажегся. В темноте она наступила на что-то мягкое, похожее на кошку, и отшатнулась. Мягкое собралось в комок, для кошки слишком большой, и с воплем бросилось на Габи, царапая ей лицо острыми коготками. Габи, с трудом удерживаясь на ногах, отдрала от себя коготки, попятилась и вывалилась обратно на улицу, прямо на подходящую к дверям Инну.

"Светка, - взвизгнула Инна, - Ты что тут делаешь?".

Маленькое тельце в шортах и короткой маечке оттолкнулось от Габи твердыми сандалиями и с громким плачем приземлилось на плече у Инны.

"Мама, где ты была? - рыдала Светка. - Я жду тебя и жду, а тебя все нет и нет!".

Инна опустила Светку на землю и стала трясти ее за плечи:

"Что случилось? Ты что, сбежала из лагеря?".

"Я потащу арфу наверх, а ты можешь торчать тут хоть до утра", - объявил Мики и скрылся в темном чреве подъезда.

Инна не обратила на него никакого вниманиял, она исступленно пыталась вытрясти из Светки то, что хотела услышать:

"Тебя опять выгнали, да? За что? Что ты там натворила?"

Но из Светки вытряхивались только всхлипы, напоминающие икоту. Маленькая головка ее с пушистой копной рыжих кудряшек жалобно качалась из стороны в сторону, и Габи ясно представилось, как хрупкая детская шейка сейчас с хрустом надломится в натренированных на тугих струнах руках арфистки. Она решила, что пора вмешаться, и больно лягнула Инну под коленку острым носком концертной туфли:

"Хватит орать на всю улицу! Пошли домой, там разберемся!"

Как ни странно, боль сразу привела Инну в чувство, - она так резко отпустила Светкины плечи, что та, как подкошенная, рухнула на тротуар и застыла лицом вниз в стрекозинной позе, раскинув руки и неловко подогнув под себя одну загорелую ногу. Из-под вздернувшегося края коротких шортиков выглядывало бледное полушарие худосочной попки. Увидев эту трогательную попку, Инна запаниковала, она подхватила Светку на руки и помчалась с нею вверх по ступенькам - и откуда только силы взялись? Оттолкнув подвернувшегося под ноги Мики, Габи припустила за ней, то и дело оступаясь на высоченных каблуках чужих туфель, которые против ее воли напялила не нее накануне Инна.

На площадке перед входом в квартиру Инна резко затормозила - дорогу им преграждала арфа, которую Мики, так и не дождавшись, прислонил к двери.

"Ключи в сумочке!" - почти предсмертно выдохнула Инна.

Габи трясущейся рукой отперла дверь и щелкнула выключателем. Когда Инна из последних сил тащила бездыханную Светку к дивану, Габи на миг показалось, что девочка подглядывает за матерью хитрым глазом сквозь неплотно смеженные ресницы - неужто притворяется?

Ответа на этот коварный вопрос она так и не получила, хотя Светка пришла в себя довольно быстро и, как ни в чем не бывало, уселась с ними за стол пить чай. Убедившись, что можно уже не бояться материнского гнева, она, слизывая капли варенья с пальцев, поведала им историю своего бегства из летнего лагеря на берегу моря:

"Я подружилась с мальчишками из младшей группы, и часто перед сном заходила к ним в спальню поболтать. Так, о том, о сем, ничего особенного. А сегодня они на меня вдруг набросились - всем скопом, понимаешь? Они повалили меня на кровать и начали меня щупать, хватать и лезть грязными лапами мне под майку. Это был такой ужас, я думала, они меня задушат, их было много, они ползали по мне, как муравьи. Я не помню, как я от них вырвалась, - я продиралась сквозь них к выходу, а они бросались мне под ноги, чтобы задержать. Тогда я стала наступать на них, больно их топтать и пинать, и прямо по их спинам выскочила во двор. Сперва я не понимала, куда бегу, так я дрожала, но потом мне стало спокойней и я решила, что ни за что не вернусь обратно".

"А как ты добралась до Тель-Авива?"

"Часть дороги пешком, часть на попутках, а под конец на автобусе. Я сказала шоферу, что у меня нет ни гроша и он может выбросить меня на дорогу, но он будет гореть в аду, если со мной что-нибудь случится. Тогда он позволил мне доехать до Центральной станции. Я помчалась домой, а тут никого и дверь заперта!"

В этом месте Светка заплакала от жалости к себе: "Ну где ты была? Где ты была?"

В ответ Инна заплакала от жалости к себе, потому что рухнула ее мечта хоть пару недель пожить без Светки, от которой сплошные неприятности. На этой счастливой ноте всеобщей взаимной жалости они обнялсь, поцеловались и наконец, улеглись спать. А Габи ничего не осталось, кроме как приютиться на старом пятнистом матраце, хранившимся у Инны под кроватью на всякий пожарный случай.

Заснуть никак не удавалось, матрац был кочковатый и слегка попахивал какой-то гнильцой. А стоило чуть забыться, как перед глазами начинал вращаться калейдоскоп фантастических образов прошедшей ночи. Впрочем, ночь еще не прошла и никак не проходила, она тянулась и тянулась, и остановить этот калейдоскоп нельзя было ничем. С горя Габи принялась решать свои финансовые проблемы - а нельзя ли при помощи полученных от Мики шальных денег устроить свою жизнь без изучения правил наведения чистоты на вилле Маргарита?

Но, к сожалению, дебит никак не сходился с кредитом, и бульдо не сходилось с сальдо, а только рифмовалось с бульдогом, не склонным размыкать челюсти до самого смертного часа.

На этой трагической ноте бессонница все же разомкнула челюсти и отпустила Габи, однако мощный телефонный звонок тут же вернул ее к проклятой реальности. Она сунула голову под подушку и решила стоически переждать несмолкающий звон, твердо уверенная, что он адресован не ей. Но переждать его оказалось не просто - если он и замолкал на пару секунд, то только для того, чтобы начаться с начала.

Наконец, из спальни выскочила встрепанная Инна и схватила трубку, из которой в комнату ворвался отчаянный женский визг, не на много децибеллов ниже телефонного перезвона. Инна слушала молча, время от времени выдавливая из себя ивритское "да". Глянув на часы, Габи убедилась, что нет еще и семи утра, - значит, звонок был по поводу Светки.

"Да, да, да", - монотонно кивала в трубку Инна, с каждым повтором уменьшая шансы Габи на возвращение в сладкие объятия Морфея. В конце концов, она вскочила и принялась лихорадочно одеваться. С нее на сегодня хватит - к черту Светкины проблемы, к черту Иннино гостеприимство, только бы поскорей удрать отсюда в пустую Зойкину квартиру и провалиться в долгий-долгий беспамятный сон.

Свободной от трубки рукой Инна делала ей отчаянные знаки - мол, не уходи, не бросай меня Светке на съедение, но Габи не поддалась подступающей к горлу жалости. Смирившись, Инна прикрыла трубку рукой и прошептала: "Позвони мне", но Габи отрицательно покачала головой. "Напиши куда, я позвоню сама", - взмолилась Инна и Габи набросала номер Зойкиного телефона на бумажной салфетке, обильно орошенной не вполне подсохшими с ночи Светкиными слезами.

В Зойкиной квартире и впрямь было тихо, зато невыносимо жарко, а кондиционер включать было строго-настрого запрещено: бережливый Гриша счета на электричество проверял не менее тщательно, чем телефонные. И тут на Габи снизошло озарение - даже дотошный Гриша не сможет обнаружить, что в его отсутствие несколько часов работал кондиционер, ведь в счетах электрокомпании не пояляются строчки с датой включения прибора! Окрыленная этой мыслью она дождалась, пока из кондиционера хлынул в комнату поток холодного воздуха, и побежала отключать телефон, чтобы предотвратить неизбежный Иннин звонок. Обеспечив себе покой и благодать, она со счастливым стоном рухнула в Зойкину супружескую постель.

Разбудил ее пронизывающий до костей холод. Пока она спала, разъярившийся кондиционер откачал из спальни весь накопленный за десять дней запас тепла и солнечного света. "Неужто я целый день проспала?" - вглядываясь в заоконую тьму, не поверила Габи, и сдуру включила телефон. И напрасно - он тут же требовательно зазвонил, истомивишсь, как видно, многочасовым вынужденным молчанием. Из трубки на Габи выплеснулись Иннины невразумительные рыдания:

"Куда ты делась? Почему ты целую вечность не отвечаешь? Я думала, я с ума сойду, а тебя все нет и нет! Она обвиняет во всем меня! Она говорит, я воспитала настоящую секс-бомбу! Какое извращенное сознание надо иметь, чтобы назвать секс-бомбой мою двенадцатилетнюю задрыгу с костлявыми ключицами! Она якобы этих ребят намеренно дразнила - трогала их за разные места и рассказывала похабные истории! Ты можешь вообразить Светку в роли соблазнительницы?"

Габи на секунду припомнила вихлястую Светкину походочку и ее полуприкрытый глаз, подглядывающий сквозь ресницы за потерявшей голову матерью:

"И еще как могу! Жалко только, что ты не пошла в нее!"

"Ну, знаешь! - обиделась Инна. - И это говоришь ты, ты, с твоими-то замашками!"

Отделаться от Инны было непросто, но в конце концов Габи удалось повесить трубку, чтобы тут же немедленно отключиться - ясно было, что Инна теперь не оставит ее в покое ни ночью, ни днем.

Отключенный телефон помог Габи спокойно скоротать оставшиеся два дня. Отключенный телефон и море. Первый день она провела на пляже, непрерывно удивляясь собственой тупости - как она умудрилась прожить столько лет в Тель-Авиве, пренебрегая этим мощным источником утешения? Провалявшись до заката на горячем песке у самого края бирюзовой пенистой кромки, она забылась настолько, что ни разу не прокрутила в уме кинопленку с Дунским, втаптывающим увядшие розы в мокрый пол их ушедшей в небытие квартиры. А ведь до сих пор память об этой прощальной картине торчала в ее сердце саднящим розовым шипом.

В надежде на продление блаженства она назавтра снова отправилась на пляж. Спускаясь к морю по извилистой дорожке, сбегающей вниз по крутому склону от парадного подъезда отеля "Хилтон", она увидела у подножия холма высокую фигуру в черном, патетически вздымающую руки к небу. Фигура то ли пела, то ли читала проповедь обтекающей ее пестрой толпе купальщиков, ветер подхватывал обрывки слов и уносил в море. Однако музыка ее неразборчивой речи наверняка не была ивритской.

И точно, - подойдя ближе, Габи явно распознала родные интонации, а вслед за ними и слова, в каком-то смысле, тоже родные, во всяком случае, знакомые до боли.

Интонации были страстные, голос женский, пророческий:

"Какая жидовня наглая прет! Вы только поглядите на эти наглые жидовские морды! Но ничего, долго им тут ходить не придется, скоро всем им придет конец"

"Сейчас этой дылде кто-нибудь вмажет!" - злорадно подумала Габи, но жидовские морды равнодушно проходили мимо, не проявляя никакого беспокойства по поводу обещанного им скорого конца. Габи тоже последовала их примеру и пристроилась на расстеленном у самого моря полотенце так далеко от пророчицы, чтобы не видеть ни ее распатланных рыжих косм, ни ее развевающихся черных одежд.

Однако забыть ее не удавалось и вчерашнее душевное спокойствие было нарушено. Опять полезли в голову грустные мысли и ненужные воспоминания, а вслед за ними в душу закрался страх перед будущим. Что ждет ее на вилле Маргарита, которой она вдруг так очаровалась ни с того ни с сего? Откуда взялась эта совершенно незнакомая Тамара, втравившая ее в столь сомнительную аферу? Кто она - баба Яга или добрая фея?

Габи прищурилась и посмотрела на себя со стороны - это было уникальное зрелище: она в фартуке и резиновых перчатках драит шваброй пол белоснежной кухни на вилле Маргарита! В прошлой жизни Габи ненавидела резиновые перчатки и по мере сил уклонялась от необходимости протирать пол шваброй, зато теперь это станет ее ежедневной обязанностью. И главной радостью, потому что других радостей не предвидится. Можно, конечно, попробовать вскружить голову отбывающему в лучший мир элегантному Иоси, но, честно говоря, радости в этом не будет никакой, одни неприятности.

Отчаявшись исправить испорченное вконец настроение, Габи попыталась найти утешение в море, но и море сегодня уже не было таким ласковым, как вчера. Оно бурлило и вскипало у ног мутными беспорядочными волнами, которые, откатываясь, подхватывали ее снизу под щиколотки и тащили в опасную глубину. Стряхнув набрызганный на нее волнами песок, Габи решительно свернула полотенце и направилась домой. Если тайком одолженную ей чужую квартиру можно было считать домом.

Перебираться к замученной Светкой Инне не хотелось до слез - теперь три дня подряд придется быть арбитром в их затянувшейся игре в "дочки-матери". С самого светкиного рождения комплект Инна-Светка был полон высокого драматизма, а Габи что-то устала от драматических событий. Их накопилось слишком много на такой короткий отрезок времени. Однако больше невозможно было уклоняться от выхода на связь с Инной, пришла пора включить телефон, который зверещал немедленно, словно только того и ждал.

С содроганием поднимая трубку, Габи почти ожидала, что из нее собственной персоной выскочит потерявшая терпение Инна.

"Куда ты подевалась, племяшка?" - произнес незнакомый, вовсе не Иннин голос.

"Какая я вам к черту племяшка?" - чуть не вырвалось у Габи, но она во-время догадалась, что звонит Тамара. На целых три дня раньше - с чего бы это?

"Собирай-ка вещички и вали сюда", - скомандовала Тамара по-командирски.

"Как, прямо сейчас?" - оторопела Габи.

"Можно завтра, но только рано-раненько, с первым автобусом, ладно?"

"А в чем дело? Случилось что-нибудь?"

"Да нет, ничего особенного - просто Иоси вбил себе в голову, что ты за один день не постигнешь всех премудростей нашего быта. Он требует, чтобы я начала обучать тебя загодя. Особенно волнует его процедура подачи ему завтрака - это у нас настоящая церемония. Так что приезжай овладевать".

"Ого! Значит Иоси все же клюнул на мои ножки, - пропела Габи, закончив разговор. - Интересный сюжет может получиться!"

Как только спала дневная жара, она отправилась в ближайшую телефонную будку - обрадоватьть Инну, что жить у нее не будет. Но Инна нисколько не обрадовалась, а скорей огорчилась и попыталась прямо по телефону развернуть перед Габи полный веер своих материнских проблем, однако Габи не далась. "У меня карточка кончается", - сурово обрвала она Иннины излияния и, преодолевая внезапно нахлынувшую сонливость, поплелась к Зойкиному дому.

Уже совсем стемнело, улица была тиха и безлюдна. Вдруг Габи услышала за спиной быстрые шаги - ее догонял кто-то хриплый, непрерывно кричавший ивритскую брань в переносной телефончик. Перед самым входом в Зойкин дом владелец хриплого голоса ловким маневром обогнал Габи и заметался перед нею по тротуару, преграждая путь. На миг отодвинув телефон от уха, он простер к ней руки:

"Ну где, где скажи на милость, человек может здесь пописать? Я сейчас с ума сойду или уписаюсь!" - выкрикнул он, явно рассчитывая на помощь и сочувствие.

Габи шарахнулась от него и начала лихорадочно нажимать на кнопку интеркома. Дверь загудела, Габи вбежала в неосвещенный подъезд, хриплый страдалец ворвался вслед за ней. Содрогаясь от ужаса, Габи миновала открытую кабинку лифта - оказаться с ним наедине в замкнутом пространстве? Нет уж, спасибо! Габи помчалась вверх по лестнице, опасаясь погони. Но хриплый мужик за ней не последовал - через секунду подъезд огласился звоном падающей на каменный пол мощной струи.

"Ну вот, приземлилась благополучно, - вздохнула она с облегчением, запирая за собой дверь. - Теперь пора собирать монатки и стирать следы своего незаконного присутствия. А завтра мы займемся беднягой Иоси".

Монатки собрать было несложно, Габи ведь почти не распаковывала чемоданы. Раньше возникала проблема с их доставкой, но случайный заработок на русском романсе дал ей возможность по-барски довезти их до виллы на такси как раз во время, чтобы приступить к освоению церемонии завтрака. Церемония оказалась вовсе не простой, так как состояла в основном не из приема пищи, а из приема лекарств.

"Запоминай, - распорядилась Тамара и выложила на стол квадратный альбом, похожий на кляссер собирателя марок. Альбом оказался плоской коробкой, разделенной на квадратные гнезда, заполненные таблетками всевозможных форм и цветов.

"Значит, так. Перед грейпфрутовым соком - две зеленых и одну розовую, потом десять минут подождать и подать четыре маслины и пол-питы, подсушенной в тостере. Во время еды десять капель этой коричневой микстуры, растворенных в рюмке теплой воды, и желтую капсулу..."

Тут Габи отключилась - она слышала голос Тамары, но не понимала ни слова. Иногда отдельные обрывки прорывались в ее затуманенный мозг, в невообразимых сочетаниях:

"... после анализа мочи стакан молока... на кончик языка...из пипетки на лимон...без сахара...и две красных"

Голова закружилась, и кляссер с таблетками поплыл перед глазами, качаясь на невидимых волнах. Господи, как можно все это запомнить, не перепутать и подать в нужное время в правильном порядке? А вдруг она отравит этого замечательного Иоси? Заметив ее испуг, чуткая Тамара сама испугалась и зачастила стремительной скороговоркой:

"Да ты не бойся - мы сейчас все в точности запишем. Это ведь не сложно, запишешь, запомнишь и привыкнешь".

Сомневаясь, что она привыкнет к лекарствам, Габи несомненно уже начала привыкать к Тамариным скороговоркам, напоминающим цыганские заговоры от превратностей судьбы. В этом деле главное - говорить быстро-быстро, чтобы не дать себя перебить и не порвать гипнотическую паутину, в которой все больше и больше запутывается собеседник.

А Тамара все говорила и говорила, пока средство не сработало - на Габи вдруг снизошло заоблачное спокойствие, и пестрый хоровод таблеток выстроился в стройные разумные ряды, поддаюшиеся простой житейской логике. Все очень просто - желтые с красными, синие с зелеными, потом микстура, десять капель в рюмке теплой воды, потом четыре маслины и пол-питы, подсушенной в тостере, и т.д. и т.п.

И нечего пугаться - во всяком случае не ей, за неделю зазубривавшей наизусть роли Антигоны и Жанны д'Арк.

Тамара уехала, в рекордный срок обучив Габи хитрой профессии прислуги, и все пошло, как по маслу, - желтые таблетки не путались ни с красными, ни с синими, пол-питы подсушивались в точности как надо, число маслин в баночке всегда оказвалось кратным четырем, и даже анализ мочи на сахар давал вполне приемлемые результаты. Вот только идея соблазнения Иоси явно не срабатывала,- несмотря на все старания Габи, взгляд его скользил по ее прелестям с приязнью, но без мужского интереса. Может быть, он и вправду серьезно болен?

Габи проникалась к нему все большей и большей симпатией, но не позволяла ей скатиться до жалости - ее с детства учили, что жалость - эмоция отрицательная и разрушает нервную систему субъекта жалости без всякой пользы для ее объекта. Закалив таким образом сердце и душу, она решила бессердечно и бездушно выполнять свои обязанности. Все шло как бы складно, если бы очень скоро не обнаружилось, что рутинная обыденность этой хорошо налаженной жизни начинает сводить Габи с ума.

Время словно остановилось и потеряло смысл: один день однообразно сменял другой, ничем от него не отличаясь, и ничего не маячило впереди, ни горького, ни сладкого. Габи даже показалось, что она потихоньку обрастает ленивым жирком, хотя весы в туалетной комнате Беллы, на которые она взбиралась каждый день во время уборки, этого не подтверждали. Ей начали сниться гнетущие сны - чаще всего она превращалась в ог ромную пеструю муху, и в тщетной попытке вырваться наружу с тихим жужжанием билась о стекла стрельчатых окон оранжереи. Это было тягостно и неумно - там, снаружи, итти ей было некуда и никто ее не ждал.

Иногда в свой обеденный перерыв, распластавшись на красном ковре под сенью тропических деревьев, Габи играла с мыслью позвонить Инне, но осуществить это желание ей мешало странное безволие, сковывающее все ее движения и помыслы. Она протягивала руку к телефонной трубке, но рука повисала в воздухе, так и не дотянувшись. Что она могла рассказать о своем бессмысленном существовании? Чем могла помочь Инне в ее безнадежной борьбе со Светкой? Она ничего не хотела и ничего не могла. Дни и недели вяло переливались друг в друга, ничем не отмеченные, но зато ничем и не омраченные.

Однажды Белла бросила ей впопыхах - Белла вечно куда-то спешила и все делала впопыхах:

"Сегодня мы ужинаем в оранжерее - у нас будет гость".

И, цокая каблучками, ускакала по гранитной дорожке к поджидающему ее "Мерседесу". А Габи, как открыла рот для вопроса, с чего вдруг гость и кто такой, так и осталась стоять на пороге с открытым ртом. С тех пор, как она заняла на вилле Маргарита малопочетное место домоправительницы за все услуги, здесь ни разу не принимали гостей. Белла как-то всердцах объяснила, что суеверные еврейские интеллигенты, составлявшие раньше круг их друзей, узнав о болезни Иоси, в ужасе шарахнулись от них.

"Столько было людей вокруг и в один миг никого не осталось. Они вообразили, что несчастье заразительно", - печально заключила она.

И вдруг кто-то из них решился явиться к ужину? Чтобы узнать, что заставило этого отважного, свободного от предрассудков героя нарушить общественный заговор, Габи отправилась к Иоси. В редкие хорошие минуты Иоси любил посудачить с ней о театральных делах и о культурных особенностях русской общины. Белла их болтовню не очень одобряла, и они норовили уединиться в кабинете Иоси, когда ее не было дома. Габи на всякий случай делала вид, что вытирает пыль, а Иоси делал вид, что принимает лекарства, что было почти правдой.

Габи выложила на блюдечко две красных таблетки и желтую капсулу, уселась по-турецки на полу у ног Иоси и приготовилась слушать - он любил подавать свои байки, как маленькие драмы. Иоси долго молчал, она его не торопила, она уже знала эту его манеру предварять молчанием свои цветастые новеллы.

"Нас было трое, Марек, Роза и я, - начал он тихо, - в том аду, о котором я не буду тебе рассказывать, о нем все давно уже рассказано. Нам было по четырнадцать, нам очень хотелось жить, и мы сумели выжить. Я не стану рассказывать, как нам это удалось, но много лет после того, уже здесь, в Палестине, нас каждую ночь преследовали кошмары, свои у каждого, но только нам троим понятные. И конечно мы оба, и я, и Марек, были влюблены в Розу, а она...? Она была влюблена в себя и наслаждалась своей властью над нами. Это были ужасные годы - война, безработица, скудость быта, ты можешь представить нашу жару без кондиционеров? От этой жары можно было сойти с ума. И Роза сошла с ума - она выбрала меня. Ничего хорошего из этого не вышло, через пару лет она образумилась и ушла от меня к Мареку. Самое удивительное, что все это время мы оставались друзьями. Роза, значит, ушла к Мареку, и много лет они выглядели счастливой идеальной парой, вот только детей у них не было. Мы попрежнему были близки и часто встречались, пока вдруг в Марека не вселился бес - он начал ревновать Розу ко мне, а меня к Розе. Кончилось тем, что он увез ее в Америку, от греха подальше. Для нас для всех это было крушение идеалов - ведь после Аушвица мы поклялись никогда не жить из милости гоев".

Если бы эти плакатные слова произнес кто-то другой, Габи бы поморщилась, но в устах Иоси они звучали искренне и просто. Была в нем естественная элегантность польского офицера, который, как известно, денег не берет. Бабушка Габи во время второй мировой войны крутила роман с таким польским офицером из евреев, и считала этот роман самым светлым приключением в своей жизни. Габи с трудом удержалась от смеха, вспомнив рассказ бабушки о том, как влюбленный польский офицер, испуганный ее бледностью после бессонной ночи, обеспокоенно воскликнул: "Цо пани така блядна?". Иоси истолковал ее смех по-своему:

"Ты напрасно смеешься - в наше время у людей были идеалы, не то, что сейчас. Ради этих идеалов мы вынесли все - войны, безработицу, скудость быта, террор. А Марек сплоховал, он сломался из-за ревности, совсем потерял разум и увез от меня Розу. Зато там, в Америке, они на старости лет родили сына, Эрни, - красивого американского мальчика с голубыми глазами, совсем как у Розы. Очень балованного мальчика - ты представляешь, как тряслись над ним престарелые родители, совсем было потерявшие надежду на продолжение рода? Да и мальчик получился что надо, настоящий покоритель сердец - вот сегодня сама увидишь!"

"Значит, сегодня он будет у нас обедать?" - ахнула Габи, и представила себе кудрявого американского мальчика у них в столовой, за необитаемым стеклянным столом, бесполезно опирающимся на крылатые фигуры. Если ради этого покорителя сердец Белла решилась нарушить раз навсегда заведенный обеденный ритуал, то и ей, Габи, пора стряхнуть с себя пыль затянувшейся депрессии. И поспешно покинув Иоси с его таблетками, она бросилась в свою комнату, - прихорашиваться.

Первым делом она вымыла голову, чуть подсветлила кончики волос и принялась создавать прическу, сама себе удивляясь, - что на нее нашло? После двух месяцев сонного равнодушия к жизни, ей вдруг горячо захотелось обольстить этого незнакомого балованного мальчика с голубыми глазами, чуждого всему, что было ей дорого. Именно эта его чуждость делала задачу его обольщения особенно увлекательной.

А задача была непростой изначально - как ухитриться одеться одновременно соблазнительно и неприметно? Нелепо расфуфыриться в вечернее платье - ведь она не гостья, а прислуга, и одета должна быть, как подобает прислуге. Может, соорудить кокетливый костюм горничной из эротического фильма - коротенькая юбочка с кружевным фартучком над голыми коленками и белая кружевная наколка в золотистых кудрях? Увы, из всего этого набора у нее нашлась только короткая юбочка и золотистые кудри.

Не просить же у Беллы фартучек и наколку? Тем более, неясно, как Белла относится к сегодняшнему, нежданному гостю - может, ревнует?

В этот момент Белла заявилась к Габи собственой персоной, извиняясь, что тревожит ее в час положенного ей по праву законного перерыва. Но что поделаешь, сегодня такой особый день, - они ведь гостей уже больше года не принимали. Да и гость сегодня особый - "тебе ведь Иоси уже все о нем рассказал?".

Габи перехватила пытливый взгляд Беллы и заколебалась - признаваться или нет? Может, Белла ее проверяет? Черт ее знает, кого к кому она ревнует, не лучше ли играть в несознанку? И она подняла на хозяйку невинные, как после химчистки, глаза:

"Так, между прочим, намекнул, что приезжает сын ваших американских друзей".

"Намекнул, говоришь", - неопределенно хмыкнула Белла по пути на кухню. Габи пошла, было, за ней, но Белла в кухню ее не впустила:

"Иди в столовую и накрывай на стол!".

"А как накрывать?"

"Как обычно."

"А как обычно? - не унималась Габи. - Вы при мне ни разу гостей не принимали".

"Ничего, справишься, - утешила Белла, - ты девушка интеллигентная".

И скрылась в зелени арки, скрывающей вход в кухню. Удивительная женщина! Имеет такие деньги и обожает стряпать! Габи терпеть не могла кухонные утехи. Первое, что она бы сделала, если б на нее свалилось нежданное богатство, - наняла бы кухарку. А чудачка-Белла добровольно на часы запирается в своем беломраморном храме чревоугодия, чтобы священодействовать у плиты, создавая маленькие шедевры, притом, что меню бедняги Иоси страшно ограничено болезнью. Что ж, будем считать, что это ее форма творчества, которая ничуть не хуже всякой другой. Хотя обидно видеть, как изготовленные тобой шедевры исчезают на глазах, размолотые зубами восхищенных поклонников твоего таланта.

"А результаты твоего творчества куда исчезают?" -урезонила себя Габи, принимаясь за сервировку стола. Столько вилок, вилочек, ножиков, ножей, - черт их знает, какие по правую руку от тарелки, какие по левую? Да и тарелок тоже без числа, от огромных, как колеса, до крохотных, как линзы очков. Не успела Габи расположить в разумном порядке строй рюмок, рюмочек и бокалов вокруг сверкающих пирамид тарелок, как Белла стремглав вылетела из-за белой двери в ореоле пьянящих кухонных ароматов - чего там только не было: лук, чеснок, перец, сельдерей, мята, кинза и еще какие-то неведомые приправы! На Белле не было кружевного чепчика, но ее белый кружевной фартучек был точно такой, о каком сегодня мечтала Габи. Без всякой жалости к нежным кружевам, вытирая об них руки, она закричала:

"Иди, отпирай ворота! Он подъезжает!"

И Габи побежала. Не поглядевшись в зеркало, не прифрантившись, она, как стояла, в синем в белый горошек сарафанчике с белой оборкой над загорелыми коленками, помчалась отпирать ворота. Вообще-то они отпирались с помощью укрепленного возле входной двери компьютера, но сегодня умный приборчик, как назло, забарахлил, а вызванный по телефону наладчик еще не пришел, и Габи пришлось собственноручно разводить в стороны тяжелые чугунные створки, чтобы впустить во двор белую "Субару".

Сидевший за рулем хоть и голубоглазый, но вовсе не мальчик, а вполне зрелый парень притормозил машину и, опустив стекло, предложил на чудовищном американском иврите:

"Хочешь тремп?"

Хоть ехать до гаража было недалеко, Габи и не подумала отказываться. Ее саму восхитило, как ей удалось синей в горошек бабочкой впорхнуть в кондиционированный уют "Субары" и грациозно приземлиться на пассажирском сиденье, предоставив на обозрение водителю свои обольстительные ножки. Что ножки у нее обольстительные, она в этот момент не сомневалась, и в этом был главный секрет ее обаяния, который никак не могла постигнуть бедная Инна.

Заводя машину в гараж, голубоглазый водитель попытался найти для Габи место на социальной карте хозяйской семьи:

"Разве у них есть дочка?".

Пока он втискивал "Субару" в узкую щель между "Мерседесом" Беллы и "Вольво" Иоси, Габи успела оглядеть себя в зеркальце заднего вида, и осталась довольна увиденным. Она выпорхнула из машины так же изящно, как впорхнула, и ответила непринужденно:

"Никакая я им не дочка. Меня зовут Габи, я у них - прислуга. А ты - Эрни?".

"Ничего себе, прислуга! - присвистнул Эрни. - Ты что, ничего лучше найти не могла?"

"А разве тут плохо?" - отпарировала Габи, вводя его в тропический сад под прицельный огонь пронзительного взгляда хозяйки.

"Я вижу, вы уже сговорились, - с каким-то непонятным торжеством констатировала Белла. - Иди, проводи Эрни в гостевую комнату и возвращайся готовить стол к ужину".

Напрасно Габи вообразила, что подготовку стола к ужину она уже завершила - Белла нашла в ее сервировке множество мелких недоделок и упущений. Кроме того, нужно было красиво расположить цветы в вазах, а вазы разбросать по столовой так непринужденно, словно они сами там выросли.

"Раньше для приема гостей я приглашала кейтеринг, - грустно сказала Белла. - Приезжали официанты в белых пиджаках, которые точно знали, какие вилки и ножи соответствуют друг другу, и в каком порядке расставлять бокалы. Не то, что теперь..."

"А теперь вилки, ножи и бокалы выстроены в том порядке, какой выбрала для них ты..." - мысленно дополнила Габи, и не нашла в своем сердце подлинного сочувствия горестям хозяйки. Ее больше занимали собственные горести, но и на них не было времени - оказывается, процедура сервировки стола только начиналась.

Правда, таскать из кухни приготовленные Беллой яства Габи не пришлось, для этой цели она выкатила из стеннного шкафа специальный столик на колесиках и принялась расставлять фарфоровые салатницы на сверкающей поверхности стола.

"Господи, а где же бокалы для супа?" - всплеснула руками Белла.

"Чего только богачи не придумают - бокалы для супа, тарелки для шмпанского и ножи для мороженого, - восхищалась Габи, дополняя сооруженную ею на столе коллекцию хрустальными тюльпанами на высоких ножках. - Интересно, какой суп достоин замутить чистоту этих девственных сосудов?".

Ответ на свой вопрос она получила только после того, как Иоси и Эрни отдали должное изысканному содержимому салатниц, - доля Иоси была мизерной, зато доля Эрни свелась к полному исчезновению всех салатов до единого.

"Боже, как вкусно!" - восклицал он, отправляя в рот очередную порцию. Рот у него был большой, подвижный, полный улыбок и крупных, очень белых зубов. Рот, предназначенный для поцелуев, но не предназначенный для Габи. Напрасно она наводила марафет и подсветляла кончики волос, ей в этом деле ничего не причиталось - она была никто, прислуга, служанка, невидимка. С чего она вообразила, что ей представится шанс обольстить красавчика Эрни? Она даже чуть было не сервировала стол на четыре персоны - ей на миг почудилось, что ее тоже примут в компанию и допустят к общему разговору, который она могла бы поддерживать не хуже остальных.

Разливая серебряным половником прозрачный зеленый суп, в котором ломтики дыни дружно уживались с мелко наструганными огурчиками, Габи с трудом сдерживала слезы. Во-первых, очень хотелось есть, а во-вторых с каждой переменой блюд все невыносимей становилось молча уносить грязную посуду, менять тарелки и перекладывать с места на место бесчисленные вилки и вилочки. В результате она начала делать это так неловко, что Иоси, перехватив сердитый взгляд жены, почувствовал необходимость смягчить ее гнев и извиниться перед Эрни за профнепригодность прислуги.

"Ты уж прости нашу Габи, вообще-то она профессиональная актриса и в нашем доме служит не столько официанткой, сколько исполнительницей роли официантки".

Кровь бросилась Габи в голову и она сдерзила:

"Показывая этим, что она не такая уж хорошая актриса, раз роль официантки исполняет плохо",

Эрни пришел в восторг от ее дерзости и захохотал:

"Ты что, проходишь тут практику?"

Для сохранения самоуважения можно было бы притвориться, но Габи предпочла сказать правду:

"Да нет, просто зарабатываю на кусок хлеба"

"Пора подавать кофе", - напомнила Белла, беспощадно отправляя Габи на кухню. Она ушла, глотая слезы, не заметив, что Эрни последовал за ней, словно только того и ждал. Остановить его Белла не могла, в ее подчинении была только Габи, лишь ею она могла командовать. Подчиняясь ее команде, Габи принялась выставлять на передвижной столик лимонный торт и парадный кофейный сервиз, и вздрогнула от неожиданности, когда голос Эрни полюбопытствовал у нее за спиной:

"Ты что, потеряла работу?" -

"Не то, чтобы совсем потеряла, просто сейчас каникулы, а у меня почасовка в киношколе и никакой зарплаты" - не оборачиваясь пояснила Габи, не желая, чтобы он увидел слезы на ее ресницах.

"В киношколе Цвийки Городецкого?".

Тут Габи пришлось обернуться:

"Ты знаешь Цвийку?"

"Школу знаю. Я когда-то пытался туда поступить, но провалился".

"Ты хотел стать актером?

"Нет, музыкальным оформителем".

"Так ты музыкант?".

"Из моей музыки ничего не вышло. Переболел и поступил на юридический".

В дверях появилась Белла:

"Ну, где же кофе?".

Однако придраться ей было не к чему - разговаривая с Эрни, Габи успела не только расставить сервиз, но и налить кофе в кофейник. Она уже двинулась к выходу, как Эрни вдруг вытащил из серванта еще один прибор и ловко поставил на столик между молочником и сахарницей.

"А мы пригласим Габи пить с нами кофе, правда, Белла? Не все же ей играть роль официантки!"

Как не хотелось Белле соглашаться! Но и отказать Эрни она не решилась, так что Габи нежданно-негаданно приземлилась за хозяйским столом между Эрни и Иоси, который исподтишка заговорщически ей подмигнул.

Первый глоток кофе бомбой взорвался в ее голодном желудке, и только вторым куском божественного торта ей удалось слегка пригасить вспыхнувший у нее под сердцем пожар. А вот пожар, вспыхнувший в сердце, нельзя было бы загасить даже при помощи красного огнетушителя, уродующего белоснежную стенку кухни, - у нее не осталось сомнений, что Эрни ею интересуется! Она особенно утвердилась в этой мысли после третьей рюмочки божественного кофейного ликера, от которого голова ее окончательно пошла большими кругами.

"Божественным" и торт, и коньяк назвал Эрни, и, судя по количеству поглощенного им продукта, он сделал это совершенно искренне. Когда ликер вскружил ему голову окончательно, он выскочил из-за стола и открыл красный рояль, много месяцев мирно дремавший в забвении. Пальцы Эрни проворно забегали по клавишам:

"А сейчас мы устроим концерт в честь нашей божественной кулинарки! - пропел он довольно приятным баритоном. - Что бы такое придумать, достойное пира, которым вы, божественная Белла, порадовали сегодня не только желудки, но и сердца всех участников!".

Он задумался, нежно перебирая клавиши, но уже через секунду радостно тряхнул каштановыми кудрями:

"Мы с Габи предлагаем нашим дорогим хозяевам вечер русского романса!".

"При чем тут я?", - испуганно ахнула Габи.

"Ведь ты же русская, правда - русская? Я сразу понял по акценту. Русская актриса не может не петь русские романсы!".

"Тогда при чем тут ты?" - невежливо вырвалось у Габи.

"Меня двенадцать лет учила музыке русская учительница Татиана. О, как божественно исполняли мы с нею русские романсы!".

Слово "божественно", видно, прочно заполонило в этот вечер все чувства Эрни. И не дожидаясь согласия Габи он запел под собственный, хоть и не божественный, но весьма искусный аккомпанимент:

"Ездили на трьойке с бюбенсами,

а вдалье сияли огонки!"

Звуки музыки вихрем сдули Габи со стула, недаром ведь Инна убедила ее, что голос у нее эротический.

"Как бы мне, соколики, за вами,

Душу б мне развеять от тоски!"

"Дорьогой длынною и ночью люнною!" - очень складно подхватил ее тональность Эрни, и пошло-покатилось их музыкальное соитие. Пока не докатилось до невыносимого по сладости и тоске, проклятого незабываемого:

"Отцвели уж давно хризантемы в саду,

А любовь все жива, все жива!".

Никогда, никогда Габи не пела с такой полной отдачей! И поставив последнюю точку, она неожиданно для себя разрыдалась - от пережитого восторга и пережитого унижения, от голода и от жалости к себе. Она упала лицом на сверкающую красным лаком крышку рояля, обильно орошая ее непрошеными слезами. На миг все замерли от испуга и смущения.

Первой пришла в себя Белла, разом поставив все точки над всеми "и":

"Концерт окончен, - трезво сказала она. - Спасибо исполнителям, но Иоси устал и ему пора ложиться спать. Эрни, ты наверно хочешь поболтать с Иоси перед сном?".

И они удалились дружной тройкой привилегированных, оставив позади истинную картину на месте иллюзии - усталую служанку у разоренного обеденного стола вместо обворожительной исполнительницы русских романсов у раскрытого рояля. Служанка закрыла рояль и принялась сортировать грязную посуду, удивляясь несметному количеству тарелок и вилок, которое три человека умудрились испачкать за один вечер.

Однако даже самой утомительной работе когда-нибудь приходит конец. Габи загрузила посудомоечную машину, вытерла стол и, оставив пылесосание на завтра, отправилась в душ. Стоя под горячей струей, она вновь и вновь переживала несовместимые подробности прошедшего дня, как вдруг сквозь дождевой шум падающей воды ей послышался какой-то мерный звук, похожий на дробный перестук колес железнодорожного вагона.

Она выключила воду и прислушалась - кто-то с завидной настойчивостью дергал дверь ванной. Кто бы это мог быть в такой поздний час? Наверняка не Иоси, вряд ли Белла, оставался только Эрни. Эрни - в такой поздний час?

Габи выскочила из ванны, крикнула "Минутку!" и бросилась к зеркалу: волосы, слава Богу, в порядке, лицо тоже - погруженная в свои переживания она забыла смыть косметику. Или она подсознательно ожидала этого ночного стука в дверь? Если да, то почему не подумала, как одеться? Не напяливать же весь дамский арсенал, а поверх него пропотевший за трудовой вечер синий сарафанчик в горошек!

Закручивая вокруг своего мокрого тела подаренное недавно Беллой махровое полотенце, Габи лихорадочно решала, как ей поступить, если Эрни и впрямь.... Что - впрямь? Ясно, что, - то, за чем он явился в такой поздний час. Как ей в этом случае быть - уступить или оскорбиться? Уступить было соблазнительно, но как-то боязно - мама с детства внушила ей избегать уступок с первой встречи. Но и оскорбляться вроде бы было не из-за чего - разве не она сама подала Эрни повод своим залихватским пением?

Так и не зная, как она поступит, Габи слегка приоткрыла дверь и тут же разочарованно отступила назад, во влажный уют ванной - с чего она вообразила, что Эрни явился ее соблазнять? Ничего такого он не замышлял, одет был в пиджак и вертел на пальце кольцо с ключами от машины. Наверное, хочет получить ключ от дома, чтобы никого не будить по возвращении. Она не сумела сдержать обиду и спросила сухо:

"Ты знаешь, который час?".

"Какая разница? Быстро одевайся и поедем в Яффо!"

Ничего не понимая, Габи уставилась на него так, будто он заговорил по-китайски:

"В Яффо? В такой час?".

Где-то в глубине души вспыхнуло ликующее: "Не так все плохо, раз с собой зовет!"

А Эрни нетерпеливо тянул ее за руку:

"Скорей, иди одевайся, а не то опоздаем!"

Уже сдаваясь, но упираясь для виду,

Габи все же спросила на бегу:

"Куда опоздаем?"

"По дороге расскажу. Торопись!" - Эрни почти втолкнул ее в комнату, но сам за ней не вошел, а скромно остался в коридоре.

Даже сквозь дверь чувствуя его нетерпение, Габи поспешно натянула белое кружевное платье на атласной подкладке, которое надевала только в исключительных случаях. Но сегодня ведь случай был исключительный, не так ли? К тому же платье, хоть и кружевное, сшито было так ловко, что можно было обойтись без нательной арматуры, без которой она и обошлась.

Уже за воротами, пристегиваясь ремнем к пассажирскому сиденью, она повторила свой вопрос:

"Куда же мы опоздываем?"

Эрни ответил вопросом на вопрос:

"Надеюсь, ты знаешь, как выбраться из этого чертова лабиринта?"

"Не то, чтобы я часто выезжала отсюда на машине, я все больше на автобусе. Сейчас сверни направо, и скажи, наконец, куда мы едем".

"Мы едем на концерт Зары. Ты когда-нибудь слышала, как Зара поет?"

"А кто это?"

"Как, ты ничего не знаешь о Заре? Чем вы там занимаетесь, в своей киношколе?"

Габи пожала плечами - знакомство со звездами яффских ночных клубов в программу киношколы не входило. Она лично посвящала там в тайны постановки голоса заносчивых молодых режиссеров, каждый из которых считал себя гением и в гробу видел искусство постановки голоса вообще и изучение этого искусства в частности.

"Но Зара не просто яффская звезда, слава Зары докатилась даже до Нью-Йорка, - воскликнул Эрни, ловко выбираясь из головокружительного лабиринта Рамат-Ганских улиц. - Можно сказать, что я на этот раз приехал в Израиль специально, чтобы послушать пение Зары!".

"Жаль, что не я ставила ей голос", - вздохнула Габи.

"Не ей, а ему", - поправил ее Эрни.

"Как, ваша Зара - мужчина? Почему же у нее, то есть у него, такое женское имя?".

"Приедем - увидишь", - пообещал Эрни.

По сути они уже почти приехали - машина катила по приморскому проспекту, открывавшему вид на бесконечный песчаный пляж, окаймленный бесноватым прибоем Средиземного моря.

"Остановись тут на минутку, - попросила Габи, заметив свободную стоянку у тротуара. - Полюбуйся нашим морем! Оно всегда готово превратить любое мелкое волнение в ревущую пенистую бурю. За ним нужен глаз да глаз, как за всем Ближним Востоком".

"Скажи мне лучше, госпожа философка, ты была когда-нибудь в ночном клубе?" - засмеялся Эрни, заталкивая Габи обратно в машину.

"Почему ты спрашиваешь?" - насторожилась она.

"Моя любимая учительница Татиана утверждала, что в России ни о каких ночных клубах не могло быть и речи",

"В ее времена, конечно, так и было, но теперь там ночных клубов больше, чем дневных", - храбро отпарировала Габи, таким хитрым способом уклоняясь от ответа на вопрос. Потому что, по правде сказать, она никогда в жизни не была в ночном клубе, но сознаваться в этом не хотела. Ей почему-то вдруг показалось, что такое признание спустит ее вниз по социальной лестнице, на которой она до сих пор довольно ловко балансировала на одной ступеньке с Эрни.

Поэтому она постаралась придать своему лицу выражение полного безразличия, когда они, пройдя под стрельчатой каменной аркой, спустились по коленчатой гранитной лестнице и оказались в низком зале, напоминающем обшитую малиновым бархатом коробку для хранения драгоценностей. Все здесь было нарочитым и слишком шикарным - крохотные мраморные столики на витых золоченых ножках, окружающие их такие же витые золоченые стульчики и подобострастно извивающиеся официанты в малиновых фраках с золотыми пуговицами. Несмотря на шумные вздохи кондиционера, воздух в зале казался спертым и слишком душистым - Габи не сразу поняла, что кондиционер выдыхает не только холод, но и плотную струю приторного цветочного одеколона.

Они и впрямь примчались к самому началу - едва они вошли, распорядитель запер за ними дверь и плотно задернул поверх нее тяжелый плюшевый занавес. Зал был набит до отказа, свободных мест вокруг столиков не было, все стульчики были заняты. Краем глаза Габи заметила, как пара зеленых кредиток перекочевала из ладони Эрни в ладонь официанта, который через минуту принес крохотный столик с парой стульчиков и стал втискивать его в узкое пространство перед самой сценой. Сцена была на удивление большой для такого тесного зала, она простиралась от стены до стены напротив входной двери. Над нею опытный взгляд Габи приметил натянутую высоко под потолком цепочку разноцветных фонарей. Фонари не горели, и сцена была погружена в зыбкую полутьму, в глубине которой скрывался маленький оркестрик, притаившийся в дальнем углу. Публика состояла в основном из сидящих парами красиво одетых молодых людей, причем очень немногие из них были с девушками.

Не успели Габи с Эрни усесться, как оркестрик заиграл что-то томное и старомодное, похожее на танго двадцатых годов. После нескольких тактов по залу пробежал невнятный коллективный вздох, а по спине Габи пробежал легкий сквозняк. Она обернулась и увидела, как в малиновой стене распахнулась скрытая обоями дверь и из нее в зал впорхнула высокая женская фигура в сверкающем длинном платье и широкополой шляпе, почти скрывающей лицо. Зал грохнул аплодисментами, на миг заглушившими музыку.

Дверь закрылась, женщина в шляпе приветственно помахала рукой, и аплодисменты разом смолкли, музыка тоже. Стало очень тихо. В наступившей тишине женщина выдохнула в пространство дивной красоты аккорд, напоминающий скорее не человеческий голос, а отрывок из концерта скрипки с оркестром. Маленький оркестрик подхватил этот аккорд, разогнал его на вариации, и женщина запела чарующим контральто.

Она исполняла подлинное старое танго, хоть и незнакомое Габи, но как две капли воды похожее на любимые мелодии ее детства, хоть и не "Брызги шампанского", но какой-то французский их вариант, полный полночной истомы и брызг шампанского. Плавно покачивая бедрами в такт музыке, певица медленно скользила между столиками, направляясь к сцене, к которой вела крытая малиновым ковром короткая лесенка.

Взойдя на сцену, Зара поплыла по ней в ритме танго, но уже в роли мужчины, ведущего в объятиях даму. Контральто ее совершенно естественно сменилось мелодичным баритоном, столь же мужественным, сколь женственным было контральто, хотя длинные ноги в остроносых лодочках на шпильках по-прежнему оставались вызывающе женскими. Габи вдруг охватило странное чувство, будто она уже видела это шоу в другой жизни. Она закрыла глаза - сейчас, сию минуту она вспомнит, что это было! Но тут ладонь Эрни накрыла ее пальцы:

"Что ты будешь пить?"

Глаза пришлось открыть - над ее плечом вежливо порхал малиновый официант с блокнотом в руке. Габи отмахнулась - ничего она не хочет, она уже достаточно выпила сегодня.

"Придется себя заставить, - шепнул Эрни. - В ночном клубе каждый гость обязан заказать какой-нибудь напиток".

Ладно, гулять - так гулять, решила Габи и попросила официанта принести ей стопку финской водки. Тогда Эрни тоже заказал водку: "Почему бы и мне не попробовать?"

А Зара уже плыла по сцене, закинув назад голову и широко раскинув руки. Из горла ее опять вылетел чистейший звук скрипки и, вибрируя, повис в воздухе. Поднимаясь все выше и выше, он длился так долго, что у Габи заложило уши. Когда звук скрипки оборвался, в зале на миг стало мучительно тихо. Габи вздохнула с облегчением и залпом проглотила всю водку, не закусывая - недаром она прожгла свои лучшие годы за кулисами московких театров!

"Настоящая русская женщина!", - восхитился Эрни, пригубил свою стопку и поморщился: "Ну и мерзость!". Он отставил свою стопку и, кивком подозвав официанта, заказал порцию виски с содой. Не успел он ее выпить, как под потолком вспыхнули цветные фонари и оркестранты грянули фокстрот. Певица закружилась по сцене, мелко перебирая ногами, ажурная юбка ее взметнулась колоколом, открывая узкие щиколотки и сильные голенастые икры.

Не прекращая кружения, она сорвала с себя шляпу и бросила в зал, и хоть темные локоны закрыли ей лицо, Габи внезапно узнала ее по этому движению. Сомнений не оставалось - это была невеста из свадьбы в башне!

Габи ахнула так громко, что Эрни вздрогнул и положил руку ей на плечо:

"Что случилось? Тебе дурно?"

"Я ее знаю! Я с ней... Я пела на ее свадьбе!" - горячо зашептала Габи, пытаясь облегчить словами нарастающее в груди напряжение. Эрни ошарашено уставился на нее так, словно она секунду назад спустилась в этот зал на машине времени:

"О чем ты? На какой свадьбе?"

Габи начала было рассказывать ему про арфу, башню и дамский дуэт, но на них зашикали со всех сторон и ей пришлось замолчать. Вечер для нее был безнадежно испорчен. Чтоб хоть немного снять напряжение, она на одном дыхании глотнула всю недопитую водку Эрни. В голове у нее поплыло, уши заложило, и она отключилась. Ее не восхищали больше невероятные переходы голоса Зары от баритона до колоратурного сопрано, не завораживали мелькания ее длинных ног, уже не прикрытых платьем. Габи не заметила, куда девалось платье, и не слышала восторженного рева публики, хватающей налету разбрасываемые певицей сорванные с себя пелеринки, подвязки, трусики и чулки.

Иные картины лихорадочно мелькали у нее перед глазами, картины, которые она насильно затолкала тогда в дальние подвалы памяти. Она снова стояла рядом с Инной, прижимаясь спиной к холодному камню древней стены и, не веря собственным глазам, следила, как под экзотические звуки тройки с бубенцами невеста, томно извиваясь, заводит руки за спину и сбрасывает на пол бюстгальтер. Никаких грудей под ним нет - там, где должны были быть груди, темнеют плоские коричневые соски, окруженные завитками волос.

А невеста уже расстегивает крючки на юбке, которая белой пеной падает к ее ногам, открывая прозрачные кружевные трусики на стройных - не слишком ли стройных для девушки? - бедрах и тоненький золотой пояс с пристегнутыми чуть повыше колен ажурными чулками. Гибкими вращательными движениями бедер невеста начинает медленно-медленно спускать трусики вниз ...

На сцене полуобнаженная Зара делала то же самое - гибкими вращательными движениями бедер она медленно-медленно спускала вниз трусики. Взгляд ее скользнул по лицу Габи и застыл на миг, словно магнетически притянутый нахлынувшими на ту воспоминаниями. Длинные темные глаза в неправдоподобно мохнатых, скорей всего, наклеенных ресницах, сузились в напряжении, как будто искали в закромах памяти что-то забытое. И тут же расширились и закрылись - она вспомнила, конечно, вспомнила!

Чуть замедлив волнообразное качание бедер, Зара начала мелким зигзагом приближаться к Габи, не отрывая от нее горячего напряженного взгляда, в котором смешались испуг, угроза и мольба. А может, все это было просто игрой воображения, - чего человеку не почудится спьяну? Но нет - певица подходила все ближе и ближе, она уже почти нависала над Габи, словно хотела вонзить ей в лицо острые каблуки своих концертных туфель.

И тут Габи охватил леденящий ужас - сейчас случится что-то непоправимое! Голос разума прошептал невнятно - "ну что может случиться!". Взляд Зары пронзал Габи смертоносным лучом, и другой голос, подсознательный, уже не шептал, а вопил: "Когда случится, будет поздно! Беги отсюда поскорей!".

Габи вскочила и, бросив на ходу краткое: "Я ухожу!" стремительно помчалась к двери, ловко огибая тесно составленные столики. Эрни молча побежал за ней, не решаясь вопросами вызвать шквал неприязненных выпадов и угроз со стороны других гостей клуба. Толпа в зале была слишком накалена представлением, и не стоило ее раздражать.

Открыть входную дверь оказалось не просто - зачарованный зрелищем охранник никак не мог понять, почему Габи, откинув занавес, тянет на себя неподатливую дверную ручку. Этого не мог понять и Эрни, Яффской крепости.

"Куда ты? - попытался он остановить Габи, рвущуюся бежать невесть куда, только бы подальше отсюда. Но куда можно было бежать? Перед ними высилась глухая крепостная стена с кусочком звездного неба над ней, позади - здание клуба без единой светящейся точки, вправо и влево уходили невидимые во тьме переходы и лестницы. - Чего ты так испугалась?"

"Она меня узнала!" - пробормотала Габи, прижимаясь мокрой щекой к плечу Эрни.

"Зара узнала тебя? Ведь ты раньше о ней даже не слышала!" - не поверил Эрни.

"Но она меня слышала! Я три часа подряд пела ей русские романсы!".

"Ты пела - ЕЙ? Ну, ты даешь!"

"Именно - я ей, а не она мне. Причем я стояла так близко, что ее дыхание шевелило мне волосы. Вот только она - совсем не она!"

"Я вижу, у тебя совсем крыша поехала. Ни к чему тебе было пить столько водки! Пошли!".

Осторожно нащупывая путь, они двинулись сперва влево, потом вверх по каким-то бесконечным ступенькам, пока не пришли в тупик. Тогда они повернули обратно, спустились вниз по тем же ступенькам и направились вправо. Там тоже оказались ступеньки, которые вели вниз. Все это время,

пока они, оступаясь, брели в полной тьме по щербатым древним ступенькам, на внутренней стороне век Габи то и дело возникала непостижимая картина, не имеющая никаких корней в виденной только что реальности. На картине было изображено мертвое лицо Зары с широко открытыми длинными глазами в неправдоподобно мохнатых, скорей всего, наклеенных, ресницах. Глаза были каменно неподвижны, как никогда не бывают глаза у живых.

Видение исчезло только когда они вышли, наконец, на слабо озаренную площадку, напоминавшую дно колодца. В одном из верхних окон за розовой шторой горел свет, освещая каменные плиты и подвешенные вдоль стены горшки с цветущими кактусами. В дальнем углу площадки притаились новые ступеньки, на этот раз ведущие вверх. Эти ступеньки вывели их прямо к каменному бассейну с археологическими раскопками, откуда путь к машине был ясен и прост. Эрни взял Габи под руку:

"Ты вся дрожишь! Ты и вправду так испугалась?".

"Если б ты знал! Если б ты знал, что я видела! Я никогда никому не рассказывала, - хочешь, я расскажу тебе?".

"Валяй, рассказывай, - согласился Эрни с усмешкой, усаживая ее на пассажирское сиденье. - Только истинную правду, ладно?".

"Да у меня бы фантазии не хватило такое выдумать!"

И она начала с самого начала - про Инну, про арфу, про старинную турецкую башню без электричества.

"Я думаю, во всем этом была какая-то тайна. Зачем надо было устраивать свадьбу в таком странном месте и без единого гостя?".

"Но я еще не знаю, что на этой свадьбе произошло", - трезво отозвался Эрни, петляя и кружа в хитросплетении яффских улочек.

И Габи, очертя голову, бросилась в омут своих запретных воспоминаний. Оказалось, она видела почти все и помнит такие подробности, о которых даже не подозревала. Чем больше она рассказывала, тем больше увлекала своим рассказом Эрни, в результате чего он окончательно заблудился и остановил машину на какой-то темной площади, окруженной тенями неосвещенных домов, по виду не жилых.

"Мне тоже нужно слегка проветрить голову, - сообщил он, сбрасывая пиджак, - да и ноги затекли. Давай сядем на заднее сиденье, распрямимся и расслабимся".

Габи почему-то не сразу разгадала его замысел, а может быть, разгадала, но подсознательно скрыла это от себя самой. Она охотно пересела на заднее сиденье и, откинувшись на спинку, наткнулась на протянутую руку Эрни, который немедленно охватил ее плечи и погрузил кудрявую голову в ямочку у основания ее горла.

"Рассказывай, рассказывай, - прошептал он хрипло. - У тебя такой дивный голос и пахнешь ты одуряюще!".

Габи попыталась продолжить свое повествование, но едва она приступила к описанию немыслимых поз Зары и ее партнера на том красном диване, как почувствовала, что ее собственный партнер все равно ни слова не слышит, а только автоматически повторяет: "Рассказывай, рассказывай". А рука его при этом упорно пытается стянуть с нее белое кружевное платье на атласной подкладке, сшитое так ловко, что его можно носить без нательной арматуры, без которой Габи сегодня и обошлась.

Она не стала ему помогать, но и сопротивляться тоже не стала. Сердце ее закатилось куда-то вбок, от чего она вроде бы сомлела - так давно, так давно никто не срывал с нее одежды! Вообще в ее сбившейся набекрень жизни давным-давно не было ничего хорошего, ничего радующего душу, если не считать мелких побед над источенным смертельной болезнью Иоси.

Эрни тем временем отчаялся стянуть платье с ее плеч и начал куда более эффективно заголять ее снизу. Он очень быстро с восторгом обнаружил полное отсутствие нижнего белья под атласной подкладкой, складно скользящей вверх по ее бедрам. Пальцы у него оказались сильные и нежные, хорошо умеющие ласкать и гладить, и в конце концов Габи сама сорвала с себя надоевшее платье и позволила ему делать с нею все, что он хотел. Тем более, что она хотела того же - не меньше, а, пожалуй, даже больше.

Потом, обессиленная и легкая, почти невесомая, она сделала попытку натянуть на себя платье, но Эрни пресек эту попытку, выхватив у нее платье и закинув его на переднее сиденье.

"Куда ты спешишь? - прошептал он, притягивая Габи к себе. - Какой смысл надевать платье, чтобы тут же снять его снова?"

Она даже не взглянула, куда приземлилось платье, и они снова блаженно покатились в сладкое забытье, населенное искрами, мелкими всхлипами и внезапно вернувшейся к Габи радости жизни. Радость эта до краев наполняла ее, пока они искали дорогу домой в темном лабиринте улиц и переулков без единого прохожего. Ей было не жаль парадного кружевного платья, смятого и порванного в нескольких местах, ей было не жалко себя, бездомную и бесприютную, у нее все было хорошо, все было так, как надо!

Дома она открыла ворота и проследила, чтобы Эрни запер гараж, после чего они неслышно проскользнули внутрь спящей виллы и нежно поцеловались на прощанье.

"Ты прекрасная, прекрасная!" - выдохнул ей куда-то за ухо Эрни, прежде, чем бесшумно шагнуть на темную лестницу, ведущую на второй этаж.

Войдя к себе, Габи поспешно сдернула платье, швырнула его на пол, потом, как была, без ночной сорочки, рухнула на постель и погрузилась в счастливый сон. Давно она не спала так бездумно, так раскованно, без сновидений и ночных кошмаров. Спала так крепко, что чуть не проспала утреннюю трапезу Иоси. Она вскочила за пять минут до назначенного времени, кое-как оделась и пригладила волосы, не успевши даже умыться, не говоря уже о подкраске лица, чего она до сих пор ни разу себе не позволяла.

Ей показалось, что Иоси поглядывает на нее лукаво, словно догадывается о ее ночных приключениях. Но что ей сегодня был Иоси с его иронической всезнающей улыбкой? Она с нетерпением ждала встречи с Эрни - она хотела поймать его первый взгляд, чтобы сразу оценить его отношение к ней и ко вчерашнему безумству.

А Эрни все не шел и не шел. Конечно, он тут не на службе, он в гостях, и может позволить себе спать, сколько угодно, не то, что она. Уже спустилась к своему утреннему кофию Белла, любительница поспать попозже, а его все не было и не было. Кажется, и Белла поглядывала на нее с загадочной усмешкой - интересно, что они оба знают, старые хрычи?

Работы в этот день было по горло, - нужно было навести порядок на кухне и в столовой после вчерашнего пира. Сортируя чистую посуду, вынутую из посудомоечной машины, Габи напряженно прислушивалась к звукам, доносившимся со второго этажа, в надежде услышать шаги Эрни в коридоре или плеск воды в ванной. Но наверху царила мертвая тишина, изредка нарушаемая цокотом Беллиных каблучков.

"И чего она даже дома всегда бегает на каблуках?" - раздраженно пронеслось в голове Габи, когда Белла опять появилась на кухне, чтобы готовить обед.

"Накрывай на стол, - скомандовала Белла, колдуя над строем маленьких сковородочек, в которых что-то шипело и благоухало. - Что-то ты сегодня вялая, как вареная рыба!".

Габи предпочла не отвечать, а только глянула на хозяйку вскользь и впервые заметила, что на ее подбородке топорщится редкая щетинка жестких на вид седых волосков. "Может посоветовать ей выдернуть их пинцетом?" промелькнуло в голове, но она сдержала порыв благотворительности и молча выставила на стол три обеденных прибора.

"С какой стати три? - воскликнула Белла. - Или ты после вчерашнего концерта почувствовала себя членом семьи?"

Габи не обратила внимания на едкость вопросов Беллы,

за эти месяцы она привыкла к прямолинейному хамству хозяйки. Ее поразило другое.

"А разве Эрни не будет обедать с вами?" - холодея губами, выдавила она из себя, почти предчувствуя ответ .

"Эрни? Да он давно улетел! Он уехал еще на рассвете, у него был утренний рейс".


Габи почудилось, что ее оглушили ударом тяжелого полена по голове. Уехал еще на рассвете? Улетел утренним рейсом? И ни слова ей не сказал? А на что она, собственно, рассчитывала? На вечную любовь с ежевечерним пением русских романсов? Самое трудное в этот миг было не выдать своего потрясения, не дрогнуть, не зарыдать, не забиться в истерике. И она сдержалась, не дрогнула, не зарыдала, не забилась в истерике.

Но очевидно, страшное напряжение воли, которого ей стоила эта сдержанность, все же отразилось на ее лице, хоть ей казалось, что она и глазом не моргнула. А может, именно ее застывшие, немигающие глаза понудили Беллу спросить:

"Что с тобой? Тебе нехорошо?".

Да, да, нехорошо, и еще как нехорошо! Но это необходимо было скрыть, притвориться, будто дело в чем-то другом, и вместо роли обманутой дурочки сыграть другую роль. Придумывать роль было некогда, надо было решиться на что-нибудь попроще, например, представиться больной - в конце концов, она хоть и прислуга, но тоже имеет право болеть, Габи сложилась вдвое, обхватила себя руками и очень правдоподобно застонала:

"Ой-ой! Что-то вдруг живот скрутило, сил нет стоять!"

И не гнушаясь эффектами, рухнула на колени, пребольно ударившись о белые керамические плитки кухонного пола. Настоящая, непритворная боль придала ей сил и жалости к себе, коварно брошенной и обманутой:

"Белла, голубушка, отпустите меня лечь! - заскулила она весьма убедительно, входя в роль по системе Станиславского. - Ведь я тарелки уже поставила, и салфетки разложила, и вилки, и ножи, а обед вы уж сами на стол как-нибудь принести можете".

"Что за странный приступ, - начала было Белла, но Габи так вошла в роль, что сама уже начала верить в свою болезнь. - Ни с того, ни с сего".

Седая щетинка на ее подбородке встала дыбом, пока прозрачный взгляд ее пронзал Габи сквозь круглые стекла очков до самого спинного мозга. Не таил ли он в себе особое знание? Не слышала ли она, как Габи с Эрни уезжали вчера ночью? И как целовались на прощанье на площадке перед темной лестницей, уходящей на второй этаж?

Конечно, Габи совершеннолетняя и вольна поступать, как ей заблагорассудится, - куда хочет, ездить, с кем хочет, трахаться. Она бы даже гордилась своим романом с Эрни, если бы этот роман не оказался просто дорожной блядкой.

"Я пойду лягу", - простонала Габи и картинно поползла к выходу на четвереньках, наткнувшись при этом головой на колени Иоси, который как раз вошел в кухню.

"Чего ты ползаешь? - поинтересовался он. - Серьгу бриллиантовую потеряла, что ли?"

Вынести еще и насмешливый взгляд Иоси Габи было просто не под силу, и она пошла ва-банк - она безобразно громко рыгнула, вскочила на ноги и, картинно зажимая рот ладонью, выскочила вон.

Добравшись до своей комнаты, она заперла дверь на ключ и растянулась на неубранной с утра постели. Через минуту ее и вправду стошнило и стало казаться, будто простыни пахнут чем-то терпким и греховным. Но с какой стати простыни могли пахнуть греховным, если Эрни даже не входил к ней в комнату?

И тут ее осенило - это ее тело излучает терпкий греховный аромат, ведь она даже не успела с утра ополоснуться под душем. Можно не сомневаться, что ее чувствительные чистоплюи-хозяева сразу разнюхали этот запах и обо всем догадались. О том, что она с Эрни, она с Эрни, она с Эрни там в машине...А потом он улетел утренним рейсом и слова ей не сказал.

От этой мысли Габи взвыла в голос и ее словно ветром сдуло с кровати. Она помчалась в ванную, на ходу срывая с себя одежки, чтобы смыть с себя память об этой ночи, снять с себя кожу, остричься наголо, и забыть, забыть, забыть! Горячий душ слегка ее образумил, - она, хоть и попыталась содрать с себя кожу мочалкой, но волосы стричь все же не стала, а только многократно их промыла и до умопомрачения опрыскала духами.

Потом, вялая и умиротворенная, она побрела по коридору, прислушиваясь к голосам виллы. Было тихо, только кондиционеры жужжали равномерно, навевая прохладу и сон. Из кухни не доносилось ни звука. Наверно, Иоси с Беллой уже пообедали и ушли наверх отдыхать. И Габи тоже позволено вернуться к себе и постараться заснуть.

Но сон не шел к ней. Ей вдруг померещилось, что Белла, почуяв ее слабость, просто подшутила над ней, и Эрни вовсе не улетел, а отправился с утра пораньше куда-нибудь в Натанию или Кфар-Сабу повидаться со старыми друзьями. Она даже начала прислушиваться в надежде услышать звонок у ворот, чтобы не задерживать его, когда он вернется, а открыть ему поскорей.

Не прошло и получаса, как звонок действительно зазвучал, и Габи, как безумная, устремилась к воротам. Там и впрямь стояла белая Субару, как две капли воды похожая на Субару Эрни, но за рулем сидел немолодой мужик в синей спецовке, который приехал чинить дальнее управление хитрого устройства, отпирающего ворота.

При виде въезжающей во двор белой Субару, Габи ощутила, что жизни ее пришел конец - всего только сутки назад у этих самых ворот кудрявый голубоглазый мальчик предложил ей тремп до гаража, и глупое сердце ее взликовало. Она с первого взгляда почувствовала, что между ними натянулись невидимые нити чего-то большего, чем просто симпатия, и поверила, - дура, дура, трижды дура! - будто это серьезно.

И тут она вспомнила, как Эрни с восторгом уписывал за обе щеки старательно изготовленные Беллой лакомства. Он с аппетитом съел все, что было на столе, однако не остался здесь жить из благодарности к гостеприимной хозяйке. После ужина он обратил взор на поданную к столу прислугу и сжевал ее с не меньшим аппетитом. Ну, не оставаться же ему было в чужой стране из благодарности к прислуге, которая ничего от него не требовала, а сама бросилась ему на шею?

Мужик в синей спецовке спрашивал ее о чем-то и она, по всей видимости, ему что-то отвечала, причем вполне разумно, так что он даже не заметил ни мертвенного взгляда ее невидящих глаз, ни механического голоса, вылетающего из ее онемевших губ. С той минуты, как чужая -чужая, а не Эрни! - белая Субару въехала во двор, время для Габи остановилось и потеряло смысл.

Она по-прежнему раскладывала по утрам перед Иоси сложный пасьянс его таблеток и капсул, по-прежнему ставила пере ним голубую фарфоровую тарелочку со специально подсушенной половинкой питы в окружении горсти черных маслин с маленьким красным помидором-вишенкой в центре, но это была только видимость. Тело Габи, облаченное в обычную одежду прислуги, выполняло ее обычные утренние обязанности, но ее самой там не было. Ее не было вообще - она кончилась, скончалась, свела свои счеты с жизнью, вернее жизнь свела свои счеты с ней.

И дело было не в Эрни, и не в Дунском, и не в страхе перед опознавшим ее таинственным мальчиком-невестой с божественным скрипичным голосом. Просто в ней кончился завод, которым Господь снабжает каждого при рождении, а заводной ключик потерялся. У мамы в Москве стояли на ночном столике красивые старинные часы, ключик от которых потерялся. Мама не выбрасывала их из какого-то давно позабытого сентимента, и они бездарно пылились на ночном столике, бессмысленные и не нужные никому.

Габи иногда смотрелась в зеркало, поражаясь тому, что у нее еще есть лицо - ей казалось, что лицо у нее должно было стереться, уступив место циферблату незаведенных часов. Это ее невыносимое бытие, вернее, небытие, прервал как-то вечером звонок у парадной двери. Именно у двери, а не у ворот, что само по себе было уже удивительно - ведь во двор мог войти только тот, кто знал код калитки. Если бы Габи еще способна была удивляться, она бы удивилась. Если бы Белла и Иоси были дома, они, возможно, тоже удивились бы, но их не было - они уехали на концерт в филармонию.

Габи на мгновение прекратила сервировать стол к ужину - Белла сегодня потребовала приготовить тарелки и чашки из самого нарядного сервиза, - прислушалась к звонку и решила его проигнорировать. Кода калитки не знал никто, значит, звонка быть не могло, он ей просто померещился. Но звонок никак не хотел замолкать, он трезвонил и трезвонил, пока Габи это не надоело и она все же подошла к двери. Но отворять не стала, а сперва зажгла наружную лампочку и выглянула в глазок - перед дверью топталась незнакомая женщина в элегантном брючном костюме, у ног ее, обутых в нарядные туфли-лодочки, стояла дорожная сумка.

"Кто там?" - спросила Габи, твердо решив не открывать.

"Да я это, я, Габи, открывай, чего ты тянешь!" - ответила женщина по-русски, пробуждая в отупевшей голове Габи какое-то смутное воспоминание.

"Кто - я?" - уточнила она, но рука уже тянулась к ключу, подсознательно готовая узнать и признать.

Как только дверь приоткрылась, женщина обхватила Габи обеими руками и осыпала ее лицо поцелуями:

"Так ты меня встречаешь, племяшечка? А я-то, дура старая, думала, ты все глаза проглядела, ожидаючи!"

"Тамара! Уже приехала? - ахнула Габи, с разгону переходя на "ты". - Да тебя не узнать в этом наряде!"

"Так это я здесь прислуга, а там, у себя, я самая, что ни на есть барыня, зарплату в долларах получаю! - хохотнула Тамара, занося сумку. - Только не понимаю я этого "уже". Ты что, не ждала меня? - И зыркнула искоса недобрым глазом. - Или место мое тебе приглянулось, и я тут лишняя?"

"Что вы, что вы? - от испуга Габи опять перешла на "вы". - Я просто все спутала и счет времени потеряла".

"Значит, хорошо тебе тут было, - заключила Тамара. - А хозяева где? Неужто спать легли?"

"Нет, они на концерте, с минуты на минуту должны прийти".

"Выходит, Иоси не так уж плох, слава Богу, - вздохнула Тамара. - А я, признаться, волновалась за него. Ладно, пойду, распакуюсь, пока их нет".

Она быстро двинулась было с сумкой, но вдруг остановилась, как вкопанная:

"Стой, стой! Куда же я иду? Ты, небось, комнату не освободила, раз не ждала меня сегодня?"

У Габи все похолодело внутри - комнату-то придется освободить! А она в своем отчаянии и думать об этом забыла - ничего не искала, и ничего, соответственно, не подыскала!

"Ничего, ничего, вы не беспокойтесь! Я мигом соберусь и поеду", - заторопилась она, стыдясь своей безответственности.

"Куда ты поедешь, интересно, на ночь глядя? Да еще с чемоданами? Тут, в вашей райской земле, и вокзала-то путного нет, чтобы приличной девушке переночевать!"

"Вокзала нет, - стыдясь за свою негодную для бездомных страну, согласилась Габи. - Но я что-нибудь придумаю. Например, сниму номер в отеле. Я ведь теперь при деньгах".

"Ты что ж это, свои трудовые денежки по отелям размотать хочешь?" - возмутилась Тамара, но тут парадная дверь распахнулась и вошла Белла. При виде Тамары она так просияла, что Габи даже стало обидно - выходит, она не сумела как следует сыграть роль прислуги! Но тут следом за Беллой явился Иоси, который ставил в гараж машину, и, услышав новость, прореагировал недипломатично:

"Так Габи больше не будет пичкать меня лекарствами?"

"Она что, делает это лучше, чем я?" - встрепенулась Тамара, но Иоси уже осознал свою ошибку:

"Нет, конечно, с тобой никто сравниться не может. Просто мы еще не успели с ней обсудить некоторые особенности русского национального характера".

"Я не поняла, чего вы там не успели, - смилостивилась Тамара, но вы можете закончить это завтра за завтраком, пока я буду принимать дела".

"Что значит, завтра? - не поняла Габи. - Я же должна освободить твою комнату сегодня ".

"Завтра освободишь. Тебе, небось, часа три паковаться надо, а я умираю спать".

"А где же ты...вы... сегодня будете спать?"

"Я думаю, у Беллы найдется для меня свободная гостевая комната на одну ночь", - по-хозяйски распорядилась Тамара и решительно направилась на кухню помогать Белле с ужином. На этот раз они ужинали все вместе - на радостях в честь приезда Тамары Белла нарушила свои хозяйские правила, и даже угостила всех настоящим французским коньяком. Так Габи представился случай второй раз есть и пить за хозяйским столом, где для комплекта не хватало только Эрни.

И словно образ его витал не только над Габи, Иоси ни с того, ни с сего подмигнул ей и предложил:

"Не завершить ли нам праздничный вечер любительским исполнением русского романса? Иди, Белла, к роялю!"

Белла пожала плечами, но за рояль села и довольно складно сыграла первые аккорды романса "Нет, не тебя так пылко я люблю!", а Иоси подхватил слабым, но приятным тенором почти без акцента : "Не для меня красы твоей блистанье!" и дал знак Габи: "Давай, не подводи!". Так что той ничего не оставалось, как повести их за собой: "Люблю в тебе я прежнее страданье и молодость погибшую мою!"

На погибшей молодости Иоси закашлялся, Белла захлопнула крышку рояля и все кроме Габи отправились спать. Тамара на прощанье поцеловала Габи и подвела итог:

"Я вижу, вы тут без меня неплохо спелись".

"Неплохо, так что мне самая пора убираться" - согласилась Габи и начала составлять посуду в мойку. Она вытряхнула мусор, вытерла стол и загрустила - маленькая передышка на "Вилле Маргарита" закончилась, нужно собраться с силами и опять начинать жить. Куда же ей податься?

Утром, выкладывая перед Иоси лекарства и пол-питы с маслинами, она отвечала ему невпопад, потому что все еще искала ответ на этот вопрос. Ей пок4азалось, что Иоси обиделся - он сказал "Я вижу, тебе не до меня" и умолк. Но ей и вправду было не до него, она продолжала ломать голову, куда бы ей деваться, пока поспешно запихивала в чемодан свои пожитки, которых оказалось больше, чем она предполагала.

В самый разгар сборов, когда неподатливая крышка переполненного чемодана никак не хотела закрываться, в комнату к ней ворвалась Тамара, вполне восстановившая себя в образе прислуги:

"Тебя к телефону! - выкрикнула она. - Мужской голос! Срочно!"

"Эрни!" - вспыхнуло в груди Габи. - Только он знает номер этого телефона!"

Она побежала вслед за Тамарой на кухню и жадно схватила белую трубку.

"Неплохо ты спряталась от меня, женка, - игриво проворковал в трубке голос Дунского. - Немало крови я пролил, пока достал твой номер!"


2.


Самолет, завывая для острастки, помчался по взлетной дорожке, и добился своего - сердце Габи затрепыхалось и закатилось куда-то вниз под ребра. Недавно она прочла славный романчик одной американской феминистки, в котором утверждалось, что страх полета присущ всем сексапильным женщинам. Он будто бы однозначно связан с активностью женских гормонов, из-за чего боязливая героиня романчика, очутившись в Европе, охотно переходила от одного любовника к другому, лишь бы не оказаться снова в самолете по дороге к себе в Америку.

А бедная сексапильная Габи, подавляя страх полета, как раз летела в Европу, где менять любовников ей вряд ли предстояло. Потому что ее сопровождал в Европу законный муж, вернувшийся совершенно преображенным. Во-первых ему так плохо пришлось в Киеве, что он снова полюбил Израиль, во-вторых ему было там так одиноко, что он снова полюбил Габи, а главное - он похоронил там маму и продал ее квартиру на Крещатике, отчего сильно разбогател. Не так сильно, конечно, чтобы откупить у Беллы "Виллу Маргарита", но достаточно для того, чтобы снять новую квартиру в приличном районе и слетать с Габи в Европу до начала занятий в киношколе.

Внезапная идея этой авантюры возникла у Дунского после посещения им своего любимого парикмахера Давидки, всякий раз превращавшего его на некоторое время в демонического красавца. Неясно, что делал Давидка с непослушным чубом Дунского, но первые две недели после стрижки тот был так хорош, что даже молоденькие девочки начинали строить ему глазки на улице и в автобусе. Как утверждал Дунский, именно ради Давидкиной стрижки он покинул родной Крещатик и возвратился на негостеприимную родину хумусов и хамсинов, которые ненавидел в равной мере, сам понимая, как это несправедливо.

Дунский ушел в парикмахерскую нормальным лохматым евреем, оставив Габи принимать душ в скромном гостиничном номере, снятом ими с понедельной оплатой до того дня, когда можно будет въехать в новую квартиру, Из парикмахерской он вернулся демоническим красавцем, во вновь остриженной голове которого бушевали идеи совершенно другого масштаба.

"Завтра мы летим в Европу, - объявил он, не переведя дыхания после быстрого бега на четвертый этаж, вызванного очередной поломкой гостиничного лифта. - Я уже заказал билеты".

"Почему завтра, а не сегодня?" - поинтересовалась Габи сквозь жужжание сушилки для волос, думая, что он шутит. Но он нисколько не шутил.

"Потому что на сегодня билетов не было, да и на завтра тоже. Мне просто повезло - кто-то отказался от билетов как раз в ту минуту, как я уже повернулся, чтобы уйти".

Все еще не веря, Габи выключила сушилку:

"А чего такая спешка? Нельзя было бы купить билеты на послезавтра?".

"Неужто ты не понимаешь, что все билеты давно проданы на месяц вперед! А то и на два! Я же тебе сказал - мне просто повезло!".

"Но мы еще утром никуда не собирались ехать!".

"Но Давидка летит именно завтра!".

"При чем тут Давидка? Ты же не собираешься через пару дней стричься снова?"

"Дело в том, что Давидка снял на две недели машину и приглашает нас ехать с ними и разделить расходы пополам".

Это звучало заманчиво - прокатиться по Европе на машине, ведь ни Габи, ни Дунский не умели водить. Ради такого удовольствия стоило даже стерпеть общество парикмахера Давидки, тем более, что Дунский на правах интеллигента потребовал, чтобы маршрут выбирал он. И Габи сдалась - она поспешно побросала в чемодан косметику и самые нарядные свои одежки, - все ж таки Европа! Дунский так и припечатал: "Собралась Дунька в Европу!", однако последнее слово осталось за Габи: "От Дунского слышу!" крикнула она. После чего они дружно захохотали и повалились на скрипучую гостиничную кровать, целоваться и ласкать друг друга, совсем как в добрые старые времена.

Совсем, да не совсем. Та единственная, неповторимая - в смысле не повторенная - ночь с Эрни на заднем сиденье белой Субары, не выходила у Габи из головы. Впрочем, было бы обыкновенным ханжеством называть головой то место, где заклинилась память об этой ночи, голова играла в этом деле чуть ли не последнюю роль. Если бы дать волю голове, то выяснилось бы, что Дунский как любовник был ничуть не хуже, а, пожалуй, даже лучше кудрявого американского мальчишки.

Но близость с ним была вся покрыта ссадинами и царапинами, они жгли и саднили в самый неподходящий момент, как шипы той увядшей розы, что впились в его пятку в их прощальный день. А с Эрни все было новеньким и лакированным, как на рекламной картинке - их мгновенно вспыхнувшая взаимная симпатия, их слаженный дуэт под аккомпанимент красного рояля, их блуждания по лабиринтам Яффской крепости, а главное - объединившая их тайна Зары, о которой не знал никто, кроме них двоих.

Дунскому она про Зару так и не рассказала, потому что не смогла придумать никакого путного объяснени своей ночной поездке в Яффо - с кем она ездила и почему. Скорей всего, придумать что-нибудь она бы смогла, если бы ее саму не пугал витающий над этим приключением образ Эрни. Образ его протискивался между нею и Дунским всякий раз, как он начинал скользить руками и губами по ее телу, повторяя какие-то бессмысленные ласковые слова. Слава Богу, Дунский ничего не замечал, - изголодавшись в разлуке, он хотел ее жадно и ненасытно, не отличая дня от ночи, и застрявший между ними голубоглазый Эрни нисколько ему не мешал.

Чтобы немного отвлечь Дунского от себя, Габи предложила ему поискать с помошью интернета какие-нибудь симпатичные отели в тех европейских городах, где они наверняка будут останавливаться. Вообще-то свободолюбивый Дунский не желал связывать себя никакими обязательствами, но один город он облюбовал заранее - Баден-Баден. Туда они намеревались отправиться сразу после осмотра Страссбургского собора, открывающего длинную цепь готических великанов, один другого краше, от Фрайбурга до Кельна.

В Баден-Бадене соборов не было, там услаждали тело, а не душу. И он выпал бы из составленной Дунским интеллектуальной готической программы, если бы все знаменитые русские писателм прошлого века не избрали его излюбленным местом своего барского отдыха. Страшно подумать такое, но создавалось впечатление, будто вся духовная элита имперской русской культуры, пренебрегая радостями духа, дружно отдавала предпочитение радостям тела.

Это необходимо было проверить - а вдруг в этом пленительном Баден-Бадене кроется нечто духовное, невидное взгляду непосвященного, но открывающееся внимательному наблюдателю, сделавшему русскую литературу основным смыслом своей жизни, то-есть именно ему, Дунскому. Таким образом Габи получила "добро" на поиск отеля в Баден-Бадене, причем предпочтительно такого, где проводил время кто-нибудь из великих.

"Я думаю, это не дешево, но на пару дней мы можем себе это позволить, в научных интересах, разумеется", - после продажи маминой квартиры на Крещатике Дунский, который всю жизнь едва сводил концы с концами, чувствовал себя почти что новым русским. К сожалению, от этой увлекательной идеи пришлось отказаться после первой же попытки. Выяснилось, что главные действующие лица вдохновенного замысла Дунского останавливались в одном и том же "Парк-отеле", где и в их времена было не дешево, а на сегодня цена оказалась вовсе немыслимая - самый скромный номер стоил 750 немецких марок с носа.

"В неделю?" - предположил Дунский.

"Нет, в день", - утешила его Габи и и пробежала глазами вниз по списку - "Интерконтиненталь" стоил 300 марок в день, "Шварцвальдер" - 285. Покончив с отелями она с чистой совестью заглянула на следующую страницу, где предлагались пансионы с завтраком. С экрана прямо ей в лицо выпрыгнула "Вилла Маригарита", "в самом сердце города, напротив горячих купален "Термы Каракаллы", комната на двоих - 110 немецких марок". Рядом с объявлением была помещена фотография виллы - хоть ничем не похожей на сказочный дворец Беллы и Иоси, но тоже прелестной в своем роде. Она вся тянулась вверх - кронами окружающих деревьев, островерхой черепичной крышей, переплетением лесенок и балконов, стрельчатыми решетками калиток и окон.

Габи не стала долго думать, она схватила телефонную трубку и начала торопливо набирать помещенный под фотографией виллы номер, заклиная шопотом: "Только бы были свободные комнаты!".

"Куда ты звонишь?" - попытался остановить ее Дунский, но ей уже ответил вежливый голос турагента: "Как удачно! "Вилла Маригарита" освобождается завтра и есть две двойных комнаты на три дня". Пока Дунский, пытаясь ее остановить, возмущенно размахивал руками, она твердым голосом продиктовала турагенту номер своей кредитной карточки, и только потом объснила мужу: "Я заказала две двойных комнаты в "Вилле Маригарита"!". Рассчет у нее был верный - такой любитель литературных эффектов, как Дунский, не мог не оценить чудесного совпадения, да еще подкрепленного скромной суммой в 110 немецких марок на двоих, ничтожно малой на фоне угрожавших ему 750 марок с носа.

Таким образом укрепив свои позиции, они сошли по трапу самолета в Страссбургском аэропорту не какими-нибудь жалкими бродягами, а солидными туристами, обеспеченными не только отличным жильем в аристократическом районе Баден-Бадена, но и комфортабельным автомобилем с шофером. Автомобиль оказался "Оппелем", а шофером Давидка - оба поджидали их у входа в прославленное казино, где Федор Достоевский когда-то просаживал приданное своей молодой жены.

Давидка никогда не видел Габи в предыдущей жизни, поэтому он встретил ее как истинный профессионал, преданный своему делу:

"Когда я постригу эту очровательную фемину, - воскликнул он, нежно сжимая обе ее руки, - ее даже родной муж не узнает!"

"Стоит ли так рисковать?" - осторожно возразила Габи. - Он еще примет меня за молодую жену Федора Достоевского и просадит все мое приданное в казино".

Ей показалось, что ассоциация казино с Федором Достоевским прошла мимо тезауруса парикмахера Давидки, но здравый смысл подсказал ему достойный ответ:

"Ни в какое казино мы его не пустим! Зато, если мы сейчас поспешим, мы успеем на последний заход в "Бани короля Фридриха".

"А почему не в "Термы Каракаллы"? - удивилась Габи, вспомнив, что это главная народная приманка Баден-Бадена. Не всех же вдохновляют великие русские писатели, не жалевшие 750-и марок в день на роскошь "Парк-отеля".

"В "Термы Каракаллы" мы пойдем завтра, сегодня у нас уже не хватит времени - туда впускают на три часа, если заплатить за два", - разумно пояснил Давидка, помогая Дунскому сгрузить их чемодан в багажник.

"А когда же обедать?" - всполошился голодный Дунский, на минуту позабыв свои литературные интересы.

"Обедать перед банями нельзя, это вредно для сердца, так что мы превратим обед в ужин, А пока познакомьтесь с Номи, она будет у нас главным переводчиком, - пообещал Давидка и перешел на восхитительную смесь русского с польским. - Она балакает по немецкому языку, яко я по польскому".

Номи оказалась худенькой старушкой с милой улыбкой, тщательно уложенными седыми волосами и с синим освенцимским номером на запястье.

"Она с детства говорит по-немецки, да еще в университете немецкую культуру учила, - продолжал хвастаться Давидка. - Я до сих пор удивляюсь, как такая женщина согласилась прожить жизнь со мной, но она уверяет, что никто кроме меня не умеет причесать ее как следует. Не говоря уже о том, что я неплохо умею и кое-что еще".

"Ладно, Давидка, хватит меня смущать, - остановила его Номи, высвобождая из ладони Габи свою птичью лапку со страшным знаком. - Поехали в королевские бани".

"А когда же на виллу?", - забеспокоилась Габи,

"Я позвонила и договорилась с хозяйкой, что мы приедем поздно вечером", - улыбнулась Номи, а Давидка гордо повторил:

"Я ж говорю, она балакает по немецкому языку, яко я по польскому".

И они покатили по странному городу, узкие улицы которого то круто возносились вверх, то еще круче низвергались вниз под таким углом, что Габи порой казалось, будто машина вот-вот станет на нос и перевернется. Однако перевернуться было бы вовсе не страшно, даже и соломки не неужно было подстилать - весь город и так был устлан шуршащим ковром золотых осенних листьев. По усыпанным листьями узким улицам ездить разрешалось только в одном направлении, так что бедный Давидка то и дело останавливался, чтобы свериться с картой и сообразить, куда свернуть.

Пока он разглядывал карту, поток золотых листьев стекал с ветвей на ветровое стекло машины, напоминая Габи, что в Европе сейчас октябрь. Вообще-то говоря, октябрь сейчас был всюду, но в Тель-Авиве он имел совсем другой облик - там об осенних листьях не могло быть и речи. Листья в Тель-Авиве никогда не золотились, они всю зиму оставались вечнозелеными, а к весне сменялись пушистыми гроздьями разномастных цветов, к лету опять превращавшихся в листья.

Прокружив не менее получаса по крошечному лабиринту, обвивающему замковую гору, они подкатили, наконец, к парадному подъезду королевских бань. Роскошь встретила их прямо у входа, и они робкой цепочкой, отраженной овальными зеркалами в золоченных рамах, двинулись через выложенный мрамором вестибюль. Сразу при входе суровые девушки в серых халатах отделили женщин от мужчин и велели им раздеться догола, выдав взамен отобранных вещей круглые алюминиевые номерки на холщевых браслетах.

"Совсем, как в лагере", - шепнула Номи испуганно, но Габи быстро сообразила, как ее успокоить:

"Там это не стоило так дорого".

Номи облегченно засмеялась и они, держась за руки, вступили в длинный полутемный зал, уставленный смутно различимыми в полумгле лежанками. Их тут же отделили друг от друга и проворно уложили на лежанки. Над каждой из них склонилась атлетического вида женщина, которая тут же начала мылить их и тереть мочалками, чуть похлопывая при этом по спинам, рукам и ногам. Не успела Габи как следует вжиться в производимую над нею процедуру, как намыливания и похлопывания закончились, и ее безостановочно отправили в уставленную такими же лежанками парную.

После парной были еще какие-то протирания и продувания, и наконец Габи одна, уже без Номи, ошалевшая и ошарашенная, выкатилась в просторный овальный бассейн, наполненный прозрачной бирюзовой водой. Окружающие стены были украшены многоцветными фресками, изображающими пикантные сцены из жизни греческих богов, нимф и сатиров. Габи осторожно погрузилась в абсолютно прозрачную воду и тут же почувствовала чуть пониже спины упругий удар водяной струи, бьющей из одной из золоченных фасеток, равномерно расположенных по всей окружности бассейна. Она расслабилась и стала разглядывать фрески. Все сюжеты там завершались благополучно - если нимфа соблазняла античного юношу, он ей сдавался, если сатир соблазнял античную девушку, она тоже сдавалась, не хуже обстояло дело с богами и богинями.

"Вряд ли короля Фридриха отделяли в этом бассейне от его женщин", - произнес за ее плечом голос Номи, которая оказалась рядом, под струей соседней фасетки.

"Боюсь, что нас тоже уже не отделяют", - весело ответила Габи, заметив под тремя фасетками напротив трех абсолютно голых мужчин, ничуть не смущенных своей наготой.

"О Боже! - ахнула Номи, - чужих можно было бы и не замечать, но ведь и свои появятся с минуты на минуту! Как же быть со своими?".

"И своих не замечать, - разумно решила Габи, - тем более что они уже здесь, в соседнем зале".

"Тогда пошли к ним, чтобы они не заглядывались на других женщин", - еще разумней решила Номи. Они выбрались из воды и, опасливо оскальзываясь на мозаичных плитках, перебрались в соседний бассейн, более интимный и уютный, с бьющим в центре мощным фонтаном. За вторым бассейном открывалась длинная анафилада новых бассейнов - покрупней и помельче, погорячей и похолодней.

Переходя из одного в другой, Габи не заметила, как пробежало отмеченное в билете время. Всю их женскую группу строем вывели в темную комнату с задраенными шторами, и каждую из них опять уложили на лежанку, на этот раз застеленную чистой полотняной простыней со свисающими по четырем углам концами.

"Ложись, закрой глаза и молчи!" - скомандовала очередная суровая девушка в сером халате и начала закутывать Габи в целый набор одеял, запеленывая ее не так, как пеленают детей здесь, на Западе, а как пеленали их в далеком российском детстве, чтоб невозможно было пошевельнуть ни ногой, ни рукой. Габи попыталась было вырваться, возразить, но девушка в халате чуть прижала ее плечи к простыне и накрыла ее еще одним одеялом. В голове у Габи помутилось и она погрузилась в странный беспросветный сон без сновидений.

Проснулась она от того, что ее трясли за плечо, одновременно выпутывая из хитросплетения одеял и простыней.

"У тебя есть пятнадцать минут, чтобы одеться и выйти из королевских бань", - объявила на сносном английском почти невидимая в полутьме девушка в халате и поставила Габи лицом к двери, не к той, в которую она вошла, а к другой, не замеченной ею раньше. И тут Габи вдруг ощутила поразительную легкость и промытость не только тела, но и души, - казалось, если чуть-чуть напрячься, она сможет вспорхнуть и поплыть высоко в небе над крутыми улицами, усыпанными осенней листвой.

Они и вспорхнула, хоть далеко улететь не решилась - не могла же она кружить над таким элегантным городом, не прикрытая даже фиговым листочком. А пока она прикрывалась собственной одежкой, благополучно найденной в номерном шкафчике, открытым снятым с запястья ключем, чувство легкости слегка попригасло. Не то, чтобы оно исчезло совсем, но на взлетную силу его уже не хватило. Хватило только на то, чтобы весело и вкусно поужинать с друзьями в маленьком ресторанчике, где пиво было отличное, а цены вполне приемлемые.

После ужина пришло, наконец, время рассмотреть поближе свою новую "Виллу Маргарита", Поначалу все шло отлично, в соответствии с объявлением, - прямо под виллой нашлась удобная городская стоянка, а напротив переливались синевой и серебром открытые бассейны Термов Каракаллы.

"Завтра с утра мы отправляемся на фуникулер, - мечтал вслух Давидка, пока они выгружали чемоданы из багажника, - чтобы увидеть этот чудо-городок с птичьего полета. А после обеда немного отдохнем и пойдем в термы. А где-то между термами и фуникулером мы пострижем Габи, чтобы она стала подстать своему супругу".

"А я-то воображала, что я и так ему подстать!" - возмутилась Габи.

"Никто, мною не стриженный, не может сравниться со стриженным у меня!" - доступно пояснил Давидка, уже поднимаясь по ступенькам виллы. В окнах виллы приветливо горел свет, рассыпаясь мелкими осколками на густых кружевах занавесок. Дунский позвонил, резная дубовая дверь тут же распахнулась, впуская их в ярко озаренную прихожую. С потолка свисала старинная люстра, освещая стоявшую на пороге высокую красивую старуху, - именно красивую старуху, а не состарившуюся красивую женщину. Все в ней было крупным - ровная спина, большие желтоватые зубы, длинные пальцы рук со слегка раздувшимися суставами, длинные ноги под темной шерстяной юбкой. Приветливо улыбаясь, она отмахнулась от извинений Номи:

"Ничего, ничего, вы ведь предупредили"

И сильным взмахом длинной руки указала на выходящие в прихожую двери:

"Вот ваши комнаты. Уборная - первая дверь в коридоре, ванная - вторая. Завтрак здесь, в столовой, с восьми до десяти. - И добавила прежде, чем Дунский и Давидка взялись за ручки чемоданов: - Пожалуйстаа, отдайте свои паспорта, это требование полиции".

Габи и Номи полезли в сумочки почти одновременно, но Номи опередила Габи на какие-нибудь пол-секунды, и первая подала старухе свои с Давидкой паспорта с вежливым пояснением:

"Обратите внимание, из-за причуд ивритского алфавита наши паспорта открываются с другой стороны".

Рукав ее при этом слегка сполз с запястья, открывая синюю полоску освенцимского номера. Неожиданно резко выпрямившись, старуха отдернула протянутую руку, так что паспорта упали ей под ноги на сверкающий натертым воском паркет. И сказала тихо-тихо, почти шопотом:

"Произошла ошибка, у меня сегодня нет свободных комнат".

Габи показалось, что она то ли ослышалась, то ли не поняла приглушенно произнеснных немецких слов. Она все пыталась вложить в старухину ладонь свои паспорта, а та все отталкивала их, повторяя одно и то же, как заводная кукла:

"Это ошибка, у меня нет свободных комнат".

"Что значит - нет, когда они только что были, с уборной и ванной, и с завтраком от восьми до десяти?" - закричал Давидка на взрывоопасной смеси английского с польским - он, как и Габи, тоже еще не врубился. Зато Номи врубилась сразу. Она наклонилась, аккуратно подняла свои паспорта, и, даром что была ниже старухи на две головы, поглядела той прямо в глаза и прошипела в лицо на своем отличном немецком:

"Уже ночь, и никуда мы отсюда не уйдем! Надеюсь, ты меня поняла, старая нацистская сука!".

Похоже было, что старая сука ее поняла. Она молча отступила и, повернувшись к ним спиной, сняла трубку стоявшего на угловом столике телефона. Она быстро и тихо заговорила в трубку, так что даже Номи не разобрала, о чем речь. Пока она говорила, мужчины молча отнесли чемоданы в комнаты, Номи прошла за Давидкой и с грохотом захлопнула за собой дверь. И только Габи осталась в прихожей, прижимая к груди свои паспорта и не зная, куда их девать. И вообще - как теперь быть. Ей хотелось повернуться и стремглав выскочить из этого враждебного дома, но бежать было глупо и некуда, да к тому же никто не собирался к ней присоединяться.

Наконец, старуха закончила разговор, положила трубку на рычаг и уставилась на Габи невидящими глазами.

"Вас зовут Маргарита?" - неожиданно для себя спросила Габи, сама не зная, зачем.

Услыхав дурацкий вопрос Габи, старуха резко побледнела и, прислонясь к стене спиной, не сказала, а выдохнула:

" Идите спать, я не понимаю по английски!"

И тут в Габи вселился злой черный бес - вместо того, чтобы уйти и оставить старуху наедине с ее грехами, она сделала два шага вперед и уперлась глазами прямо той в глаза:

"А по-русски ты понимаешь, Маргарита? - И перешла на иврит, - Или лучше поговорить на идиш? Как у тебя с идишем?"

Старуха часто задышала и начала медленно оседать, но Габи твердой рукой удержала ее свободное сползание на пол, употребив при этом все свои познания в польском языке:

"Да нет, лучше всего, пани, конечно, знает польский! Ведь правда, матка боска ченстоховска?"

Неизвестно, сколько времени продолжала бы она эту игру в кошки-мышки, если бы входная дверь внезапно не распахнулась, впуская в прихожую крупногабаритную тройку - мужчину, женщину и немецкую овчарку. Все трое выглядели такими большими и агрессивными, что черный бес стыдливо покинул Габи и выскользнул на улицу сквозь полуоткрытую дверную щель, пока последний из вошедших закрывал ее за собой.

Мужчина атлетическим движением придвинул тяжелое кресло и опустился в него, притянув к себе овчарку.

"Петра, забери маму отсюда, отведи наверх и позаботься, чтобы она легла в постель. А мы с Фрицци останемся здесь, будем следить, чтобы все было спокойно".

При этих словах оба - овчарка и ее хозяин - уставились на Габи, cловно недоумевая, зачем она здесь. От их совместного взгляда Габи подняло в воздух и бросило за угол, на закрытую дверь, которая отворилась на долю мгновения и тут же плотно закрылась, втолкнув Габи внутрь комнаты. Раздевшись, Габи дрожащими руками вытащила ночную сорочку из чемодана, поспешно влезла в нее, накинула на плечи халат и задумалась, выходить в уборную или нет. С одной стороны, выйти было совершенно необходимо, с другой - совершенно невозможно. Потоптавшись на пороге, она заметила, что Дунский спит безмятежным сном младенца, и решилась - подставила к раковине стул и нахально обошлась без опасного выхода в туалет. Зато и зубы чистить тоже не стала, - неясно, кому назло.

Наутро они, не сговариваясь, вышли к завтраку одновременно с Давидкой, который как раз садился за накрытый на четверых столик. Он был один, без Номи.

"Они нас не отравят?" - спросила Габи, как бы в шутку, за которой пряталась доля правды.

Давидка пожал плечами:

"А черт их знает, но вряд ли. Маргарита сверху не спустилась".

И впрямь, старухи не было видно, завтрак им подавала Петра, такая же высокая и прямая, как хозяйка виллы, но не такая красивая - для этого она не успела еще достаточно состариться. Ее муж так же, как вчера, неподвижно сидел в кресле, овчарка лежала у его ног - можно было подумать, что они всю ночь не двигались с места.

"Номи категорически отказывается есть в этом доме", - объяснил Давидка, - она требует немедленно покинуть пределы этой страны".

"Но ведь у нас заплачено еще за две ночи!" - ужаснулась Габи.

"Вот увидишь, это уладится" - миролюбиво утешил ее Давидка.

И как в воду глядел - сразу после завтрака Петра принесла им маленький подносик с книжкой квитанций, в которую была вложена стопка немецких марок.

"Фрау Ваймер заболела и мы вынуждены отвезти ее в больницу, - сухо сообщила она на вполне приличном английском. - Я приношу извинения от ее имени и возвращаю вам деньги за две оставшихся ночи. Вот квитанция".

"Что знает - возвращаете деньги? - взвился Дунский, получив, наконец, возможность выразить себя на доступном ему языке. - Наши комнаты были заказаны заранее, и я не собираюсь колесить по городу в поисках другого места!".

В голосе его зазвенели высокие ноты, в ответ на которые большой пес вскочил на ноги и глухо зарычал. Давидка тоже вскочил на ноги:

"Немедленно уберите собаку!"

И тут за спиной Габи прозвучал голос Номи:

"Хватит, Давид! Пора уходить отсюда!"

Габи обернулась - Номи, в пальто, с сумкой через плечо, уже выкатила в коридор свой чемодан на колесиках:

"Вы как хотите, а я ухожу!"

"Мы еще не собрались", - беспомощно пролепетала Габи, но Номи решительно двинулась к выходу

"Мы подождем вас на улице".

"И оставите нас наедине с этой собакой?" - опять спросила Габи как бы в шутку, за которой пряталась доля правды. Однако Номи шутки не заметила:

"Ты права, мы подождем вас тут. Собирайтесь скорей".

Наконец, они неровным строем спустились по полукруглым мраморным ступеням и двинулись в сторону стоянки - мужчины катили чемоданы, Габи вела под руку Номи, которую била нервная дрожь.

"Мужчины, - воскликнула Габи, - зачем нас с Номи тащить внутрь стоянки? Мы лучше посидим с ней там, на барьерчике, и полюбуемся на игры счастливых купальщиков".

И повела Номи на противоположную сторону улицы к каменному парапету, окаймлявшему лужайку перед Термами Каракаллы. Открывшаяся глазу картина выглядела весьма завлекательно - внешние купальни были полны народу. Некоторые, барахтаясь, боролись с сильным потоком, волочащим их по кругу по извивам большего бассейна, другие, сбившись, как сардины в банке, втиснулись в покрытые паром круглые лохани горячих джакузи, разбросанных по лазурному полю меньшего. Если слегка приркыть глаза и прищуриться, зрелище весьма напоминало одну из адских картин любимого художника Габи, Иеронима Босха

Едва она усадила Номи на парапет, как дверь виллы распахнулась, выпуская наружу всех оставшихся там участников ночной драмы. Первой шла Петра, ведя на сворке овчарку, за нею старуха в черной шляпе с ридикюлем в руке, шествие замыкал муж Петры, несущий большую дорожную сумку.

"Их можно принять за карикатуру на нас, - их тоже четверо, и идут они тем же неровным строем вниз по тем же полукруглым ступеням. Интересно, кто из нас исполняет роль собаки?".

Тем временем старуха и ее спутники завернули за угол дома, где, по всей вероятности, был двор. Через минуту оттуда выехал черный Мерседес и повернул в сторону выезда на шоссе. Сквозь заднее стекло Мерседеса на Габи с укором смотрели умные глаза овчарки.

"Едем на на фуникулер?", - с надеждой спросил Дунский, когда Габи и Номи уселись на заднем сиденье "Оппеля".

"Нет, мы немедленно уезжаем из этой страны. Через три часа мы будем в Швейцарии".

"Но мы же собирались увидеть Баден-Баден с птичьего полета!", - не поверил Дунский.

"Мне очень жаль, Алекс, - Габи очень удивилась, что кто-то называет ее мужа по имени, так прочно в их кругу прикипела к нему его аристократическая фамилия. - Но я ничего не могу сделать, Номи и крошки в рот от них не возьмет".

"Но мы же планировали осмотреть все готические соборы Германии!" - продолжал настаивать ничего не понимающий про других Дунский, не желая превращаться во всепонимающего Алекса. Так что Габи пришлось вмешаться:

"Не надо спорить, Алик, погляди на Номи - она вся дрожит".

В том, что она тоже назвала мужа по имени была маленькая домашняя хитрость, которую она редко пускала в ход - его это всегда размягчало, потому что так называла его покойная киевская мама. Тем более, что Номи и вправду непрерывно дрожала мелкой дрожью.

"Она продрожала так всю ночь, ни на минуту глаз не сомкнула", - согласно откликнулся Давидка, а Габи подвела черту:

"Будем утешаться тем, что старая стерва Маргарита тоже, небось, всю ночь продрожала от страха".

"Интересно, за кого она нас приняла? - смягчаясь, включился в игру Дунский. - За народных мстителей?".

"Жаль, что она ошиблась, - вздохнул Давидка. - А я бы ей отомстил! Ох, как бы я ей отомстил!".

"А за что бы ты ей отомстил?".

"Не знаю, но наверняка было за что!" - не унимался Давидка.

И тут Номи впервые за это утро открыла рот:

"Я расслышала, как она вчера сказала в телефон что-то, вроде - они меня нашли!".

"Что же ты мне вчера это не рассказала? - взвился Давидка. - Сейчас же вернемся, и я притяну ее к ответу!"

"Опоздали, - разумно возразила Габи. - Они ее увезли в черном "Мерседесе" сразу после нашего ухода. Мы с Номи сами видели".

"Опоздали, так опоздали, - охотно смирился Давидка. - Зато теперь мы можем от души любоваться природой: учтите, мы сейчас проезжаем по дорогам шварцвальдского леса, а это одна из жемчужин мирового пейзажа".

"Куда мы, собственно едем?", - всполошился Дунский.

"В Базель через Фрайбург, так что один собор вам все же удастся осмотреть. При условии, что вы уговорите Номи хоть что-нибудь съесть. Какой смысл уморить себя голодом из-за этих негодяев?"

Откинувшись на сиденье, Номи отчужденно молчала, в складке ее губ застыла та особая непреклонность, которая просыпается порой в очень мягких людях. Время от времени Габи сталкивалась с такой непреклонностью у особо нежных и впечатлительных студентов, и понимала, что победить ее можно не лобовой атакой, а только хитростью.

"Остановись возле первого же большого супермаркета", - попросила она Давидку при въезде во Фрайбург, и выскочила почти на ходу, не дожидаясь, пока тот затормозит. Было непросто разобраться в чужом супермаркете, где все продукты носили незнакомые имена, написанные по-немецки, но она справилась, потратив на это Бог знает сколько времени. Нетерпеливый Дунский дважды забегал в магазин и делал ей отчаянные знаки, но она отрицательно качала головой и продолжала поиски, которые увенчались двумя баночками французского йогурта, пакетиком итальянского сыра и пачкой швейцарского печенья.

Номи сразу согласилась съесть йогурт с печеньем, опровергая этим ехидные нашептывания Дунского, что она просто разыгрывает комедию для доверчивого мужа. Удовлетворенный Давидка припарковал "Опель" на площади перед собором и, оставив Номи в машине, они втроем отправились осматривать эту грозно таранящую октябрьские тучи кроваво-красную громадину.

Хоть собор был тоже готический, как и Страссбургский, он по духу принципиально от того отличался. Страссбургский был нежно-розовый и воздушный, он возносился к небу легко и весело, словно был построен не из камня, а из сливочного крема. Фрайбургский же, сложенный из местного красного гранита, поражал захватывающей дух высотой и свирепостью высеченных из того же гранита химер, причудливо рассеянных по его стенам, башням и карнизам. Прикрепленная у входа эмалевая табличка рассказывала, что на создание этого архитектурного чуда ушло более трех столетий, причем каждый последующий строитель старался превзойти предыдущего как размером башен, так и качеством их резных украшений.

Внутри собора царили мрак и холод, наводящие на мысль о полярной ночи и вечной мерзлоте. Ни мраку, ни холоду были нипочем дрожащие лепестки пламени сгрупированных в маленькие светлые островки свечей, которые только подчеркивали провосходство сил тьмы над силами света. Несоразмерный с человеческим ростом гигантский купол терялся где-то высоко-высоко над головой, так что мгновенно продрогшая до костей Габи почувствовала себя ничтожной пылинкой в космическом пространстве. Она захотела было для самозащиты купить и поставить среди других свою свечку, но зоркий Давидка ей не позволил:

"Ты тут ни при чем, это их дела!"

Габи смирилась с его запретом, но взамен потребовала, чтобы они немедленно покинули этот краснокаменный морг. Дунский попробовал было возразить - он, дескать, не все еще рассмотрел, но Давидка поддержал Габи, ссылаясь на то, что ехать предстоит далеко, до самого Милана, где их поджидает еще один прославленный собор.

Дорога до Милана и впрямь оказалась долгой и утомительной, однако на все жалобы Габи Давидка справедливо возражал, что всякий, желающий комфорта, должен останавливаться в банальном отеле "Интерконтиненталь", а не искать острых впечатлений на всяких аристкратических виллах.

Проведя несколько ночных часов в маленькой придорожной гостинице, они рано утром пересекли итальянскую границу и к полудню с трудом нашли место на огромной городской стоянке неподалеку от миланского собора. Этот собор и не помышлял возноситься к небесам, он прочно упирался в землю всей своей многотонной мраморной массой. Перед входом, на просторной, засыпанной обертками от мороженого и мастика площади бурлил яркий карнавал вполне земной народной жизни - веселые толпы под звуки шарманки покупали пирожки, булочки и сосиски, а вороватые цыганки предлагали за гроши предсказать любому его ближайшее и далекое будущее. Габи с успехом отбилась от очередной цыганки и направилась было ко входу, как вдруг Дунский сжал ее локоть:

"Ты только глянь на эту настенную резьбу! Ничего особенного не видишь? А ты присмотрись, присмотрись!".

Габи прищурила глаза, присмотрелась и ахнула. Серовато-белые стены собора были густо усеяны вырезанными из камня миниатюрными сценками, каждая из которых представляла собой выразительное изображение пытки или казни. Десятки вариантов подвешивания за руки, за ноги и за шею чередовались с десятками вариантов отрубания или отпиливания конечностей. Их сменяли сцены сжигания одних несчастных на кострах разнообразных форм и размеров или кипячения других несчастных в котлах, кастрюлях и сковородках.

"Что это - воплощение мечты садиста?", - спросила она.

"Скорей всего, это муки различных святых, что не исключает и воплощения мечты садиста, - пожал плечами Дунский. - Пошли-ка пообедаем, вид чужих страданий разжигает во мне аппетит".

Они нашли маленький ресторанчик, запили спагетти алла горгонзола бутылкой кьянти и отправились дальше. С ослепительной скоростью мимо Габи замелькала Италия, - город за городом, церковь за церковью, дворец за дворцом, мосты через реки и реки под мостами, святые в золоченных овалах, золоченные овалы, обрамляющие святых, и рестораны, рестораны, рестораны, полные кьянти, спагетти, равиоли, тортеллини и ньокки.

Когда они добрались до Венеции, Дунский невидящим взглядом окинул парад голубей на площади святого Марка, и шепнул Габи на ухо:

"Я сыт искусством по горло. Еще один памятник архитектуры, и меня стошнит у всех на глазах".

"Меня тоже, - обрадованно согласилась Габи. - Давай сбежим куда-нибудь в горы".

"Не поможет - в этой стране даже горы построены по архитектурным проектам, Но у меня есть идея. Я почитал путеводитель и обнаружил, что Триест гордится одной из самых глубоких в мире сталактитовых пещер. Давай смотаемся в Триест, он тут рядом. Путеводитель утверждает, что спуск в эту пещеру напоминает дантову дорогу в ад", - архитектура могла надоесть Дунскому, но литературные аналогии никогда.

"О чем вы шепчетесь? - полюбопытстввовала Номи, на миг оторвавшись от создания очередного фотошедевра. - Надеюсь, Алекс еще не просится в ресторан?"

"Нет, нет, мы просто обдумываем, как от вас сбежать", - сказала Габи в шутку, в которой, как всегда, таилась доля правды.

Номи же, как всегда, шутки не заметила, - у них в семье Давидка ведал шутками за двоих. Зато она сразу ухватилась за долю правды:

"Напрасно стараетесь. Мы сами уже обдумали, как отправить вас обратно в Страссбург".

"Что значит - отправить? - уточнил филологически чуткий Дунский. - В письме, что ли".

"Ну, зачем же в письме? - как всегда серьезно отозвалась Номи. - В поезде, конечно".

Тут пришла очередь Габи терять чувство юмора:

"В каком к черту поезде, если у нас есть машина?".

"Машину мы решили сдать, ведь вы с Алексом все равно не умеете водить".

"Сдать - и что?" - начал осторожно прощупывать почву Дунский.

"И улететь домой из Венеции. Давидка как раз побежал выяснять, можно ли поменять наши билеты".

Действительно, Давидка как-то незаметно затерялся в толпе, Габи думала - пошел искать туалет. А он, значит, побежал выяснять насчет билетов!

"И наши тоже?" - спросила она довольно тупо, поскольку только что речь шла о поезде.

"Ну, зачем же вам терять столько денег - это наверняка стоит дорого. Вы спокойно можете проехать через Германию и даже заехать в ваш любимый Баден-Баден".

"Но мы же заплатили"... - начал было Дунский, но Номи поспешно его перебила:

"Вы не беспокойтесь, деньги и за машину мы вернем, так что вам хватит на проезд в поезде и даже еще останется. Давидка уже выяснил, сколько стоит билет через Мюнхен".

Уже успел выяснить, какой, однако, шустрый!

Через пару минут шустрый Давидка прискакал, слегка запыхавшись, и по их растерянным лицам догадался, что Номи уже посвятила их в план насильственной разлуки. Он быстро разъяснил им все недосказанные Номи преимущества такого решения, и только посетовал, что так и не успел постричь Габи, пообещав обязательно сделать это в Тель-Авиве.

"Так даже лучше - твои волосы еще немножко отрастут, а из длинных волос всегда легче сделать короткие".

"Откуда ты знаешь, что они отрастут?" - не выдержала Габи.

"Все мое счастье состоит в том, что волосы отрастают обязательно".

На этой счастливой ноте они расстались, предварительно пересчитав возвращенные им Давидкой деньги, и уже через час стояли в тамбуре переполненого итальянского поезда, который вез их в Триест. Похоже, никаких других достопримечательностей в Триесте не было - все придорожные щиты указывали только на пещеру. Так что они без труда отыскали маленькие вагончики, которые везли желающих ко входу в это восьмое чудо света.

Вступив внутрь сумрачного пространства, уходящего из-под ног куда-то в бездну, Габи почувствовала, что ее фантазии не хватило бы, чтобы представить то, что она увидела. Медленно-медленно, человеческий поток в полном безмолвии стекал по ступеням вниз, к центру земли. Было слышно только напряженное дыхание и мягкое шарканье многих подошв по шершавому камню. Время от времени рассеянные лучи редких настенных светильников выхватывали из толпы отдельные темные силуэты, наклонно спускающиеся в никуда. Хоть никаких запретов не было, никто не произносил ни слова - это безмолвное движение теней и впрямь могло бы быть спуском в ад.

Наконец где-то под ногами появилось смутное зеленоватое сияние. Габи хотела было рвануться вперед, к свету, но это было невозможно - никто вокруг нее не ускорил шага. Она вцепилась в напряженный локоть Дунского, пытаясь сообразить, сколько времени продолжалось это неуклонное движение вниз:

"Как ты думаешь, там, внизу, есть выход, или придется весь этот путь пройти обратно?".

"Надеюсь, что есть", прошептал Дунский. Две-три головы укоризненно качнулись в их сторону, и они смолкли.

Призрачное сияние все разрасталось, постепенно обретая форму окруженного зубчатыми скалами зеленоватого озера, усянного множеством островов. По мере приближения острова превращались в замки и крепости, - некоторые стояли на земле, некоторые плыли по поверхности воды, некоторые свисали с миниатюрного небосвода, распростертого над озером.

Когда они подошли совсем близко, оказалось, что никакого озера нет, а есть неровное дно, по которому рассыпаны башни, деревья и фигуры удивительных форм и очертаний. Навстречу этим монстрам, растущим из земли, со сводчатого потолка спускались другие, не менее причудливые, переливающиеся всеми цветами радуги в серебристых лучах настенных светильников. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что вода на дне все же есть, только не в виде озера, а в виде маленьких лужиц, поблескивающих у основания каждой, покрытой прозрачными каплями фигуры. Свисающие с потолка химеры тоже были покрыты испариной, стекающей с них вниз медленными ручейками.

Все это неправдоподобное зрелище было убедительно живым - оно дышало, вздыхало, чавкало, барабанило каплями по камню. Преодолевая головокружение, Габи потянулась пощупать чешуйчатого дракона, распростершего над ее головой четыре ассиметричных крыла. И тут же отдернула руку, наткнувшись на чьи-то чужие пальцы, ощупывающие дракона с другой стороны. Вслед за пальцами из зеленоватого сумрака выступило лицо, крупное, костистое, с жестким подбородком.

Габи вгляделась и отшатнулась - это была старуха из виллы Маргарита! В первый миг Габи почудилось, что дух старухи преследует ее и наконец настиг в этом мрачном подземелье. Но старуха тоже узнала Габи и тоже отшатнулась, наглядно опровергая идею духа-преследователя. Она круто развернулась и почти побежала к началу лестницы, в первом пролете состоящей не из ступенек, а из продольных вытянутых террас, полого поднимающихся одна над другой. Габи завороженно шагнула ей вслед. Старуха почувствовала это и на первой террасе резко обернулась:

"Чего тебе от меня надо?" - прошипела она по-польски и быстро зашагала наверх. Походка у нее была бравая, слишком бравая для ее лет.

Габи огляделась в поисках мужа, но он куда-то исчез. " Как всегда, в ответственную минуту!" - с раздражением подумала Габи, прекрасно понимая несправедливость такого суждения. И тут же увидела его совсем рядом, в тени непомерно разросшегося то ли кактуса, то ли баобаба. Дунский тоже заметил ее и даже угадал ее мысли:

"Я думаю, это то самое древо познания, за которое Адама и Еву выгнали из рая".

Но Габи не дала ему углубляться в библейские аналогии, она прижалась к нему и выдохнула ему в лицо:

"Только что я встретила старуху!".

"Какую старуху - пиковую даму?".

Он ничего не помнил, литературные страсти были ему важней житейских.

"При чем тут пиковая дама? Старуху Маргариту из Баден-Бадена!".

"Она выросла из-под земли или спустилась с потолка?".

"Ты не понимаешь? Я столкнулась с настоящей, живой Маргаритой. Носом к носу! Она вся перекосилась от страха и помчалась от меня вверх по лестнице!".

"Трудно представить, чтобы дама ее возраста могла мчаться по лестнице, да еще вверх!".

"Я не знаю, как далеко ей удалось убежать. Но первые два пролета она проскакала бойко, и даже крикнула мне на прощанье - чего тебе от меня надо?".

"На каком, интересно, языке она тебе это крикнула?".

Дунский все еще ей не верил.

"Представь себе, на польском!".

"Но ты же не знаешь польского!".

"Знаю достаточно, чтобы понять такую простую фразу".

Гид уже начал собирать их группу для подъема наверх и они, взявшись за руки, двинулись обратно - никакого другого выхода внизу не оказалось. Чем дальше они поднимались, тем менее вероятным казался Дунскому рассказ Габи о старухе, убегавшей от нее вверх по лестнице.

"Тебе просто померещилось, - шептал он ей на ухо. - В таком месте и при таком освещении черте что могло привидеться".

Но когда они выбрались наверх, с площадки перед входом в пещеру выехала машина скорой помощи и с громким воем покатила по шоссе в город.

"Что случилось?" - спросила Габи служителя, в надежде, что он поймет ее английский.

Однако служитель недаром коптил небо у входа в самую глубокую в мире сталактитовую пещеру - он ответил на бодром английском:

"Какой-то старой даме стало плохо на лестнице, и она упала в обморок. Хорошо, что ее во-время обнаружили и вытащили наверх, пока она еще дышала".

В Венецию они возвращались в полном молчании. На этот раз им повезло, и они успели захватить два места в битком набитом туристами вагоне второго класса. Габи сидела, в изнеможении откинув голову на истертую тысячами других голов спинку и с трудом сдерживая слезы. Наконец, Дунский не выдержал и спросил:

"Ты что, жалеешь эту мерзкую старуху?".

Но она не знала, кого она жалеет, скорей всего, себя - зачем имено на ее пути дважды встретилась вилла Маргарита, зачем имено ей дважды встретилась старуха, зачем имено ей дважды встретилась Зара, зачем ее так жестоко бросил Дунский, зачем ее так жестоко бросил Эрни? Зачем, зачем, зачем?

Дунский бессердечно смахнул ее слезы и объявил, что все же имеет смысл пару дней погулять по Венеции, раз их уже сюда занесло - кто знает, когда такой случай представится опять. И нечего жалеть деньги, снимем разок хороший отель, все равно эти деньги шальные, и вообще, о чем жалеть, если мама уже умерла?

Тут пришла очередь Габи смахивать слезы Дунского, но она сделала это не так бессердечно, хоть ее всегда раздражала его чрезмерная привязанность к маме - она вычитала в одной психологической книжке, что хорошие сыновья редко бывают хорошими мужьями. Тут поезд прибыл в Венецию, где они погузились в гондолу и приплыли в пятизвездочный отель "Бенедетто". В "Бенедетто" они, перешагнув через деньги, сняли номер с двумя огромными окнами, выходящими на горбатый мостик над каналом.

Очень скоро обнаружилось, что в месторасположении отеля над каналом нет никаких преимуществ, а есть лишь сплошные неудобства - вода под грациозным мостиком воняла гниющими водорослями, и хорошо, если только водорослями, а главное, всю ночь напролет туда-сюда по каналу проплывали гондолы, нагруженные веселыми пассажирами, бренчащими на гитарах и поющими во всю глотку.

После мучительной бессонной ночи они решили, что сыты Венецией по горло, и отбыли вечерним поездом на Мюнхен, намереваясь назавтра после полудня опять оказаться в Баден-Бадене.

"Но больше никаких фокусов, снимаем обыкновенный отель с самым обыкновенным названием", - предупредил Дунский. Так они и сделали - зашли в туристиский центр и выбрали заурядный кирпичный домик со скромным названием "Альтбаннхоф", то-есть, "Старый вокзал". До казино, где Достоевский просаживал приданное жены, было рукой подать, да и до парка, в котором на самом почетном месте красовался бюст Тургенева, тоже.

Они решили, что в день приезда итти в Термы Каракаллы не стоит, и отправились гулять по парку. Парк представлял собой широкую, усеянную крупными старыми деревьями травяную ленту бесконечной длины, окаймленную с двух сторон небольшими, утопающими в цветах, дворцами. За время их поездки по Италии октябрь распоясался во-всю, - он почти догола раздел деревья и почти до минимума свел световой день. Однако цветы пока пощадил - оставил их на расправу ноябрю. И они в благодарность за поблажку полыхали со всех сторон мучительной предсмертной красой, поражающей даже в упавших на парк сумерках, ничуть не рассеянных неярким светом редких, окутанных туманом, фонарей.

От всего этого на Габи снизошла неизъяснимая благодать, которая, как видно, не обошла своей милостью и Дунского - он с непривычной лаской обхватил плечи Габи и притянул ее к себе. Они пошли дальше, обнявшись, - под ногами шелестели осенние листья, где-то совсем близко перекатывала гальку бурная горная речка.

И вдруг мимо них стремительно заскользили какие-то смутные тени, - одна, другая, третья. Они словно летели над землей, над опавшими листьями и умирающими цветами. Трепещущий на ветру фонарь выхватил на миг из сумрака женский силуэт в спортивном костюме, вооруженный лыжными палками, за ним следующий, за ним еще, еще, и еще.

"Амазонки!" - воскликнул очарованный Дунский и простер им вслед руку, словно хотел остановить мгновение. Но амазонки уже скрылись в темной глубине парка, так же бесшумно, как и появились.

"Или ангелы смерти", - печально предположила Габи.

"Не надо о грустном", - попросил Дунский и попробовал снова притянуть Габи к себе, но лирическое настроение уже было нарушено, она твердо отстранилась и сказала, что пора возвращаться в отель.

Наутро, по дороге к Термам, они опять наткнулись на стайку амазонок, - или ангелов смерти? - которые скользили вдоль бульвара отталкиваясь от земли лыжными палками. Все они, как на подбор, были рослые, с прямыми спинами, их крепкие ноги в кроссовках двигались слаженно в такт сильным взмахам лыжных палок. Габи с интересом посмотрела им вслед:

"Нет ли среди них нашей Маргариты?" - предположила она. И предложила сначала сходить взглянуть на злополучную виллу.

"Далась тебе эта вилла!" - пожал плечами Дунский, но все же согласился. Они пересекли окаймляющую бассейны зеленую лужайку и остановились перед полукруглыми ступенями, ведущими к парадной двери виллы. Она выглядела хмурой и нежилой, шторы на всех окнах были плотно задернуты.

"Давай позвоним!" - расхрабрилась Габи.

"И спросим, не сдается ли у них комната?".

"Зачем так грубо? Я могу соврать, что забыла сушилку для волос. Давай позвоним!".

"Не стоит стараться, - охладил ее пыл наблюдательный Дунский. - Вон, погляди, к двери прикноплено объявление: "Вилла продается", а под ним телефон агента".

"Ты думаешь, старуха умерла?", - содрогнулась Габи.

"Не обязательно. Скорей всего решила убраться от греха подальше", - утешил ее Дунский.

Но Габи и не думала огорчаться:

"Выходит, мы и вправду оказались народными мстителями!"

Все еще гордясь своей ролью в развитии этого приключенческого сюжета, она вошла в салон самолета Эль-Аль в Страсбурге и аккуратно застегнула ремень безопасности. Потом откинулась на спинку кресла и развернула свежую израильскую газету, которую любезно предложила ей стюардесса.

"Будешь читать на иврите?" - завистливо удивился Дунский, но Габи ему не ответила - с первой страницы на нее глядело снятое крупным планом застывшее в станной гримасе лицо Зары с широко открытыми глазами в неправдоподобно мохнатых ресницах. Глаза были каменно неподвижны, какими никогда не бывают глаза живых. Зато точно такие, какими она увидела их той ночью, когда они с Эрни убегали из ночного клуба.

Настолько быстро, насколько Габи могла, она сложила в слова стилизованные ивритские буквы:

"Сегодня ранним утром на одной из улиц Яффской крепости был обнаружен труп убитой при таинственных обстоятельствах звезды ночных клубов, несравненной певицы Зары".

"Что с тобой? Что ты там нашла? - схватил ее за руку Дунский и потянул газету к себе. - На тебе лица нет!".

"Зара! Зару убили!" - одними Губами, без голоса выдавила из себя Габи. Кажется, они уже летели, - это значило, что она, с ее страхом полета, даже не заметила той головокружительной минуты, когда самолет спирально взмыл над стремительно падающей на бок землей.

"Что тебе эта Зара? Сейчас каждый день кого-нибудь убивают, особенно в ночных клубах".

"Я так и знала, что ее убьют! Я видела ее мертвое лицо!" - неосторожно брякнула Габи, но ей сейчас было не до осторожности.

"Ты хочешь сказать, что еще раньше видела ее живое лицо?" - продолжал настаивать Дунский, учуяв за бессвязным бормотанием жены дыхание истинной драмы.

"Можно подумать, что ангел смерти - это я! Сперва старуха, теперь - Зара!".

"Если уж ты причастна к старухиной смерти, то следовало это сделать гораздо раньше! Хотя еще не доказано, что она умерла. Но какое отношение ты имеешь к Заре?".

"Я пела на ее свадьбе", - начала Габи и запнулась.

Как рассказать о том, что тогда случилось, ничего не присочиняя и многое скрывая? С чего начать? Как не перейти опасных границ между правдой и ложью? Пока она решала эту задачу, Дунский тоже успел одолеть препятствия ивритского текста:

"Ты бредишь? Ты пела на свадьбе непревзойденной певицы, звезды ночных клубов?".

Чтобы убедить его, Габи перешла в атаку:

"Ты забыл, что сбежал к маме, оставив меня без денег?".

"И ты стала зарабатывать пением на звездных свадьбах?".

Габи начинала сердиться:

"Представь себе, именно так! Причем пением русских романсов!"

"Почему русских романсов?".

"Потому что это единственное, что я петь умею, а звезды ночных клубов нет!".

"Ладно, - сдался Дунский, - расскажи мне все с самого начала, но так, чтобы концы сходились с концами".

Чтобы концы сходились с концами, нужно было их умело свести, и Габи, собрав остатки самообладания, принялась за дело. Четырех часов полета от Страсбурга до Тель-Авива оказалось недостаточно для изложения всех подробностей приключения в старой турецкой башне - все время мешали стюардессы, разносившие то напитки, то обеды, то беспошлинные товары. Да и Дунский тоже мешал - он то и дело перебивал, требуя все новых и новых пояснений: как ей пришла в голову идея петь на свадьбе, как ей пришла в голову идея петь русские романсы, да еще в сопровождении арфы? Так что до посещения ночного клуба они добрались лишь к тому моменту, когда под крылом самолета закружились желто-зеленые средиземноморские пляжи.

Желая поскорей разделаться с заключительной главой, Габи смело придумала, что ее пригласили студенты-выпускники, у которых оказался лишний билет со скидкой. Это была безопасная ложь, потому что Дунский никак не мог бы проверить, приглашали ее студенты или нет. Но ему и в голову не пришло заподозрить сам факт приглашения, его обеспокоило совсем другое - а много ли их было, студентов-выпускников? Она тут же сообразила, как нужно ответить:

"Четверо. Две пары, гомосексуальная и гетеросексуальная".

Дунский хмыкнул и успокоился. Теперь уже можно было рассказывать все честно, - как поразило ее пение Зары еще до того, как она ее узнала, и как она узнала Зару, и как Зара узнала ее, и как ее охватил необъяснимый немотивированный страх. И как она убежала и долго блуждала по темным лабиринтам старинной крепости, пока не выбралась к стоянке такси.

"Одна?" - не поверил Дунский.

"Одна-одинешенька! - храбро соврала Габи , - ведь никто даже не подозревал, что я знакома с Зарой. И никто не видел того, что увидела я на ее лице - печати близкой смерти".

При этих словах над ее плечом склонился Эрни и одобрительно поцеловал в склоненную шею. В этот миг шасси самолета коснулось беговой дорожки, все зааплодировали и Габи cообразила, что ее склоненную шею целует вовсе не Эрни, а Дунский:

"Ну и фантазерка ты у меня! Ну и фантазерка!".

Глаза его смеялись, и нельзя было понять, поверил он ей или нет. Да и времени на это не было - все вокруг вскочили с мест, захлопотали вокруг своих дорожных сумок и начали подталкивать Габи с Дунским к выходу. На трапе самолета им в лица сразу ударила волна горячего воздуха и Габи вспомнила, что октябрь в Тель-Авиве не имеет ничего общего с октябрем в Европе.

Кроме того, она вспомнила, что ехать им предстоит на новую квартиру, снятую ими на год со вчерашнего дня, и ею толком не осмотренную из-за срочного отъезда. Одно она знала точно, что мебели там кот наплакал, и главное, нет кровати, а спать хотелось невообразимо. И тогда они опять перешагнули через деньги и по привычке завалились в прибрежный отель, тем более, что всюду были большие скидки, так как прошлые праздники уже кончились, а новые еще не начались.

А назавтра пошла такая карусель со вселением в квартиру и покупкой мебели, что драматические события прошедших недель потускнели и потеряли часть своей остроты. Где-то в самый разгар суеты вокруг диванов и шкафов в киношколе внезапно начался совершенно забытый Габи учебный год, и нужно было срочно готовиться к занятиям, знакомиться с новыми студентами и завоевывать их сердца, преодолевая милосердием и деловитостью их неприязнь к ее русскому акценту.

В газетах иногда появлялись журналистские догадки о причинах гибели звезды ночных клубов, больше похожие на сплетни, чем на достоверные отчеты. Но среди разнообразных, самых фантастических предположений, ни разу не мелькнул даже намек на интимную свадьбу при свечах в старинной турецкой башне. Из всего этого Габи было ясно одно - того, что знает она, не знает никто. От этого по ее спине бегали иногда мурашки страха, но сосредоточиться на них не было ни сил, ни времени.

Когда Габи, отдуваясь, вынырнула из полностью затянувшего ее бытового водоворота, она попыталась подобрать на задворках памяти затерянные там осколки прошедших событий. Ей необходимо было с кем-нибудь обо всем этом поговорить, но поговорить было не с кем. Эрни, похоже, исчез навсегда, Инна была поглощена очередными Светкиными похождениями, а Дунский остался Дунским, несмотря на все его усилия быть нежным и внимательным. Он никак не мог отсредоточиться от себя любимого, тем более, что дела этого любимого шли неважно - волчий билет, выкинутый ему в лицо за проказы с Черным Магом, все еще был в силе, и никто не брал его на работу. Такой оборот дел не красил бы любого, а уж Дунского в особенности.

Порывшись в своем душевном сундуке, Габи обнаружила, что поговорить о летних приключениях лучше всего было бы с Иоси, - только ему с его лукавой улыбкой и освенцимским номером на запястье могла бы она доверить сплетение таинственных совпадений, обрушившихся на ее голову в столь сжатый срок. Она даже могла бы рассказать ему почти правду про Зару - ему одному могла бы она открыть, что в ту ночь ездила с Эрни в Яффо. Она могла даже попросить у Иоси телефон Эрни в Америке, чтобы сообщить тому о смерти Зары. Догадался ли бы Иоси о том, чем завершилась у них эта поездка, ей было уже неважно - после возвращения Дунского она снова обрела почтенный статус замужней дамы, любовные похождения которой никого не касаются.

Вырвав свободную минутку между репетициями, она набрала номер виллы Маргарита. Она даже подготовила небольшую речь, которую произнесет, если трубку поднимет Белла. Но трубку не поднял никто - телефон так долго гудел противным голосом тонущего парохода, что Габи в конце концов смирилась с неудачей. Все остальные ее попытки закончились тем же.

Наконец через пару дней трубку сняла Тамара и сообщила, что хозяев дома нет и вернутся они нескоро. Иоси сделали операцию, похоже, удачно, и после больницы его отправили в специальный санаторий для выздоравливающих. Белла, конечно, поехала с ним, а позвонить туда нельзя - там запрещены телефоны, даже мобильные.

И навестить его нельзя ни в коем случае- посетители там тоже запрещены.

Габи хотела было попытаться пробить лбом эту стену запретов, но накатила новая волна - подготовки экзаменов, сдачи экзаменов, подготовки курсовых работ и сдачи курсовых работ, и все это на иврите, на иврите, на иврите! К тому же у Дунского внезапно разболелись никогда до того не болевшие зубы, и на оплату оказавшегося страшно дорогим лечения начали стремительно утекать деньги за мамину квартиру, оказавшиеся в здешних условиях совсем небольшими. Удобная квартира в центре города при ближайшем рассмотрении тоже оказалась страшно дорогой и им не по карману. Нужно было срочно искать дополнительный заработок.

И тут очень кстати в телефонной трубке возникла Инна. Дело было таким важным, что ради него она преодолела вновь возродившуюся неприязнь к удачливой подруге, сумевшей какой-то хитрой уловкой вернуть себе и блудливого мужа, и интеллигентную работу. Инна никак не могла взять в толк, почему ей, гораздо более умной, красивой и талантливой, никакие уловки никогда не помогали, и сердилась за это на Габи.

С этого постулата она и начала свою вступительную речь, но у Габи не было времени на выяснение отношений:

"Если ты звонишь мне, чтобы выведать секрет моего успеха, давай поговорим об этом, когда я выпущу курсовой спектакль".

"Да нет, это я так, к слову, - заторопилась Инна, испугавшись, что Габи в сердцах бросит трубку. - Я по делу".

"По делу!" - хмыкнула Габи.

"Именно по делу! Тебе деньги нужны?".

"Естественно. А что, у тебя есть лишние?".

"Пока нет, но будут. Представляешь, твое пение произвело на Мики такое впечатление, что он устроил нам еще один концерт русского романса. И опять за хороший гонорар!".

"И опять в башне при свечах?".

"Нет, нет! Ты даже не поверишь, но на этот раз нас приглашают в один из самых роскошных элитарных клубов!".

"Я даже не знала, что такие есть!".

"Ничего, теперь узнаешь. Там собираются сливки общества - банкиры, члены Кнессета, известные певцы и спортсмены".

"И зачем этим сливкам понадобился русский романс в моем исполнении?".

"Мики им такого про нас с тобой напел, что они возжаждали нас поиметь".

"Но ведь он нас не слышал!"

"Он утверждает, что весь наш концерт при свечах просидел на лестнице, млея от восторга".

"Он же ни слова не понимает по-русски!".

"Он млел не от слов, а от исполнения. Говорит, будто сначала намерен был нас охранять, но постепенно так увлекся, что потерял счет времени".

"От кого охранять?" - насторожилась Габи, вспомнив мертвое лицо Зары на первой странице газеты.

Чуткая Инна уловила нотки беспокойства в голосе Габи:

"Чего ты так всполошилась? Просто охранять - все-таки ночь и место пустынное".

"И когда мы выступаем перед сливками общества?", - уточнила Габи, ловко меняя тему. Она ведь не посвятила Инну в драматическую историю своей встречи с таинственной невестой из башни, - слишком многое пришлось бы объяснять. А о недосказанном Инна, пожалуй, могла бы и догадаться - недаром они дружили с детства и знали друг о друге всю подноготную.

"В следующую субботу. Так что подумай о наряде и приходи ко мне порепетировать. Там нельзя ударить в грязь лицом, Мики мне этого не простит".

Ничего не поделаешь, пришлось заняться приведением в порядок слегка потрепанного концертного платья, и, что всего хуже, дважды съездить к Инне, чтобы освежить в памяти репертуар романсов. Времени на это не было совершенно, но, как известно, ради денег девушка готова на все. Кроме того, необходимо было преодолеть упрямое сопротивление Дунского, ни за что не желавшего отпускать ее на субботний вечер в какое-то непонятное место, про которое нельзя прочесть ни в одной газете.

Габи пришлось пуститься на хитрость: она приняла все условия прижимистого Мики, но поставила ему одно свое - она не может поехать в этот таинственный клуб без мужа. Мики смирился и добыл приглашение для Дунского, утверждая, что верблюду легче пролезть в игольное ушко, чем непосвященному проникнуть в этот элитарный клуб.

"Форма одежды - парадная", - злорадно объявил он, уверенный, что парадной формы у занюханного безработного мужа Габи нет и быть не может. Но он жестоко ошибся - Габи расстаралась и выудила из школьной костюмерной слегка помятый, но шикарный смокинг, который сидел на Дунском, как влитой. Она отутюжила смокинг на гладильной доске по всем правилам портновской науки и приспособила под него крахмальную манишку с галстуком-бабочкой. Разомлевший от такой неслыханной заботы Дунский повел ее, наконец, в парикмахерскую Давидки, откуда они вышли рекламной парой фирмы "Крема".

Увидев их в полном облачении, Инна демонстративно прикрыла глаза рукой, чтобы не ослепнуть, как она объяснила, от чрезмерной концентрации красоты. Подъехал Мики на джипе и объявил, что в машине есть место только для солисток и арфы, а "твоему мужу" - определил он в третьем лице - придется добираться общественным транспортом. Но не успела Габи запротестовать, как Мики вгляделся в элегантный силуэт этого нежеланного мужа и сменил гнев на милость. Он отпустил шофера, сам сел за руль и в награду за красоту посадил Дунского рядом с собой, при условии, что тот вместе с ним потащит на сцену арфу.

Габи с Инной и с арфой устроились на заднем сиденье, и тут черт дернул Габи за язык:

"Мики, ты знаешь, что Зару убили?" - брякнула она, не успев подумать.

Спина Мики напряглась так резко, что лопатки обозначились крылышками под солидным слоем жира:

"Какую Зару?"

"Нашу невесту из башни - разве ты не знал, кто она?".

"Какую невесту? - нервно завопила Инна. - Почему убили? За что?".

Мики слегка оправился и выбрал атаку как лучший способ защиты:

"Что ты мелешь? Откуда ты это взяла?!"

"Ее портреты были во всех газетах, они называют ее звездой ночных клубов".

"А ты тут при чем?".

"Представляешь, никто и словом не обмолвился о нашей свадьбе при свечах. Значит, мы знаем то, чего не знает никто".

"Да с чего ты взяла, что невеста - это Зара? По портретам в газетах, что ли?".

"Я была на ее выступлении!"

"Ну, была, и что с того?".

"А то, что она меня узнала! И глядела на меня так, будто умоляла ее не выдавать".

"Кому ты об этом рассказывала?"

"Никому", - пролепетала Габи, пугаясь, хоть она и вправду никому об этом не рассказывала. Эрни был не в счет, об Эрни она тоже никому не рассказывала.

Мики повернулся к ней всем корпусом, на миг позабыв, что он ведет машину по одной из самых людных улиц Тель-Авива. Зимой ночь спускается рано на Средиземное море, и лицо его то зловеще вспыхивало, то затенялось в свете пробегающих мимо фар:

"Вот и забудь об этом навеки, если не хочешь, чтобы тебя тоже убили! Ясно?".

Джип резко качнуло вправо, и Габи стало так ясно, что даже в глазах потемнело. Дунский, не оборачиваясь, молча сидел рядом с Мики, на затылке его светилась невидимая для других крупная надпись: "А ведь я предупреждал!".

"О чем вы говорите? - взволновалась Инна. - О чем надо забыть?"

"Тебе ничего не надо забывать, тебе лучше всего ничего не знать!", - рявкнул Мики и резко затормозил. У Габи сердце закатилось вниз, к желудку, но оказалось, что ничего страшного - просто они уже приехали.

Секретный элитарный клуб внешне выглядел совершенно непрезентабельно - небольшое скромное здание с затененными окнами. Парадный вход находился там, где у других домов находится задний - не со стороны улицы, а за углом. Его скрывали высокие кусты, густо усыпанные ярко-желтыми цветами.

Зато сразу за высокой двустворчатой дверью открывался неожиданный, неправдоподобно праздничный мир. Слава Богу, не было никакого сходства с экзотической полутьмой тесной турецкой башни - напротив, это было царство света и неоглядного простора. Перекрытия между этажами были устранены, и стены уставленного мраморными столиками зала уходили высоко под потолок, с которого свисала огромная хрустальная люстра. Зал завершался полукруглой сценой, ярко озаренной светом множества отраженных хрустальными гранями ламп. Вдоль боковых стен тянулись широкие галереи темного дерева, к ним с двух сторон вели пологие лестницы с резными перилами. На галереях тоже стояли столики, но не окруженные стульями, как внизу, а охваченные с тыльной стороны полукруглыми кожаными диванами.

Зал был полон. Посетители клуба в массе напоминали персонажей художественного фильма из жизни аристократов девятнадцатого века - мягко поблескивали обнаженные плечи дам в вечерних туалетах, оттененные черным атласом смокингов и крахмальной белизной манишек их лощеных кавалеров. Среди беспечно улыбающихся лиц промелькнуло несколько знакомых, виденных на экране телевизора. Вратарь столичной футбольной команды небрежно похлопывал по плечу солиста оперного театра, два журналиста-соперника, - рупор крайне правых и рупор крайне левых, - весело смеялись какой-то взаимной шутке, над плечом модной певицы любезно склонялся депутат Кнессета от русской партии.

Инна и Габи поднялись на сцену, Мики с Дунским внесли за ними арфу. Зал на секунду стих и разразился приветственными аплодисментами. За спиной Габи прозвучло несколько приглушенных фортепианных аккордов. Она оглянулась и онемела - за красным роялем в углу сцены, легко перебирая клавиши, сидел Эрни.

Пока она приходила в себя от шока, на сцену взбежал стройный юноша в голубом фраке, и, не переводя дыхания, объявил:

"Дамы и господа, мы начинаем вечер русского романса! Принимайте дорогих гостей! Солистка - Габи Дунски, арфа - Инна Крейн, рояль - Исаак Менжинский!".

Инна взяла Габи за правую руку, а в левую сунул свою сухую ладошку Исаак Менжинский. Кланяясь и улыбаясь, Габи краем глаза оглядела аккомпаниатора - в нем не было ничего общего с Эрни кроме каштановых кудрей над длинной шеей, да и то кудри были хороши только сзади, а со лба уже исчезали, уступая место прозрачной, отливающей перламутром, прогалине. Зато рояль был в точности такой, как на вилле Маргарита, он прямо умолял всеми клавишами, как белыми, так и черными, превратить Исаака в Эрни

Но чуда не произошло, и концерт начался - Инна зажурчала струнами, лысеющий Менжинский зарыдал фортепианными аккордами, а Габи собрала свою душу в тугой комок и запела. И тут чудо произошло - оно просто опоздало на несколько минут - едва Габи услышала свой голос в сопровождении арфы и фортепиано, зажатая в комок душа ее вырвалась на свободу, взмыла под сводчатый потолок и потеряла ощущение реальности.

Она пришла в себя от странных звуков, напоминающих пулеметные очереди из кинофильмов ее детства о гражданской войне, и не сразу осознала, что это буря аплодисментов. Кто-то целовал ей руку, кто-то подносил цветы, Дунский знакомил ее с депутатом Кнессета от русской партии, Менжинский благодарил за чуткое отношение к аккомпаниатору, но ей все это было по барабану. Она прорвалась сквозь кольцо поклонников и нетвердым шагом направилась к роялю. Беглый осмотр инструмента не оставил сомнений - Габи узнала западающую черную клавишу во второй октаве и продольную щербинку на белой клавише в третьей, в тех самых, с которых она каждый день вытирала пыль. Это был рояль из виллы Маргарита!

Как этот рояль мог оказаться в клубе?

С утра она первым делом позвонила по знакомому телефону. Автоматический голос сообщил безучастно, что телефон отключен.

"Что значит - отключен? - завопила Габи в трубку. - С какой стати?".

Это необходимо было срочно выяснить, но времени не было, нужно было сломя голову мчаться в киношколу - она опаздывала на генеральную репетицию выпускного спектакля. На репетиции, как и положено, все шло вкривь и вкось - платье главной героини лопнуло по шву в середине первого акта, освещение отказало в конце второго, и в довершение всего безнадежно испортился магнитофон.

Оставив режиссера и электрика наводить порядок без ее участия, Габи воспользовалась передышкой и попробовала снова позвонить Белле. И снова автоматический голос заверил ее, что телефон отключен. Выхода не было, нужно было ехать в Рамат-Ган.

Габи выскочила на улицу и помчалась к автобусной остановке. Как часто бывает в Израиле зимой, внезапно хлынул обильный ливень, но, к счастью, она уже успела добежать до пластикового домика остановки. Однако пока автобус кружил по своему непостижимо путаному маршруту, ливень прекратился так же стремительно, как и начался, и Габи подъехала к вилле в лазурном сиянии невозмутимого средиземноморского солнца.

Ворота виллы Маргарита были широко распахнуты. Габи беспрепятственно вошла в сад и поспешила вверх по выложенной темно-красными плитками фигурной дорожке. Все выглядело, как прежде - вдоль дорожки расстилался гладко подстриженный травяной ковер, оттененный по краям высокими кустами с крупными листьями, теряющимися в розовой пене ажурных цветов. Омытые коротким обильным ливнем кусты дышали прохладой и благополучием, а над ними все так же стрельчато вздымался к небу дом, напоминающий одновременно японскую пагоду и индийскую гробницу.

Единственным нарушением этой гармоничной картины были непонятные разноцветные пятна, бойко скользящие взад-вперед по лужайке перед виллой. Чем ближе подходила Габи к дому, тем яснее различала она в очерке этих пятен карикатурные силуэты игрушечных автомобилей и мотоциклов, которые с жужжанием носились по траве, весело сталкиваясь и разминаясь друг с другом. Управляющие этими шумными аппаратами мальчики и девочки младшего школьного возраста приветствовали каждое столкновение радостным визгом многих юных глоток. Никого не смущало, что почти все дети или хромали, или передвигались, ловко опираясь на ходунки с колесиками

Представшее перед нею зрелище было настолько невероятным, что Габи на миг зажмурила глаза в надежде, что, когда она их откроет, оно развеется, как мираж в пустыне. Но громкий детский визг и надсадное жужжание моторов не оставляло сомнения в реальности происходящих на лужайке автомобильных гонок. В конце концов, глаза пришлось открыть и попытаться найти разумное объяснение вторжению больных детей в тщательно оберегаемое от чужих святилище Беллы.

Габи обогнула веселую лужайку и направилась к входной двери, которая тоже была беспечно открыта настежь. Внутри тропические деревья по-прежнему тянулись к солнцу, проникающему сквозь стеклянный купол, но на устланной алым ковром круглой прогалине не было ни кожаных диванов, ни красного рояля, ни опирающегося на крылатые фигуры обеденного стола.

Вместо этого исчезнувшего великолепия на ковре толпились маленькие столики из разноцветного пластика, окруженные маленькими пластиковыми стульчиками. Не в силах снести такое непотребство Габи вихрем взлетела по лестнице и ворвалась в кабинет Иоси.

Там было пусто, даже не просто пусто, а пустынно - не было ни стола, ни кресла, а вместо полок с книгами голые стены зияли проплешинами обоев.

"Тамара!" - отчаянно завопила Габи, отлично понимая, что никакой Тамары здесь нет и быть не может. Не получив ответа, она скатилась вниз по ступенькам, выскочила вон и огляделась. Кроме играющих детей вокруг не было ни души, однако в глубине двора ей почудилось какое-то копошение, и она подошла поближе.

Возле черного хода стоял большой грузовик. Два дюжих парня выгружали из кузова коричневые контейнеры, пересеченные яркой надписью "Хрупкий груз. Не кантовать". Следом за контейнерами из кузова выпрыгнула кудрявая девушка в джинсах и начала давать указания грузчикам. Габи решила, что девушка отвечает здесь за порядок, и потянула ее за рукав спортивной футболки. Девушка обернулась к ней и быстро спросила:

"Ты из отдела культуры?".

"В некотором смысле", - согласилась Габи и задала свой вопрос:

"А куда девались прежние хозяева?".

В ответ она получила встречный вопрос:

"А что, у этой виллы были хозяева?".

Сердце Габи дрогнуло от безаппеляционности не оставляющего надежды слова "были".

"Конечно, были. Или ты думаешь, такая вилла могла быть бесхозной?".

"Я думала, она принадлежала горсовету. Мы, во всяком случае, получили ее от горсовета".

Вдруг сзади что-то грохнуло, - похоже, один контейнер упал, и содержимое его разлетелось по двору - маленькие матрасики, спинки детских кроваток. Девушка тут же забыла про Габи и помчалась к месту происшествия, на бегу сообщая грузчикам свое мнение об их родословной. Дожидаться ее не стоило - она вряд ли могла добавить что-либо к уже сказанному, разве что в случае разоблачения самозванства Габи заодно высказать свое мнение и о ее родословной тоже.

Габи нетвердым шагом побрела по выложенной темно-красными плитками фигурной дорожке. Сейчас путь к воротам выглядел иначе, словно увиденный сквозь призму времени - бархатный травяной ковер подсох и пожелтел от недостатка влаги, розовая пена ажурных цветов на кустах поблекла и опала, осыпав землю оборванными шкодливой рукой лепестками.

Выйдя за ворота, Габи глянула на часы - пора было вернуться в киношколу и заняться спектаклем, а потом поспешить домой к голодному Дунскому, который в знак протеста против ее поздних возвращений демонстративно отказывался есть без нее. Можно было подумать, что жизнь сомкнулась в том самом месте, где ее рассек летний разрыв с Дунским, и необратимо поглотила все, происшедшее с ней в промежутке.

Словно не было ничего - ни Беллы, ни Иоси, ни Зары, ни Эрни, ни Маргариты. Они промелькнули и исчезли, не оставив следа. Ей вспомнилась детская сказка о мальчике, к ногам которого из морской пучины на час вынырнул заколдованный город, затонувший в древности. Город мог вернуть к жизни только тот, кто купит там товара хоть на одну копейку. Но у мальчика не нашлось и копейки, и город снова ушел под воду со всеми своими жителями, кошками, лавками и домами.

Габи оглянулась и поняла, что у нее тоже не нашлось заветной копейки. Высокие кроны деревьев сомкнулись, скрывая от глаз прозрачный купол осиротевшей виллы "Маргарита" и унося ее в потоке времени вместе с судьбой ее исчезнувших хозяев.


Глава вторая - СВЕТКА И ИНЕС


1.


В тот день она решила покраситься разноцветными полосками - так, что одни пряди стали желтые, другие красные, а остальные вроде седые. Вообще, она еще ничего для своих лет - волосы темные, а лицо светлое, но эта новая расцветка ей ужас как не идет. Она ведь совсем не понимает, что ей идет, что нет, а меня слушать не хочет. Ей кажется, что я еще ребенок, а я в сто раз ее взрослей, хоть это она меня родила, а не я ее.

"Вздумали яйца кур учить", - фыркнула она в ответ на мое замечание по поводу ее нового брачного оперения. Мы учили на уроке природы, что оно бывает у птиц в период спаривания. Выслушав мою лекцию о птицах в период спаривания, она пришла в восторг:

"Вот видишь, даже птицы это понимают! Пусть даже это мне не идет, зато заставляет мужчин взглянуть на меня лишний раз!"

От этих слов меня просто стошнило: с тех пор, как папец нас бросил, она прямо бредит мужчинами - не каким-то конкретным мужчиной, а всеми мужчинами вообще. И чтобы меня не вырвало, я с размаху пнула ее ниже пояса:

"И что они увидят интересного, если взглянут на тебя еще раз, Инес?"

Она задохнулась от возмущения, пошла малиновыми пятнами до самого выреза блузки и прошипела:

"Ты - сучка! Маленькая зловредная сучка, а не ребенок! И как только я тебя терплю?".

Можно было подумать, что нет у нее врага, хуже, чем я! Ее особенно разозлило, что я назвала ее Инес - будто не она сама придумала себе эту кличку, когда воображала, что выглядит слишком молодо для матери такой взрослой дочери.

Я хотела ей объяснить, что виновата не я, а она, раз все во мне или от наследственности или от воспитания, то-есть в любом случае от нее. Но она не стала меня слушать, схватила свою сумку под названием ридикюль и выскочила вон из квартиры. Ее каблучки на бешеной скорости процокали вниз по ступенькам, потом хлопнула входная дверь, и стало тихо.

Я хотела было пожать плечами, но передумала, - все равно, никто бы этого не увидел. Потом я представила себе, как она бежит по улице, цепляясь своими каблуками-шпильками за все выбоины нашей корявой мостовой, и совсем разозлилась. Не знаю, на себя или на нее. На нее - за то, что она у меня такая неудачная и несчастная. Или на себя, за то, что я у нее такая правдивая и говорю все прямо в глаза.

Чтобы немного успокоиться, я заглянула в холодильник, но там не было ничего вкусного, ни мороженого, ни даже сладкого йогурта, а только пакет синеватых куриных ног, пакет молока, два помидора и три яйца. Я включила телик, но смотреть было нечего - у нас нет кабелей, как у других, потому что кабели слишком дорогие и денег на них не хватает. У нас есть всего два канала - на первом говорили про скучное, а на втором играли в футбол. Я немного помотрела, как футболисты гоняют по полю мяч, и отключилась - на голодный желудок мне было не до мяча.

В шею надо гнать такую мать, которая оставляет ребенка без ужина из-за дурацких обид. Но гнать ее было некуда, она сама себя выгнала. И я решила приготовить себе жаркое, как она это делает, когда в настроении. Я включила газ, положила куриные ноги в кастрюлю и стала чистить проросшую картошку, которую нашла в ящике для овощей. Слезы застилали мне глаза, и приходилось их все время вытирать, чтобы выковыривать из картошки черные глазки. Из-за этого я не заметила, как куриные ноги подгорели, и очнулась только тогда, когда они стали дымиться и сильно вонять. Я быстро залила их водой, но это не помогло, они все равно страшно воняли горелой тряпкой, так что пришлось их выбросить в помойное ведро.

Я открыла окно, чтобы выветрился дым, и стала притворяться, будто ничего не случилось - я почистила кастрюлю и поставила обратно на огонь с картошкой, картошка с помидором тоже вкусно. Потом вытащила куриные ноги из ведра, завернула в газету и отнесла вниз, в мусорный бачок. Холодильник теперь выглядел совершенно пустынным.

Мне стало смешно, когда я представила себе, как она вернется и начнет искать куриные ноги, а я буду уверять, что их никогда там не было. Тут я вспомнила про пластиковый пакет, в который они были упакованы - я вытащила его из ведра и тоже отнесла вниз, в мусорный бачок, чтобы не осталось улик.

Внизу я немного постояла у подъезда, обдумывая, не уйти ли и мне куда-нибудь - пускай она меня ищет и волнуется, когда вернется! Но идти было абсолютно некуда - Анат и Ирис уехали с родителями за границу, а лучшую мою подружку Лильку увезли на каникулы в Хайфу к бабушке. С остальными я поссорилась в последний день учебного года за то, что они дразнили меня мальчишницей - будто я виновата, что все мальчики из нашего класса хотят дружить со мной, а не с ними.

Пока я стояла у подъезда, мимо прошел старик Арье с четвертого этажа и спросил, почему я больше не прихожу к нему смотреть фильмы по телику. Пока я думала, как вежливо объяснить, что она не разрешает мне к нему ходить, он ушел, не дождавшись ответа. И я осталась стоять одна на пустой улице, по которой никто никогда не гуляет.

А какой дурак станет здесь гулять? Ни тебе деревьев, ни цветов, как в других районах, тротуары сплошь в дырах, а за углом гудит, рычит и воняет бензином центральная автобусная станция, которую на всех языках называют "Тахана мерказит". Я тоже так ее называю, когда притворяюсь Орой - на иврите меня зовут Ора, это все равно, что по-русски Света. Зато когда я становлюсь Светкой, я, хоть убей, не скажу "Тахана мерказит", им всем на зло.

Если бы у меня были деньги, я могла бы прогуляться к автобусной станции и купить чего-нибудь поесть - там продается полно всякой всячины: пирожки, бублики, питы с хумусом. Но она в наказание за что-то, не помню даже, за что, уже неделю не дает мне карманных денег, так что остается только облизываться, представляя, что бы я могла купить на те деньги, которые она у меня зажилила.

Пока я стояла у подъезда, глотая голодные слюни, картошка окончательно сгорела. Я догадалась об этом по запаху дыма, который проник на лестницу из-под нашей двери, и помчалась наверх. Опять пришлось чистить кастрюлю и тащить в мусор обгорелые картофелины. Когда я запихивала газету с черными картофельными шкурками в мусорный бак, мимо опять прошел старик Арье с четвертого этажа - на этот раз он возвращался домой с сумками, полными разной еды.

Он опять позвал меня смотреть у него телик и пошаркал наверх, с трудом волоча свои сумки. Мне очень захотелось пойти к нему, но я побоялась, - а вдруг она как раз тут вернется?

За это я так на нее разозлилась, что от злости придумала, как можно шикарно ей отомстить. Я нашла в ванной остатки ее краски для волос, три разноцветных флакона - она из экономии всегда использует только половину каждого флакона, а вторую половину оставляет на следующий раз. Я быстро прочла инструкцию на иврите,- мне для этого не надо много времени, не то, что ей, - сделала все, как там написано, и покрасила волосы точно такими разноцветными полосками, как она.

Я наложила разные цвета не совсем так, как требовалось в инструкции, это было слишком сложно, и я поленилась, а потом надо было ждать сорок минут, пока краска проступит. Все эти сорок минут я молилась, чтобы Инес не вернулась и не заставила меня все смыть. Моя молитва была услышана, и мне ничто не помешало сполоснуть голову и полюбоваться своими новыми волосами. Получилось не так хорошо, как у Инес, но все равно шикарно. Мне такая раскраска шла гораздо больше, чем ей - одни пряди получились желтые, другие красные, а остальные вроде седые, хоть некоторые перемешались из-за моей лени. Но чтобы ее позлить, было достаточно.

Я так себе в новом виде понравилась, что мне захотелось, чтобы кто-нибудь мной полюбовался, только неясно было, кто. Не бежать же было на автобусную станцию, где никто все равно не обратил бы на меня внимания? И я решила сходить к соседу с четвертого этажа, тем более, что он понес домой сумки, полные еды.

Пока я медленно шла вверх по лестнице, сердце у меня страшно колотилось - ведь она строго-настрого запретила мне к нему ходить, а я еще не привыкла плевать на ее запреты. Мне все еще хотелось иногда держаться за ее юбку, хоть пользы мне от этого уже не было никакой, один вред. Но сегодня она поступила со мной по-свински, а кроме того, меня немножко пугало, что с ней станет, когда она увидит мои новые волосы.

Когда сосед открыл дверь, он просто остолбенел:

"Ора, деточка, что ты с собой сделала? Ты стала настоящая красотка!"

И протянул ко мне свою мерзкую сморщенную лапу, усыпанную мерзкими коричневыми пятнами. Но тронуть меня ему не удалось - я поднырнула под его руку и проскочила в кухню. Там на красном пластиковом столе были разложены всякие вкусности, которые он только что приволок из магазина.

Арье приковылял в кухню вслед за мной, и я заметила, что он немножко прихрамывает:

"Хочешь сэндвич, деточка?" - спросил он таким сладким голосом, каким скандалистка Варда с третьего этажа разговаривает со своей сиамской кошкой. И я ответила как ее сиамская кошка - одновременно нежно мяукая и сердито выпуская когти:

"Не хочу, но могу съесть, если ты очень хочешь меня угостить".

С этими словами я уселась на край стола и закинула ногу за ногу, представляясь взрослой - мне не хватало только сигареты. И напрасно - старик Арье уставился на мои голые коленки и совсем забыл про сэндвич. От восторга у него отнялся язык, - он стоял, как столб, и пялился на мои ноги в коротких шортах, по-моему, и вправду очень симпатичные.

Наконец, мне это надоело, я соскочила со стола и сделала вид, что собираюсь уходить.

"Куда ты, Ора? - завопил он. - Разве ты не хотела смотреть телевизор?".

И побежал включать свой ящик, и про сэндвич даже не вспомнил. А есть хотелось ужасно! Тогда я решила ему напомнить и спросила, как бы между прочим:

"А каким сэндвичем ты хотел меня угостить?".

"Да,да,сэндвич! - спохватился Арье. - Ты с чем хочешь, с сыром или с индейкой?".

Я чуть не крикнула: "И с сыром и с индейкой!", но во-время сдержалась, ответила как можно безразличней

"Все равно", и стала делать вид, что отпираю дверной замок.

Арье страшно испугался, что я и вправду уйду, он бросил телик недовключенным и припустил на кухню. Чтобы дождаться, пока он приготовит сэндвич, я медленно- медленно отперла замок и начала тихонько приоткрывать дверь.

"Ора! Не уходи, вот твой сэндвич!" - крикнул он так отчаянно, что я чуть-чуть прикрыла дверь и вернулась к столу. Сэндвич получился шикарный, он сам догадался соорудить его и с индейкой, и с сыром, да еще с огурцом впридачу. Я протянула руку, но Арье мне сэндвич не дал - он поднял его над головой и объявил:

"Только в обмен на поцелуй!"

Сперва я хотела гордо повернуться и сказать: "Сам ешь свой сэндвич!", но в голове у меня помутилось от голода, и я решила, что от одного поцелуя меня не убудет. Но чтобы он не вздумал требовать больше одного, я поставила условие - сперва он отдает мне сэндвич, а потом я его целую. Он начал было торговаться, но я двинулась к двери так решительно, что он сдался. Я откусила огромный кусок, из-под сыра полез майонез, и я вся перемазалась. Не успела я потянуться за салфеткой, как он схватил меня в охапку и стал елозить по моему лицу своим противным слюнявым языком.

Я уперлась обеими руками ему в грудь, чтобы вырваться, но он был сильней меня и прижимался ко мне уже не только губами. Меня чуть не вырвало, так противно от него пахло, а кожа у него на щеках была шершавая, как складки на шее черепахи, которую один мальчишка принес недавно на урок природы.

Не знаю, вырвалась бы я от него или нет, но вдруг за спиной у меня голос Инес заревел Иерихонской трубой:

"Сейчас же отпусти ее, негодяй!"

Стены, правда, не упали, но руки Арье тут же расслабились, и я от неожиданности шлепнулась на пол, больно ударившись плечом и локтем. Снизу мне были хорошо видны ноги Инес в туфлях на шпильках - они двинулись прямо на меня. Я подумала, сейчас она меня пронзит каблуком, и зажмурилась, но она перешагнула через мой труп и пнула Арье в коленку острым носком так сильно, что он взвыл и закрутился волчком от боли.

Лицо ее полыхало, и мне в голову полезли стихи, которые она заставляла меня учить наизусть, чтобы я не забыла русский язык: "Та-та-та-та его глаза, та-та-та лик его ужасен, движенья быстры, он прекрасен, он весь как Божия гроза".

Прекрасной она не стала, но Божия гроза из нее получилась что надо! Бедный Арье прямо-таки наложил полные штаны, хоть притворился оскорбленной стороной:

"Как ты смеешь? В моем доме? - заверещал он. - Вообще-то голос у него вполне нормальный, но тут он завизжал как проститутка Сонька с Таханы Мерказит. - Я

сейчас полицию вызову!"

"Давай, спеши, вызывай! - не слабей его заверещала Инес. - Тут мы тебя и засадим за совращение малолетней!". - Это она про меня.

При этих словах Арье осел - ну, просто обмяк и стал меньше ростом. А Инес больно схватила меня за плечо и поволокла к двери. Сопротивляться ей не было никакого смысла - она ведь арфистка, и руки у нее посильней, чем у самого могучего молотобойца.

Она тащила меня вниз по лестнице, нисколько не заботясь о моей безопасности, а я упиралась, как могла, - чтобы оттянуть тот страшный миг, когда она увидит мои волосы. Но ничто не может длиться вечно: полминуты шарканья, и мы кубарем вкатились в распахнутую дверь нашей квартиры.

Инес перевела дыхание и открыла рот, чтобы прочесть мне нотацию по поводу Арье. Но рот ее так и остался открытым, глаза полезли на лоб, а воздух, который она вдохнула, застрял в легких. Она увидела мою новую боевую раскраску!

Когда она выдохнула воздух и заорала: "Что это?", я так ей и ответила:

"Это моя новая боевая раскраска!"

Она моей шутки не поняла, у нее с чувством юмора всегда была проблема. Она опять схватила меня и потащила к зеркалу:

"Посмотри на себя! На кого ты похожа? Не мудрено, что этот педофил Арье на тебе повис!"

В зеркале было очень ясно видно, на кого я похожа, - на нее, как две бумажки по сто шекелей, одна новенькая и хрустящая, другая старая и помятая. Она тоже это заметила и еще больше рассвирепела:

"Если ты в таком виде выйдешь на улицу, тебя загребут как малолетнюю проститутку! Но я тебя спасу!" - как-то слишком тихо, почти щепотом, объявила она и ринулась в ванную. Значит, сейчас случится что-то страшное - когда Инес перестает орать и начинает шептать, ясно, что мне конец. И я решила поскорей удрать, пока она возится в ванной.

Но я не успела даже добраться до дверей, как она уже выскочила из ванной с бельевой веревкой в руке и прыгнула прямо на меня. Это в ее-то возрасте да еще на каблуках! Она сбила меня с ног и скрутила в бараний рог - она часто грозилась скрутить меня в бараний рог, но только тут я поняла, что это значит. Я не могла ни шевельнуться, ни вздохнуть - ведь ручищи у нее мощные от постоянной игры на арфе.

Она грохнула меня задом на стул, так что у меня в глазах потемнело, крепко привязала меня веревкой к спинке, а руки скрутила за спиной. И опять умчалась в ванную. Она торчала там так долго, что я от страха совсем обалдела. Наконец, она вернулась с ножницами в одной руке и с машинкой для стрижки в другой - она подбривает этой машинкой затылок, чтобы пореже ходить в парикмахерскую.

Она вихрем подлетела ко мне и нацелила на меня ножницы - ну все, сейчас заколет! Но оказалось еще хуже: она решила обрить меня наголо. Я заорала во все горло, хоть знала, что никто не вмешается, даже если она меня станет резать на куски - нашим соседям на нас плевать с высокого дерева. Она зажала мне рот своей железной лапой и прошипела:

"Заткнись, маленькая шлюха, а то так захлопну тебе рот, что язык откусишь!"

Глаза у нее были совсем не видящие, такое бывает с ней не часто, но когда на нее находит - спасайся, кто может! Так что я заткнулась. Она наспех меня обстригла и начала брить голову машинкой, нисколько не заботясь о том, что мне больно.

И вдруг меня как молнией ударило! Как это я раньше не догадалась, почему мне так противно иметь с ней дело? А все очень просто - мне противно, потому, что я ее ненавижу, ненавижу, ненавижу! Ну почему, почему я навечно к ней привязана? Почему я вечно должна терпеть все ее глупости и придирки?

Ненависть начала так меня душить, что я заплакала, молча, даже не всхлипывая. Вид моих слез только подзадорил ее. Она еще быстрее стала елозить машинкой по моей бедной черепушке, хотя, по-моему, брить там было уже нечего, разве что она собиралась снять с меня скальп.

Она бы наверно его, в конце концов, сняла, но входная дверь неожиданно распахнулась. Ну конечно, мы, когда скатились по лестнице от Арье, забыли ее запереть, нам было не до того. Из-за двери выглянула стильная голова маманиной вечной подружки, стрекозы Габи. Я называю ее вечной, потому что Инес вечно с ней в ссоре. У меня в школе тоже есть две вечные подружки, Лилька и Анат, с которыми я почти всегда в ссоре. Зато если мы не в ссоре, друзей лучше нас не найти во всем мире.

Сейчас у Инес с Габи как раз период вечной дружбы, и потому Габи таскается к нам каждый раз, как поссорится со своим муженьком, Аликом Дунским, то есть очень часто. Она приезжает без звонка и тут же начинает жаловаться на этого невыносимого Дунского, которого я никогда не видела, хотя знаю всю его подноготную. Но сегодня Габи не удалось открыть нам еще пару секретов своего муженька. Она впорхнула в дверь - за то Инес и называет ее стрекозой, что она не ходит, а порхает, - и застыла с открытым ртом, разглядывая нашу очаровательную семейную группу, - меня, прикрученную к стулу, и Инес с орудием пытки в руке.

"У вас тут что, репетиция казней египетских?" -наконец, выдавила она из себя.

При звуке ее голоса Инес, стоявшая спиной к двери, от неожиданности уронила машинку на пол, и та со звоном поскакала под диван. Инес секунду-другую пялилась на улетающую от нее машинку, а потом, будто пробуждаясь после глубокого сна, стала с ужасом переводить мутный взгляд с Габи на меня и с меня на Габи. Я поняла, что пришло мое время, и отчаянно зарыдала в полный голос.

"Отвяжи ее немедленно!" - перекрывая мой истошный рев, зорала Габи. Инес покорно попыталась развязать веревки, но у нее ничего не получалось, - руки ее не слушались и пальцы дрожали. Можно было подумать, что это не она полчаса назад так быстро и ловко прикрутила меня к стулу.

"Скорей, скорей! Я сейчас уписаюсь!" - все громче рыдала я, заходясь в истерике. Выходило это у меня шикарно, я сама удивлялась, какой у меня актерский талант. Результат получился что надо - колени Инес подломились, и она, как ватная кукла, свалилась на пол, густо усыпанный моими разноцветными волосами.

"Отвяжи ее сама", - пробормотала она сквозь зубы и зачем-то начала сгребать обрезки волос в большую яркую кучу.

Габи попыталась меня отвязать, но не тут-то было - узлы, затянутые могучими пальцами арфистки не хотели поддаваться тонким лапкам стрекозы. Ей пришлось пустить в ход наш довольно тупой кухонный нож, и, получив несколько мелких царапин, я, наконец, отделилась от своего проклятого стула.

Первым делом я помчалась к зеркалу. Сначала мне показалось, что я похожа на ребенка с фотографии заключенных в лагере уничтожения перед самой отправкой в печь. Но, присмотревшись, я обнаружила, что мой новый облик не так уж плох - глаза огромные, ушки маленькие, носик острый, голая черепушка размалевана оттенками погибшей боевой раскраски.

Пока я любовалась своим отражением в волшебном стекле, Инес, не вставая с пола, завела свою любимую пластинку - за какие-такие грехи ей досталось это маленькое чудовище, то есть я?

Габи, видно, надело слушать ее бесконечные причитания, и она довольно безжалостно перебила:

"Значит, ты срочно вырвала меня с генеральной репетиции, чтобы в тысячный раз сообщить мне эту новость?".

Инес замолкла на полуслове, словно с разбегу налетела на стенку:

"Я тебя вызвала? Не может быть! Зачем?".

"Я тоже хотела бы знать, зачем! Но у тебя, я вижу, совсем крыша поехала! - возмутилась Габи. - Или ты думаешь, что я, сломя голову, примчалась посмотреть, как ты уродуешь Светку?"

И они обе, как по команде, уставились на меня:

"Впрочем, получилось совсем неплохо! - заключила Габи. - Пожалуй, даже лучше, чем с этими ее дурацкими кудряшками".

В ответ Инес снова разметала мои бывшие кудри по полу и сказала тоненьким голосом:

"Может, у меня Альтсгаймер? Я ведь и вправду тебя зачем-то вызвала, но хоть убей, не помню, зачем!"

"Ладно, пошли на кухню, а то, мне скоро уходить, - решила Габи, протягивая Инес руку помощи. - У вас, надеюсь, есть какая-нибудь жратва, а не то я умру с голоду, пока ты сообразишь, чего тебе от меня надо",

"В холодильнике есть куриные ноги, можно сделать жаркое", - вяло начала Инес. При упоминании покойных куриных ног я вся похолодела, и напрасно - Инес застыла на пороге, словно увидела на нашем кухонном столе живого слона.

"О Боже, какие к черту ноги! Я ведь принесла кучу вкусной еды, чтобы отпраздновать! А из-за этой негодяйки все забыла!"

Габи тут же стала распаковывать несметное количество свертков со всякой невиданной вкуснятиной.

"Ты что, наследство получила?" - поинтересовалась она, намазывая на булку с маслом толстый слой красной икры.

"Не то, чтобы наследство, но обещание больших денег", - загадочно протянула Инес, входя в свой привычный образ. Я тоже начала возвращаться в свой привычный образ: слегка оттеснила Габи от стола и стала сооружать себе воздушный замок из круассана и красной икры.

"Я вижу, ты вспомнила, зачем я тебе понадобилась, - Габи прикончила бутерброд с икрой и принялась за копченую куриную ногу. - Так давай, выкладывай!"

Не прикасаясь к еде, Инес выудила из сумки бутылку вина и полезла в буфет за бокалами, причем достала три, - значит, и для меня. С чего бы это?

"Выпьем за наш успех! - провозгласила Инес, наполнив бокалы. Мне, конечно, на самом донышке, но все же что-то плеснула. - Мы с тобой приглашены на международный фестиваль в Америку!".

Габи так и поперхнулась:

"В каком смысле - приглашены?".

"В прямом - нам оплачивают билеты, визы, неделю жизни на фестивале, и впридачу платят гонорар".

"Кто эти безумцы, которые так щедро платят?"

"Спонсоры фестиваля!"

"Какого фестиваля, на какую тему?".

"Фестиваля удивительных симбиозов! Красиво звучит, правда?".

"А что в нас удивительного?".

"Как что? Русский романс в сопровождении арфы, созданный в Израиле! Разве не удивительно?"

"Предположим, что так, - все еще не верила Габи. - Но как они про нас узнали?".

"Длинная история, - отмахнулась Инес, - потом расскажу. Все началось с того концерта в элитарном клубе".

"Значит, ты давно этим занималась, а мне ни слова? Почему, хотела бы я знать?".

"Чтоб не сглазить! Я ведь не верила, что из этой затеи что-то выйдет".

"И скоро надо ехать?"

"Через две недели! Главное - успеть сделать визы.

Впрочем, главное - куда девать Светку? Мне же не с кем ее оставить!".

Это же надо! Будто я вещь, а не человек!

"А что делать с Дунским? Мне тоже не на кого его оставить!".

"Сравнила Божий дар с яичницей!"

Интересно, кто из нас с Дунским Божий дар, а кто

Яичница?


2.


Все-таки Божьим даром оказалась я, и меня взяли с собой в Америку. А невыносимого Дунского признали яичницей и оставили в Израиле, пусть завидует!

Не могу похвастать, что моя ненаглядная мамочка прихватила меня с собой в райские края из большой любви. Ничего подобного - ей просто некуда было меня девать. В детский лагерь меня не взяли, припомнив мои прошлогодние грехи. Хотя грехов у меня никаких не было, - в той истории с мальчишками я была жертвой, но директриса всю вину свалила на меня и обозвала меня секс-бомбой. Вообще-то это комплимент, есть даже такая песня "You are my sex-bomb", но в лагерь меня все равно не приняли именно за то, что я секс-бомба.

Тогда Инес попыталась сплавить меня папцу, но его новая мадам и слышать об этом не захотела - они как раз собрались ехать в Европу, а я им в Европе ни к чему. И не в Европе тоже. Так что у Инес не осталось другого выхода, как взять меня с собой.

И вот меня, обритую под машинку никому не нужную секс-бомбу, везет огромный автобус фирмы "Серая собака" в таинственнное местечко со странным названием "Институт Чотоква". Я качаюсь в уютном кресле одна-одинешенька, а вечные подруги сидят рядышком в соседнем ряду и воркуют, как голубки. Ну и пусть себе воркуют, мне с ними все равно говорить не о чем.

Я попробовала смотреть в окно, но очень скоро мне надоели одинаковые мотели, одинаковые рощицы и одинаковые щиты с одной и той же надписью "Exit". По-русски из этого выходило дурацкое слово "ехит", что-то среднее между рахит и ехает. Чтобы не видеть этого безобразия, я опустила наружную шторку и принялась любоваться своим отражением в стекле. Волосики у меня уже немного отросли и головка моя превратилась в пушистый розовый шарик, ну совсем как цветок репейника, который мы изучали в школе на уроке биологии. От вида этого шарика глаза у меня начали слипаться, и я не заметила, как заснула.

Проснулась я от того, что меня перестало качать, а вокруг темно. Я подняла голову и поняла, что я лежу на полу под креслом. Я выползла из щели между креслами и огляделась - в автобусе кроме меня не осталось ни души, ни вещички. Все они, и шофер, и пассажиры, и их чемоданы, куда-то исчезли, не оставив даже следа. Я выглянула в окно и обнаружила, что автобус стоит возле каких-то шикарных зубчатых ворот, похожих на ворота в Изумрудный Город.

Вечных подруг тоже нигде не было видно, и я испугалась - а вдруг они меня бросили? Мне стало казаться, что Инес это заранее задумала, чтобы от меня избавиться - я слышала по телику, что в Америке каждый год пропадают сотни тысяч детей, которых никто никогда не находит. Вот и меня никогда не найдут, а может, и искать не станут.

Пока я соображала, куда бы сообщить, что меня потеряли, в автобус влез шофер и принялся заводить мотор. Ну все, сейчас он меня увезет и ищи-свищи! Я с воплем вскочила и бросилась к дверям, которые как раз начали медленно закрываться. Я едва успела протиснуться в щелку между створками и выскочить наружу, как автобус зафырчал и тронулся с места. На рев мотора из какой-то двери выбежала Габи и стала трясти меня за плечи с криком:

"Куда ты пропала,паршивая девчонка? Мы уже все вверх дном тут поставили, а тебя нигде нет!"

Ну врет, врет и не стыдится! Как они могли не заметить, что бросили меня одну в пустом автобусе? Я так и заявила, что поняла их замысел и ни за что не дам им потерять меня в этих американских джунглях, где каждый год пропадают сотни тысяч детей, которых никогда не находят! Она глянула на меня как-то странно и засмеялась:

"Фантазии у тебя, как у пятилетней! А еще предствляешься секс-бомбой! Ладно, раз ты боишься потеряться, стой тут, как вкопанная, и не двигайся с места, пока мать за тобой не придет!"

"А ты куда?" - захныкала я, пугаясь, что меня опять бросают одну.

"Куда, куда, куд-куда! - бросила она через плечо, убегая. - Устраивать транспорт для этой чертовой арфы!"

Ах, вот оно что - все дело в этой проклятой арфе! Конечно, она им важней меня, она весит тридцать кило и стоит тридцать тысяч баксов! А я не стою ни гроша - вот они про меня и забыли! Но все-таки потерять меня в лесу, как братца Иванушку, они, похоже, не собирались, а значит, ни к чему торчать тут столбом. Можно пошляться вокруг и пошарить по окрестностям, чтобы понять, куда они меня завезли.

Местечко выглядело странно-престранно, и впрямь как Изумрудный Город, если смотреть на него без зеленых очков. За высоким каменным забором торчали башни разной формы и высоты и было их много, не сосчитать. Я решила заглянуть внутрь и направилась к воротам, но у входа стоял билетер в костюме шута из кукольного спектакля. Он спросил что-то, по-моему, есть ли у меня билет. А когда понял, что билета у меня нет, попросту захлопнул калитку у меня перед носом. И стал пропускать тех, у кого билеты были. А их было без числа - к воротам подъезжал автобус за автобусом, и вываливал из своего брюха веселые разноцветные толпы. И всех-всех впускали, всех, кроме меня!

От обиды я чуть не расплакалась, но отвлеклась - прямо на асфальте перед воротами сидел обтрепанный старый нищий в засаленном картузе и просил милостыню. Он делал это как-то необычно - каждому прохожему он смотрел прямо в глаза и произносил одну и ту же фразу. По-английски, конечно. Так что смысла этой фразы я не поняла, но на прохожих она действовала, как пощечина, - каждый вздрагивал, торопливо лез за кошельком и бросал в шапку нищего очень приличные деньги.

Ни слова из фразы нищего я не поняла, но выучила ее наизусть. Она звучла вроде припева:

"Акноледж ми, айм эхьюмэн биин"

Я подумала, что этот нищий гипнотизер, - его глаза, очень светлые и прозачные на загорелом лице, просто сверлили прохожих, так что никто не прошел мимо, не кинув ему монетку, а иногда даже и бумажку. Мои стервозные подруги все не шли и не шли, так что я со скуки стала за ним наблюдать. И донаблюдалась!

Когда поток пассажиров очередного автобуса протек мимо, оставив в его шапке кучу денег, наступил перерыв. Новый автобус пока не прибыл, и мой нищий тоже заскучал, как и я. Он закрыл глаза и загнусавил на чистейшем русском языке:

"Толстые идут, несут копейки,

Тонкие идут, несут копейки,

Белые идут, несут копейки,

Черные идут, несут копейки..."

Я не стала слушать, кто еще несет копейки, я подскочила к нему и закричала:

"Так вы говорите по-русски?"

Он поперхнулся от неожиданности и уставился на меня, как на привидение, - мне даже на минуту показалось, что он вовсе не такой старый, каким представляется.

"Откуда ты, прелестное дитя?" - спросил он.

"Как и все, из автобуса", - ответила я чистую правду.

"С кем ты приехала?".

Мне уже надоело говорить правду и я принялась сочинять:

"Ни с кем! Одна-одинешенька! Разве вы не видите?"

Он покрутил головой, не увидел вокруг ни души, кроме билетера в шутовском костюме, и почти поверил:

"И что же ты тут делаешь одна-одинешенька?"

Выхода не было, нужно было врать дальше:

"Я приглашена принять участие в конкурсе на лучшее исполнение русского романса!".

Здесь он все-таки усомнился:

"Так-таки принять участие в конкурсе? Одна-одинешенька?"

Я почувствовала, что завралась, и внесла маленькую поправку:

"Нет, не одна, а в сопровождении арфы".

Он почувствовал подвох и пошел в атаку:

"Значит, ты умеешь петь?".

Я уже смекнула, что будет дальше, но деваться было некуда:

"Ясно, умею! Иначе, зачем бы меня пригласили?"

"Раз так, давай споем! Меня, правда, на конкурс не приглашали, но кое-чему учили в детстве".

Хоть детство его закончилось давным-давно, он был в себе уверен. Не дожидаясь моего согласия, он запел вполне сносным баритоном:

"Уймитесь, волнения страсти!"...

Надо же, выбрал самый ненавистный мне романс, который верные подруги без передышки мусолили последнюю неделю. Но недаром я провела всю жизнь под руководством Инес! Я набрала в легкие воздух и подхватила вторым голосом:

"Усни, безнадеждное сердце!"

Глаза нищего впились в меня - они были совсем синие! - и, не сбавляя ходу, мы согласно допели куплет до конца:

"Я плачу, я стражду, душа истомилась в разлуке!

Я плачу, я стражду, не выплакать горя в слезах!".

Нищий хитро прищурился, морщинки вокруг его глаз собрались в гармошку:

"Поешь ты неплохо, но,боюсь, без меня ты первого места не займешь, даже в сопровождении арфы".

Тут подкатил новый автобус, а за ним еще один, и мой нищий,потерявши всякий интерес ко мне, завел свое "эхьюмэн биин", про смысл которого я так и не успела его спросить. Пока новые толпы с билетами втекали в калитку, из ворот выкатился маленький красный трактор с четырьмя пассажирскими сиденьями, прогрохотал куда-то вправо и скрылся за деревьями.

Через пару минут он опять выехал на площадку у ворот, украшенный моими потерянными мучительницами и их огромной арфой в бархатном чехле. Хоть арфе достались целых два сиденья из четырех, на тракторе и для меня нашлось местечко - меня втиснули на откидной стульчик на подножке и пристегнули к нему ремнем, чтобы не упала.

Мне очень хотелось упасть, чтобы кто-нибудь обратил на меня внимание, но мне это не удалось, хотя я всю дорогу пыталась расстегнуть ремень. Наверно, у меня это не получилось, потому что я никак не могла сосредоточиться на пряжке, спрятанной у меня подмышкой - мне все время приходилось вертеть головой,чтобы рассмотреть зеленеющие вокруг райские кущи. Среди этих кущев, нет - кущей, выстроились сказочные дворцы разных размеров - белые, голубые и розовые. В туннеле между деревьями тускло светилась больша водная поверхность. Когда мы подъехали ближе, стало ясно, что это длинное серое озеро, дальний берег которого еле-еле выступал из тумана.

Доехав до озера, наш тракторишка затарахтел по булыжникам кривой дорожки, вьющейся у самого края воды, и остановился возле желтого дворца с белыми колоннами. Тракторист спрыгнул на землю, взвалил на плечо нашу заветную арфу и пошел к дверям. Инес и Габи побежали за ним, как всегда, позабыв отстегнуть меня от подножки. Я решила сама не отстегиваться, а ждать, чем это кончится.

Ждать мне пришлось долго. У меня уже вся попка вспотела и приклеилась к откидному стульчику, а никто и не думал идти меня выручать. Так что в конце концов я попыталась отстегнуться сама, но это оказалось не так-то просто - пряжку заклинило у меня подмышкой и она ни за что не хотела расстегиваться. Делать было нечего и я приготовилась умереть на этой подножке от голода и жажды, тем более, что писать хотелось безумно, но на это было наплевать - даже если бы я умерла, уписавшись, это покрыло бы позором Инес, а не меня. А я про этот позор даже бы не узала.

Но к счастью ни умереть, ни уписаться я не успела, потому что, наконец, появился тракторист и меня отстегнул. Он хотел что-то мне сказать, но я, как безумная, помчалась в ту дверь, в которую они вошли со своей арфой, - все таки уписаться, а потом не умереть было бы стыдно. Как только я вбежала в уставленный пальмами просторный вестибюль, я тут же сообразила, что понятия не имею, где искать мою неверную мать. Но тут в глаза мне бросилась белая дверь с надписью "TOILETS" - даже моего английского хватило, чтобы понять, что это уборная.

Хоть это и вправду оказалась уборная, она была больше похожа на иерусалимскую церковь, в которую Инес когда-то давно приглашали играть на арфе. Мы еще тогда не ссорились, и она брала меня с собой во всякие интересные места, вроде той церкви. Когда я об этом вспомнила, мне почему-то стало грустно, что теперь все не так, и я ее ненавижу. Но ведь это она во всем виновата,- то и дело придирается ко мне ни за что, ни про что, а сама про меня все время забывет, как, например, сейчас.

Назло ей я не помыла после уборной руки, и нацелилась отправляться на поиски своих, но засмотрелась на балетный спектакль, который обнаружила на экране одного из телевизоров. Телевизоров было шесть, и все показывали один и тот же балетный спектакль каждому, кто стал бы мыть руки под одним из маленьких умывальничков, висевших вдоль задней стены. Телевизоры были обыкновенные, а умывальнички странные - для того, чтобы умываться, они висели слишком низко, а чтобы причесаться, им не хватало зеркала.

Спектакль мне быстро надоел, и я принялась строить глазки своему отражению в большом красивом зеркале, висевшем в простенке между окон. Мое отражение выглядело очень даже миленьким, хотя и немного печальным. Я сильно скосила глаза вправо, как делает Габи, когда хочет завлечь какого-нибудь завалящего кавалера Инес, и увидела, что обе они - и Инес, и Габи - мечутся, как угорелые, по лужайке перед дворцом, заглядывая под все кусты, деревья и фонтаны.

Я, конечно, догадалась, что они ищут меня, и ужасно развеселилась - так им и надо за то, что они меня бросили умирать на подножке. Я решила было немножко потянуть и не выходить из уборной, - пусть побегают-поволнуются, но тут они перестали суетиться и дружно двинулись к выходу на каменную дорожку, по которой мы прикатили на тракторишке.

Ясно, сейчас уйдут и опять про меня забудут! Я вихрем выскочила из уборной, столкнувшись в дверях с каким-то нетерпеливым дядечкой, который, даже еще не войдя, уже расстегивал молнию на джинсах. У меня мелькнула мысль, что уборная-то была мужская, но мне было не до тонкостей, я погналась за своими подругами на бешеной скорости, громко вопя:

"Стойте! Куда вы? Подождите меня!".

Надо признать, что при виде меня они так обрадовались, будто никогда не собирались меня бросать. Инес даже прослезилась. Она обхватила меня своими стальными щупальцами и стала целовать в макушку, чего уже не делала давым-давно.

"Господи, мучительница моя, - бормотала она сквозь слезы, - ну куда ты вечно пропадаешь?".

Мне даже показалось, будто она не притворяется, а и вправду рада, что я нашлась. Подруги схватили меня за руки и потащили за собой - оказалось, что мы идем ужинать в ресторан, причем мы будем там есть три раза в день, а платить за нас будет фестиваль! Правда, он будет платить только за две порции, но нам их вполне хватит на троих - так они мне объяснили.

Я сразу представила, как они будут следить за каждым куском, который я понесу в рот, и решила есть побольше, раз так. Тем более, что им обеим надо cохранять фигуры, а мне пока не обязательно, у меня фигуры еще нет. Но мои страхи оказались напрасны - жратвы на столах было столько, что не только фигурам моих мамаш, но и моей угрожала прямая опасность.

Наевшись до отвала, мы вернулись в наши покои - потому что просто квартирой эту роскошь назвать было невозможно. Конечно, подруги это уже пережили и обсудили, пока я болталась на откидном стульчике, но я увидела эти покои в первый раз, и глазам своим не поверила. Даже уборная, похожая на церковь, бледнела на фоне всех этих ковров, зеркал, картин, диванов и кресел, обтянутых белой кожей.

"И тут мы будем жить целую неделю?".

"Мы будем жить тут целую неделю!" - пропела Габи на мотив "Я и моя Маша", и, схватив нас обеих за руки, закружила по огромной гостиной, в центре которой сверкал роскошный белый рояль. Даже вечно серьезная Инес не устояла, но ее хватило не надолго, - сделав два притопа и два прихлопа, она разорвала наш веселый хоровод и объявила, что пора начинать репетицию.

"Мы же только что приехали! - возмутилась Габи. - И имеем право на отдых!"

"Ты не забыла, что у нас первый концерт - послезавтра? Или ты хочешь, чтобы нас выперли отсюда с позором?".

"Уж так-таки сразу и выпрут!" - пробурчала Габи, но видно было, что она готова сдаться. Инес тоже это поняла и направилась к арфе, которую они уже успели распаковать. Когда, интересно? Ну да, они ее распаковывали, пока я извивалась на подножке трактора, пытаясь освободиться от ремня.

"А я? - захныкала я. - Что я буду делать?".

Подруги ошалело уставились друг на друга, - обо мне они, как всегда, не подумали.

"Ты можешь смотреть телевизор", - милостиво разрешила, наконец, Габи. Инес даже до этого не додумалась.

Я рассвирепела: "По-английски? Очень увлекательно!".

В Инес проснулся педагог:

"Вот и прекрасно! Заодно улучшишь свой английский".

И покончив со мной одним ударом, они полностью отключились от моих проблем. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти в соседнюю комнату и включить телевизор. Уж лучше было слушать его быструю американскую стрекотню, чем бесконечные завывания Габи под надоевшие мне до смерти всхлипы арфы.

За этим занятием я провела весь вечер и все следующее утро. От тоски я, кажется, и вправду начала улучшать свой английский. Я устроилась так, чтобы видеть себя в зеркале, и старалась в точности повторять то, что говорилось в телике. Иногда я поглядывала за окно на серебристую гладь озера, но так и не отважилсь в одиночестве отправиться на разведку. Вот через пару дней улучшу свой английский, тогда и пойду, решила я, чтобы не разреветься.

Но за ужином все вдруг изменилось, и жизнь моя из большой скуки превратилась в большой праздник.

После салата я съела стейк с чипсами и отправилась за добавкой. Я немного побродила перед расставленными на длинном прилавке блюдами, раздумывя, что бы еще взять - куриную печенку или свиные ребрышки, и выбрала печенку. А когда я вернулась к нашему столику, я обнаружила, что мои дамы завели себе кавалера.

Элегантный пожилой блондин - то-есть, для меня пожилой, а для них вполне подходящий, - в шикарном белом пиджаке сидел ко мне спиной на свободном стуле и что-то заливал им по-русски. Хоть спина у него была прямая, по мелким складкам у него на шее за ушами было видно, что он уже не молодой. Но мои подруги против этих складок ничего не имели - они дружно млели и сияли улыбками. Пока я приближалась к ним с тарелкой, полной куриной печенки, я огорчалась, что этот новый кавалер, как и все предыдущие, сейчас начнет кадрить Габи. Инес, конечно, приревнует, и они поссорятся.

Я уже столько раз это проходила, что не требовалось большого воображения, чтобы представить, как это будет. Ума не приложу, почему все залетные мужчины всегда выбирают Габи - ведь Инес и краше, и талантливей. Я так думаю не потому, что она моя мамашка, а потому, что смотрю на них объективно со стороны.

Вот и сейчас, огибая стул кавалера в белом я посмотрела на них со стороны: обе они, Инес, прямая и напряженная, как струна ее арфы, и стрекоза Габи, легкая и порхающая, так и смотрели в рот своего нового знакомца. Я поставила тарелку на стол и тоже заглянула ему в рот - зубы у него были белые и ровные. Лицо его под светлым чубом показалось мне знакомым - кого он мне напоминал? Кажется, одного из рок-н-рольных кумиров моей подружки Анат, их портретами были заклеены все стены ее комнаты.

Но он не мог быть рок-н-рольным кумиром Анат, вряд ли хоть один из ее кумиров говорил по-русски. В ответ на мой взгляд он повернул голову и посмотрел мне в глаза прозрачными светлыми глазами. И тут я его узнала - это был мой нищий!

Сомнений быть не могло, это был он! Просто он помылся, побрился, переоделся и снял свой засаленный картуз, но глаза на лице оставил те же. Я собралась было ахнуть и закричать: "Это вы?", но он мимолетным движением приложил палец к губам, давая понять, чтобы я его не выдавала. И я поспешила уткнуться в свою тарелку с печенкой, боясь, как бы подруги не заметили моего смущения. Но боялась я напрасно - они были так увлечены своим новым знакомым, что не заметили бы, даже если бы я взлетела в воздух и повисла на люстре.

Увлечены-не увлечены, а правила приличия все же требовали меня представить:

"Знакомьтесь, моя дочь, Светлана".

Я разыграла роль современной деловой женщины и протянула ему руку для поцелуя:

"Очень приятно, господин...?".

Однако злюка Инес не дала мне развернуться, она шлепнула меня по руке:

"Господина зовут Юджин, он привез в Чотокву свою коллекцию старинных икон".

Я прикинулась дурочкой:

"На конкурс?"

Вся компания весело засмеялась, им понравилось, что я такая дурочка.

"Какой конкурс может быть у икон?", - сквозь смех выдавила из себя Инес, но я твердо стояла на своем:

"Такой же, как у романсов - кто споет их лучше".

"Да ты хоть знаешь, что такое иконы?" - взвилась Инес, она всегда заводится, когда я влезаю в разговор на равных. Я твердо не знала, но вдруг вспомнила, что в иерусалимской церкови, похожей на здешнюю уборную, на стенах висели яркие картинки, которые назывались иконы. Я неуверенно сказала:

"Кажется, это такие картинки, которые висят в церкви, да?".

"Если это картинки, как можно их спеть?" - съехидничала Инес, совсем как моя подружка Лилька, когда хочет показать, что она умней меня. Мы бы могли продолжать нашу перепалку бесконечно, но нищий Юджин прекратил ее неожиданным заявлением:

"Мои иконы спеть нельзя - они поддельные!".

Мы дружно уставились на него, не понимая, что он имеет в виду.

"А кто их подделал - вы?", - попыталась внести ясность Габи.

"Куда мне? Их подделал человек большого таланта двести лет тому назад!".

Инес блеснула логикой:

"Как они могут быть поддельными, если они такие старые?"

Блеснув логикой, она состроила глазки - она, как обычно, еще не просекла, что Юджин собирается кадрить Габи. Но, кажется, и он еще не решил, кого ему лучше кадрить, и потому отнесся к словам Инес так же серьезно, как к ее глазкам:

"Тот неизвстный умелец двести лет назад подделал иконы тринадцатого века, то-есть написанные шестьсот лет назад, сечете? И подделал их так искусно, что до недавнего времени никто его не разоблачил".

"А теперь кто-то разоблачил?", - догадалась Инес.

"Разоблачили вы!", - ахнула Габи.

"Вы правы. К сожалению, я - на свою голову", - вздохнул Юджин.

"И что было?", - Габи так и затрепетала, она обожает необыкновенные истории, даже если они выдуманные.

"В двух словах не расскажешь. Вот если мы подружимся, а я чувствую, мы подружимся? - и он вопросительно глянул не на Габи, а на Инес, - вы все-все узнаете".

"Ах, как интересно! - заторопилась Инес и опять состроила глазки. Глазки у нее еще вполне ничего, если принять во внимание ее печальный возраст. - Расскажите же нам поскорей! Я чувствую, это настоящая драма!".

Тут подошла официантка и принялась с грохотом собирать тарелки, давая понять, что ужин закончен, и нам пора убираться. Обычно Инес первая понимает такие намеки, но сегодня этот Юджин так вскружил ей голову, что она продолжала сидеть, даже когда мы все поднялись и двинулись к выходу. Мы с Габи так увлеклись темой подделки икон, что не заметили отсутствия Инес. Только Юджин заметил, что она осталась сидеть за столом одна. Он вернулся обратно и протянул ей руку, она руку приняла, и он повел ее к двери, как жених невесту. И мне вдруг пришло в голову, что она задержалась у стола нарочно, чтобы проверить, вернется он за ней или нет.

Мы вышли из ресторана и затоптались на месте, не зная, пора ли нам с Юджином распрощаться или нет. Он решил эту проблему быстро и находчиво:

"А теперь, милые девочки, мы пойдем ко мне, и я покажу вам свою коллекцию!" - объявил он, продолжая держать Инес под руку.

В таком виде она была готова идти за ним хоть на край света, но Габи была другого мнения - она не привыкла, чтобы залетный кавалер кадрил не ее, а Инес.

"Сегодня мы никак не можем с вами пойти, - возразила она. - У нас завтра первый концерт и мы еще должны отрепетировать два сложных романса!".

"Мы уже сегодня достаточно их отрепетировали", - беспомощно пролепетала Инес, но Габи не дала ей поблажки:

"Ты же сама уверяла меня, что не достаточно! Так что, уж не обессудьте, но отложим просмотр на другой день", - и повернулась уходить.

"А мне можно пойти посмотреть на поддельные иконы? - пискнула я, готовая смотреть на что угодно, только не на телевизионный экран. - Я же не должна репетировать!".

Инес так и задохнулась от возмущения:

"При чем здесь ты? Разве тебя кто-нибудь приглашал?".

"Конечно, конечно, - залебезил Юджин. - Я с удовольствием покажу Светочке свою драгоценную коллекцию!".

"Можете называть меня просто Светка. Только объясните, почему она драгоценная, если иконы поддельные?".

Юджин отпустил руку Инес и схватил мою: "Чтобы это понять, надо их увидеть. Пошли, Светка, я покажу тебе, почему!".

Этого Инес допустить не могла:

"Никуда она не пойдет! Как вы могли подумать, что я отпущу своего ребенка на ночь глядя?".

Подумать только - вдруг она вспомнила, что я ее ребенок! Знаю я эту заботливую мать! Вспомнила, небось, что я ее секс-бомба. Она выхватила мою руку у Юджина и потащила меня в сторону нашего роскошного жилья:

"Приходите завтра на наш концерт, а после концерта мы сможем порхать где угодно, как вольные пташки".

Габи замкнула строй, как настоящий конвоир из фильма про катастрофу, - боялась, наверно, как бы Инес не передумала. Юджин хотел что-то сказать нам вслед, но так ничего и не сказал, и остался стоять на ресторанном крыльце, какой-то несчастный и одинокий в своем нарядном белом костюме. Инес вдруг так больно дернула меня за руку, что чуть не вырвала ее из плеча:

"Хватит на него оборчиваться, а то он невесть что о тебе вообразит".

Надо же, я и не заметила, что оборачиваюсь, а она заметила! Мне вдруг стало обидно - почему она за мной следит и почему я, как узник Сиона, должна весь вечер сидеть в одиночестве в опостылевшей мне комнате перед опостылевшим мне телевизором? Я затопала ногами и заорала во всю мочь:

"Никуда я не пойду! Или отпусти меня или отправь домой, я с места не сдвинусь!".

И, продолжая орать и топать я опять втихаря обернулась в надежде, что Юджин меня услышит, но его уже не было на ступеньках. Зато Инес была рядом во всей своей мощи - не обращая внимания на удивленные взгляды благопристойной американской публики, она схватила меня своими стальными ручищами, перекинула через плечо, как мешок картошки, и понесла в наш тюремный апартамент. Габи тащилась сзади, продолжая изображать конвоира, хотя иногда склонялась к моему зареванному лицу и спрашивала:

"Что на тебя вдруг нашло?".

Но я ей не отвечала, а продолжала рыдать нарочно громко, чтобы все эти счастливые свободные американцы увидели, как моя мать меня угнетает. И только когда Инес, втащив меня в прихожую, с грохотом уронила на пол, и сама с грохотом рухнула рядом со мной, я просипела срывающимся голосом:

"Я больше не могу видеть этот отвратный телевизор!"

"А ты почитай книгу", - предложила Габи, подзабыв, что я терпеть не могу читать.

"На каком языке? - спросила я, зная, что мы не взяли с собой никакой книги ни на каком языке. - По-русски я читаю, потому что меня заставляет Инес, а на иврите, потому что меня заставляют в школе, но удовольствия не получаю ни от того, ни от другого".

"На каком хочешь, на том и читай", - уступила Габи.

"А книги-то нет ни на том, ни на другом", - напомнила я, чтобы не облегчать моим подругам жизнь. Габи немедленно пообещала купить мне книгу завтра утром, о чем тут же забыла и переключилась на Инес, которая все еще не пришла в себя после приключения со мной.

Она сидела на полу с закрытыми глазами, прислонясь спиной к стене, и лицо у нее было такое бледное, что я на миг испугалась - а вдруг она умрет? Что тогда со мной будет? Она хоть и никудышная, но все же мать, а папец с его мадам ни за что меня к себе не возьмут. И решила сегодня больше ее не огорчать. Я погладила ее по щеке и сказала кротко:

"Прости меня, мама. Я сама не знаю, что на меня нашло. Наверно, я просто схожу с ума от этого идиотского телевизора".

Она была так потрясена моим раскаянием, что даже прослезилась, поцеловала меня и тоже попросила прощения. Это был уже край света - Габи так и сказала, и начала хохотать, как ненормальная. Тогда мы с Инес тоже начали хохотать, а потом все перемирились, и они отправились к своей арфе, а я к своему телевизору.

Но мир-не мир, а пялиться на непонятные американские киношки у меня не было сил, так что я стала с горя нажимать на все кнопки в разных сочетаниях. И в результате нашла что-то, чего раньше не видела: два лысых старика подглядывали в щелку, как толстая жирная старуха, не намного моложе моей Инес, моется под душем. Старуха старательно мылила все свои тайные места, которые обычно по телику не показывают, и каждый раз, когда она особенно долго гладила куском мыла у себя между ног, старики за дверью начинали корчиться и стонать, будто у них болели животы.

Сначала мне эти старики не понравились, и я хотела переключиться на что-нибудь поинтересней, но вдруг до меня дошло,что это та самая порнуха, которую мои подружки иногда подглядывают через плечо своих предков, пока те не выставляют их вон из комнаты. Мне подглядывать было не за чем - у моей Инес не было кабелей и она порнуху не смотрела.

Тут мне стало очень весело - она хотела запереть меня в комнате, так пусть теперь получит: я буду всю ночь смотреть порнуху! А на экране началось действие: лысые старики ворвались, наконец, к толстухе и, как были, в пиджаках, полезли к ней под душ, но она нисколько не возмутилась, а, наоборот, страшно развеселилась и стала сдирать с них мокрые одежки. Потом они все втроем, уже голые, упали на дно ванны и начали перекатываться друг через друга, пока лысые не уложили толстуху кверху задом, а сами прижались к ее заду с двух сторон и завыли, как волки.

Не знаю, что люди находят в порнухе, выглядело это все довольно безобразно. Может, дальше стало бы интересней, но досмотреть до конца мне не удалось, потому что Инес вдруг перестала играть, а Габи петь, и обе, стуча каблуками, двинулись в сторону моей комнаты.

Я еле-еле успела переключиться с порнухи на войну роботов, как они распахнули дверь и бросились меня целовать. Оказалось, им репетиция была не в репетицию, так они огорчались из-за меня - что мне тоскливо и одиноко целый вечер торчать перед теликом, лопочущем на чужом языке. Они же не знали, что я нашла порнуху и больше уже не скучаю.

Инес объявила, что она смертельно устала и хочет лечь, а Габи объявила, что готова пройтсь со мной по главной аллее, чтобы выгулять меня перед сном. Выгулять - как собачку! Мы вышли в парк и похиляли по дорожке вдоль озера, пробиваясь локтями и плечами сквозь густые потоки гуляющих. Я все время крутила головой, надеясь встретить Юджина, но ничего из этого не вышло,- разве можно кого-нибудь встретить в такой толпе?

Толпа было всех цветов и нарядов. Из некоторых дверей доносились звуки скрипок и рояля, из некоторых - бой барабанов и громкое пение, а сквозь некоторые было видно, как люди теснились вокруг картин и скульптур. В одном зале, куда нас не впустили, потому что мы опоздали, шел странный спектакль - актеры, как угорелые, носились на мотоциклах по вертикальной стене.

Я никак не могла взять в толк, куда нас занесло, но Габи объяснила мне, что этот Изумрудный Город Чотоква называется "Институтом несовместимых культур", и поэтому тут устраивают разные удивительные фестивали, выставки и концерты. Тем, которые приглашены, как мы, все дают даром, а те, которые не приглашены, платят бешеные деньги за право пожить тут неделю и приобщиться. Но большинство приезжает сюда со всего мира хоть на один день и тоже платит бешеные деньги, чтобы приобщиться. Габи посоветовала и мне начать приобщаться, тем более, что нам это удовольствие ничего не стоит.

Через полчаса мне надоело приобщаться, пусть даже даром, и я попросилась обратно. Мы вернулись к себе, Габи пошла спать, а я потихоньку включила телик и попыталась опять найти порнуху, но никак не могла отыскать ту комбинацию кнопок, которая ее вызывала на экран. Наконец, мне надоело искать и я очень быстро заснула, но перед сном все-таки успела подумать про Юджина - кто он такой и правда ли, что он запал на Инес? Или все-таки на меня?

Утром за завтраком мы с Инес все время ждали, не появится ли Юджин, то-есть я точно ждала, а про Инес я догадалась по тому, как она нарядилась, накрасилась, села лицом к двери и очень долго не допивала свою чашку кофе. Когда он так и не появился, она ни с того ни с сего упрекнула Габи за то, что та, мол, не дала ей вечером пойти с Юджином смотреть его коллекцию поддельных икон.

"А вдруг он больше нас не найдет? - сказала она. _ Тут ведь такая тьма народу!".

Но Габи всегда умеет постоять за свою правоту:

"Ничего, - захочет, найдет! А не захочет - так зачем он тебе нужен?".

Возразить на это Инес было нечем, она только оставила свою чашку недопитой и огорченно побрела репетировать. А я заявила, что больше не намерена сидеть перед теликом и иду на разведку.

"Только, ради Бога, не заблудись", - заволновалась Инес, но Габи меня одобрила и подтолкнула в сторону главной аллеи: "Давно пора!". По-моему, они вздохнули с облегчением, что, наконец, избавились от меня и не должны больше обо мне заботиться.

Бедненькие, они понятия не имели, куда я пошла, они ведь не могли догадаться, что я знаю, где искать Юджина. Я приколола к блузке золотой значок, обозначающий, что я из приглашенных, и направилась к воротам. Оказалось, что идти надо страшно далеко - когда мы ехали на тракторишке это расстояние не показалось мне таким огромным. Я уже думала было повернуть обратно, но на полпути к воротам обнаружила, что по аллее курсирует маленький электрический трамвайчик, в который впускают тех, кто поднимает руку.

Я, конечно, тут же подняла руку, хотя была не уверена, что и детям без взрослых тоже позволено ездить в этом трамвайчике. Но я боялась напрасно, правду говорят, что в Америке все равны - первый же трамвайчик подхватил меня и доставил прямо к воротам.

Я опасливо показала свой значок билетеру и он махнул мне рукой - проходи, мол, пожалуйста. Я выскочила на площадку перед воротами и сразу увидела Юджина - если бы я не была уверена, что это он, я бы ни за что его не узнала. Он сидел на грязном асфальте, старый и потертый, низко надвинув на лоб свой засаленный картуз, из-под которого не выбивался ни один светлый волосок. Наверно, он начал работать нищим с раннего утра: перед ним стояла тарелка, полная денег.

В сторону ворот он не смотрел, его интересовали только подъезжающие автобусы, так что я незаметно подкралась к нему сзади и гавкнула прямо в ухо: "Гав!".

Он так вздрогнул, что чуть не уронил с головы картуз, но тут же узнал меня и успокоился.

"Привет, Светка, - сказал он. - Только, пожалуйста, никогда больше не пугай меня, у меня слишком много поводов бояться".

"А кого ты боишься?".

Я сама не заметила, как перешла с ним на "ты". У меня это получилось само собой - ведь у нас в иврите все друг с другом на "ты". Ему это даже понравилось:

"Я тебе расскажу, а ты, небось, проболтаешься?".

"Я же не проболталась, что ты работаешь нищим!".

"Так-таки не проболталась? Ты молодец!".

"Скажи, а зачем ты работаешь нищим? Это же скучно!".

"Во-первых, это совсем не скучно. А во-вторых, ты знаешь, сколько надо заплатить за один день выставки моей коллекции? У меня таких денег нет, вот я и стараюсь".

Я вспомнила лекцию про "Институт несовместимых культур", которую вчера прочла мне Габи:

"Так тебя не пригласили?".

"В каком-то смысле пригласили - позволили здесь жить и выставляться, но за зал я должен им платить".

"Это так важно, выставляться именно у них?".

"Еще как! Нет в мире лучше места, чтобы продать такую коллекцию, как моя!".

"А ты не боишься, что тебя кто-нибудь узнает?".

Юджин засмеялся:

"Кто может меня узнать? Люди никогда не смотрят на нищего, вот погляди".

Тут как раз снова начали подъезжать автобусы, один за другим, и Юджин занялся прохожими, и я тоже - он к ним обращался, а я за ними следила. Он был прав - все клали деньги в его тарелку и никто не смотрел ему в лицо. Я хотела ему об этом сообщить, но ему было не до меня. Я постояла-постояла, пока не поняла, что всех их тут не переждать, и отправилась домой.

В наших покоях дым стоял коромыслом - обе мои дамы вдруг осознали, что наряжаться к концерту не менее важно, чем репетировать. Вся гостиная была усыпана платьями, блузками и юбками, и мне предложили выбрать, что каждой из них надеть.

С Габи было проще, она всегда была в ладах со своими одежками, любая тряпка льнула к ней и принимала нужную форму. Зато Инес совсем потеряла голову - по ее словам, ни одно из ее бесчисленных концертных платьев не подходило к данному моменту. В каждом она находила какой-нибудь изъян, чаще всего заметный только ей одной.

Обед мы пропусили, нам было не до обеда. Инес устроила настоящий спектакль - я подавала ей платье, она натягивала его, заранее объявляя, что сзади будет морщить или сбоку вздергиваться. Чаще всего так и оказывалось, - по-моему она подстраивала это нарочно, - и платье летело в угол за рояль. Когда все платья исчерпались, Габи разозлилась и предложила ей выйти на сцену нагишом, обещая, что в этом случае успех будет обеспечен.

Кажется, Инес восприняла это предложение всерьез. Она встала перед зеркалом и начала себя разглядывать - она была еще ничего для своих лет, разве что немного выпирало мясо с двух сторон ниже пояса.

"Нет уж, нагишом, так нагишом, - одернула ее Габи. - Или снимай лифчик или надевай платье!".

Пока Инес размышляла, что лучше, снять лифчик или надеть платье, я выглянула в окно и увидела Юджина, который как бы случайно бродил мимо наших окон. Я сразу смекнула, что бродит он нисколько не случайно: ждал-ждал нас за обедом, не дождался и отправился на поиски. Ему с его английским узнать в конторе наш адрес было раз плюнуть, но ворваться к нам без приглашения он не решился. Вот и бродил под окнами, ждал, когда его заметят.

Я не стала им ничего говорить, я просто распахнула окно и громко позвала:

"Чего вы там бродите, Юджин? Заходите к нам!".

Он тут же радостно помчался ко входу, но с Инес началась настоящая истерика:

"Ты с ума сошла! Куда ты его зовешь? Я же голая!"

Хитрая Габи быстро нашла решение:

"Очень кстати! Пусть заходит в Светкину комнату и ждет, пока ты примеришь пару платьев. Может, он посоветует, что тебе лучше надеть".

Юджин оказался настоящей находкой - в платьях он понимал лучше, чем Инес и Габи вместе взятые, а на Инес действовал, как успокоительное лекарство - она вдруг утихла и стала кроткая, как овечка. Все платья, пять минут назад брошенные ею под рояль, как по команде, перестали морщить и вздергиваться, - осталось только решить, какое из них больше подходит к исполнению русских романсов.

Через час все было кончено - для Габи Юджин выбрал открытое платье из алого атласа, обшитое по подолу черными розами, а для Инес - глухо закрытое платье из черного бархата с узкой юбкой и широкими кружевными рукавами, спадающими до плеч, когда она поднимала руки к арфе.

"Нужно только гладко зачесать волосы наверх и вдеть в них красную розу. О розе не волнуйтесь, розу я принесу к ужину", - утешил он в ответ на испуганный взгляд Инес, и направился к двери.

"Куда же вы?", - вскинулась Инес. По-моему, она хотела бы, чтобы он уже никуда не уходил, а прямо остался у нас жить.

"Я вас оставлю, вам надо успокоиться и отдохнуть. А я пойду пройдусь вдоль озера, там говорят построили шикарную модель Святой Земли. Если хотите, могу взять с собой Светку, чтобы она вам не мешала".

Инес хотела было запротестовать, но я взвыла таким истошным голосом, что Габи шикнула на нее и махнула мне рукой - уходи поскорей! Я выскочила за дверь, как была, в домашних тапочках, и мы с Юджином помчались по дорожке, громко хохоча, как два заговорщика. Я даже подумала, что он не такой уж старый.

Модель Святой Земли меня не потрясла, хотя все вокруг громко восхищались и хлопали в ладоши. Ну чем эти убогие америкацы могли меня потрясти? Отгородили кусок берега размером с теннисный корт и расставили на нем игрушечные дворцы и храмы. Между дворцами и храмами синей краской намалякали все наши моря и озера - от чего тут в обморок падать?

Я выросла на Святой Земле, изучала ее в школе на святом языке и знала о ней гораздо больше, чем они изобразили в своей хорошенькой игрушке. Когда я объяснила это Юджину, он уставился на меня так, как восторженная публика глазела на модель.

"Ну, ты даешь, Светка! - восхитился он. - Может, ты бы прочла им тут лекцию о том, как Святая Земля выглядит на самом деле?".

"Не выйдет, - вздохнула я - не могу преодолеть языковый барьер".

"Это поправимо: ты валяй, докладывай, а я буду переводить".

"Все равно, не выйдет - не могу преодолеть природную застенчивость".

И я сделала глазами совсем, как Инес, - взгляд вниз сквозь ресницы и тут же резко вбок и вверх. От этого маханья ресницами мне что-то попало в глаз, и так защекотало, что я вскрикнула и начала тереть глаз пальцами.

"В чем дело?" - испугался Юджин.

"Соринка в глаз попала. Ой, как колет!". - кололо не так уж сильно, но мне понравилось, что он заволновался.

"Дай я посмотрю", - он взял меня за плечи и повернул к свету. Ладони у него были крупные и сильные, не то, что собачьи лапки тех противных мальчишек в летнем лагере.

"Она вот здесь, - пожаловалась я и указала на самый верхний угол глаза. - Ой, как колет!".

"Есть такой способ, - неуверенно сказал Юджин, но я не решаюсь...".

"Какой способ? Только скорей, очень колет!".

"Можно попробовать вылизать языком...".

"Кончиком языка? Давай, пробуй, только скорей!".

Я широко открыла глаз, он склонился ко мне и лизнул меня под веко. Он задержался всего на какую-то долю секунды и глубоко вздохул прямо мне в лицо, и тут мне показалось...Сама не знаю, что мне показалось, но я ни с того, ни с сего подумала, что он запал вовсе не на Инес, а на меня. От этой мысли мне стало смешно и жарко, я быстро повернулась и побежала от него прочь.

"Ты куда, Светка?" - удивился Юджин, он ведь не знал, какие мысли возникают иногда в моей голове.

"Я тоже хочу отдохнуть перед концертом. Ведь мне придется изображать, как сильно я за них волнуюсь!" - крикнула я на бегу, и припустила по дорожке во всю прыть. Придя домой, я заперлась в ванной, разделась под предлогом купания и стала рассматривать себя в зеркале. Я хотела проверить, может ли взрослый мужчина на меня запасть.

Про мальчишек из летнего лагеря мне было понятно, про старикашку Арье с четвертого этажа тоже, но что мог найти во мне такой шикарный кавалер, как Юджин, пусть и пожилой, но все же еще очень даже ничего? Я долго крутилась перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение, и ничего интересного не нашла - сисек практически никаких, коленки тощие и острые, зато ступни уже выросли до тридцать девятого размера и похожи на грабли. Я уже не говорю об острых локтях и сутулой спине - я постаралась распрямиться, как постоянно требует от меня Инес, но из этого ничего не вышло. Это не значит, что я себе не нравлюсь, просто у меня все еще впереди, и красота, и поклонники. Придя к такому выводу, я выкинула Юджина из головы и влезла под душ, чтобы они меня не заподозрили.

К ужину Юджин, как обещал, принес большую красную розу и предложил своими руками укрепить ее в прическе Инес. Та вспыхнула ярче розы и милостиво согласилась.

"Как жаль, что волосы у вас не черные", - сказал он, заботливо оглядывая Инес в черном платье с розой над ухом. Она коротко глянула на меня, и мы хорошо поняли друг друга - ведь я предупреждала о недостатках ее боевой раскраски. Я не удержалась и показала ей язык, но, к счастью Юджин этого не заметил, сосредоточившись на Габи, выпорхнувшей из своей комнаты в ослепительном красном атласе.

"Отличная пара! - заверил моих девочек Юджин. - Если вы поете так же хорошо, как смотритесь, успех вам обеспечен!"

"Пою я, а Инес всего лишь аккомпанирует мне на арфе", - занеслась Габи вроде бы в шутку. Инес рассердилась и объяснила Юджину, что это всего лишь шутка, причем дурного вкуса. Габи открыла было пасть, чтобы возразить, но, к счастью, тут подкатил тракторишка, и они не успели поссориться. Тракторист подхватил арфу и повез нас в концертный зал. Юджину места на тракторе не хватило и он побежал за нами, то отставая, то догоняя, но ни на миг не теряя нас из виду.

Огромный зал был набит до отказу, и ничего в этом не было лестного, - ведь люди здесь платят бешеные деньги только за то, чтобы ходить с концерта на концерт, неважно, на какой. Юджин помог трактористу установить на сцене арфу, Инес села на свое место, Габи вышла к рампе, свет погас, в зале стало тихо, и тут я обнаружила, что волнуюсь. Я столько раз уверяла себя, что мне наплевать на их успехи и что меня уже тошнит от русского романса в сопровождении арфы, но когда струны задрожали под пальцами Инес и Габи пропела осточертевшее до колик: "Уймитесь волнения страсти...", у меня комок застрял в горле.

Что было потом, я не помню, я как будто потеряла голову и повисла в воздухе. Романс следовал за романсом, но это были совсем не те романсы, которыми они замучили меня до полусмерти. Те были сонные и тягучие, а эти прямо обжигали - не только меня, но, кажется, и весь зал. Во всяком случае, когда мои подруги завершили свой репертуар, публика вскочила с мест и принялась хлопать в ладоши, топать ногами и орать: "Браво! Бис! Бис!". Одна девчонка в первом ряду так закатывала глаза, когда кричала, что мне показалось, что еще секунда и она повиснет в воздухе рядом со мной.

Габи переглянулась с Инес, та кивнула, и они стали совещаться, что бы такое спеть на "Бис!", но какой-то кудрявый молодой парень решил за них. Он незаметно прокрался на сцену, уселся за стоявший в углу рояль и сыграл первые аккорды романса "Отцвели уж давно хризантемы в саду...". Инес тут же включила сопровождение, а Габи покачнулась, будто собиралась упасть в обморок, и пропустила первые такты. Нисколько не смущаясь, парень сыграл первый куплет до конца и начал с начала, Инес последовала за ним. Публика выла от восторга и требовала продолжения.

К этому времени Габи пришла в себя и спела романс, как положено, а нахальный парень подпевал ей довольно приятным голосом с ужасающим американским акцентом, который у нас в Израиле часто передразнивают по телику.

Допев последнюю фразу, Габи резко развернулась и промаршировала за кулисы, словно не слышала настойчивых аплодисментов и криков "Бис!". Кудрявый парень вскочил из-за рояла и помчался за ней, но она даже не обернулась. Инес пожала плечами и, воспользовавшись суматохой, заиграла свой коронный номер, "Полет шмеля" из какой-то русской оперы, за который она в прошлой жизни получала призы и награды.

Я же, тоже воспользовавшись суматохой, выскользнула за кулисы, и, ничуть не стесняясь, стала подслушивать разговор Габи с нахальным парнем - я должна была срочно выяснить, кто он такой. Не было сомнения, что за всем этим скрывается какая-то увлекательная тайна, но не было также сомнения, что со мною этой тайной никто не поделится. Они сами виноваты, что заставляют меня подслушивать, - разве я стала бы это делать, если бы они держали меня за свою, а не шушукались за моей спиной?

"Габи, когда я увидел вашу афишу, я сразу подумал, что это ты, - счастливым голосом сказал парень на ужасающем иврите с американским акцентом, который у нас в Израиле часто передразнивают по телику. - Я ведь не знал твоей фамилии!".

И сделал попытку ее поцеловать. Она отшатнулась так резко, что поскользнулась на своих высоченных каблуках и чуть не грохнулась на пол. Однако удержалась на ногах и рявкнула ему в лицо:

"Прости, но мы с тобой не знакомы!".

С этим хамским заявлением ей пришлось обратиться к нему на "ты", потому что у нас в иврите нет никаких "вы". Но его это только рассмешило:

"Зачем ты врешь, Габи? Ты прекрасно меня помнишь, ты даже слова своего любимого романса забыла, когда меня увидела. Я Эрни, неужели ты не хочешь меня поцеловать?".

"Убирайся, я не знакома ни с каким Эрни!".

"Зачем ты так говоришь? Ведь у нас с тобой была такая дивная ночь!".

Габи глубоко втянула воздух и сказала, как плюнула:

"Ебля не повод для знакомства!".

Сначала мы оба - и я, и Эрни, - не сообразили, что она имеет в виду, потому что она сказала это на иврите. Но я вспомнила анекдот, который Габи недавно рассказывала Инес, - по-русски, конечно, - думая, что я сплю, а Эрни напряг свой убогий англо-ивритский словарь и догадался:

"Это смотря какая ебля, - кротко сообщил он. - Такая, как была тогда у нас, вполне повод".

"И потому ты улетел на утро, даже не предупредив меня, что улетаешь?".

Похоже, Габи уже начала сдавать позиции - слишком быстро, по-моему. Инес называла это "женский гранит".

"А зачем? - отозвался Эрни. - Чтобы омрачить то, что так прекрасно началось?".

"Затем, например, чтобы я могла сообщить тебе о гибели Зары! Ты знаешь, что Зару убили?".

Это был уже не простой роман, а детективный! Я, наверно,громко всхлипнула от восторга, потому что Габи вдруг, не оборачиваясь, сказала по-русски:

"Светка, уйди немедленно!".

Как же, так я ее и послушалась! Я чуть-чуть попятилась и осталась стоять, прижавшись к стене.

"Кто убил? Почему убили?", - забормотал Эрни.

"Ты помнишь, как она испугалась тогда в Яффо, в ночном клубе, когда узнала меня?", - начала было Габи, но опять почувствовала спиной, что я никуда не ушла. Она прервала сама себя и крикнула самым дурным голосом, какой у нее был - пару раз она кричала таким голосом на Инес, и это никогда не кончалось добром:

"Светка, если ты немедленно не уберешься, ты об этом пожалеешь!".

Я еще немного попятилась и попыталась спрятаться за шкаф, но Габи резко развернулась и пошла прямо на меня. Лицо у нее было страшное, так что пришлось уйти, не дослушав детективный рассказ про дивную ночь и убитую Зару. А ведь было еще что-то непонятное про ночной клуб в Яффо, и все-все пропало из-за того, что я, когда увлекаюсь, начинаю громко сопеть.

Когда я вернулась в зал, там еще орали и топали, но уже тише, чем раньше, а Инес, вся раскрасневшись, одной рукой прижимала к себе арфу, а другой - букет белых роз в целофане. Рядом с ней стоял Юджин и пытался поцеловать ей руку, но, не найдя свободной, приложился к той, что держала арфу. Невидящие глаза Инес обратились сначала к нему, потом к руке, державшей арфу, потом к букету, и она заплакала, повторяя:

"Это было так прекрасно! Так прекрасно!".

Тут подошел тракторист, вынул из-под руки Инес арфу и потащил к двери, а Юджин твердо взял Инес под локоть и объявил:

"А теперь мы идем смотреть мою коллекцию. Надеюсь, сегодня вы уже не будете репетировать?".

Плачущую Инес он мог бы сейчас унести хоть на луну, но по дороге к двери она все же спохватилась:

"Стойте! А где Габи?".

Тут наступил мой счастливый момент - я остановилась посреди зала, чтобы они слушали меня внимательно, а не в пол-уха, как обычно слушают детей, и объяснила:

"Она за кулисами. Выясняет отношения с Эрни".

"С каким еще Эрни?", - не поняла Инес.

"С тем, что играл на рояле".

"Она что, с ним знакома?".

И тут я решила показать им, что я уже не ребенок:

"Может, и не знакома. Она с ним когда-то раньше трахалась, но теперь утверждает, что это не повод для знакомства!".

Все-таки то слово я сказать не решилась, - кто их знает, этих взрослых! Они могут засмеяться моей смелости, а могут наказать и не взять смотреть коллекцию поддельных икон. То-есть, Юджин как раз засмеялся, но Инес застыла на месте, будто не зная, как правильно прореагировать. Она ведь ужасная притворщица - сама обожает слушать похабные анекдоты, которые Габи приносит из своей киношколы, но при этом не разрешает мне смотреть самые невинные фильмы, где возлюбленные даже не трахаются, а только обжимаются. Вот и сейчас она решила выступить в своей лучшей педагогической роли:

"Я не поняла, что именно не повод для знакомства?".

Я разозлилась:

"А ты спроси у Габи, она тебе объяснит!".

Ссориться со мной с недавнего времени стало любимым занятием Инес, поэтому она не могла остановиться, даже рнискуя потерять интерес Юджина. А может, ей тоже показалось, что он запал на меня, а не на нее - он так хорошо, так весело засмеялся на мое заявление! Во всяком случае она вцепилась в меня, как бульдог, и не могла разжать челюсти:

"Интересно, на каком языке она это сказала?".

"На иврите, конечно!".

"А ты так удачно перевела? Откуда у тебя эти познания?".

Юджин пялился на нас во все глаза, и я осмелилась нанести ответный удар:

"От тебя, откуда еще?".

"Что значит - от меня?".

"Вы с Габи так хохотали, когда она рассказывала тебе этот анекдот по-русски, что не только меня, но даже мертвеца могли бы разбудить".

Инес прямо позеленела и обратилась к Юджину за помощью:

"Вы видите, как я с нею мучаюсь? Ее язык не знает контроля!".

По-моему, Юджину мой язык как раз пришелся по вкусу, и он выступил, как миротворец ООН в Ливане:

"Дело юности - дерзить, а наше дело - ей прощать".

И взял Инес под руку: "Пошли, а то уже поздно".

От его прикосновения она мгновенно смягчилась:

"Ладно, пошли! Но что же, мы так и пойдем без Габи?".

Юджин подмигнул мне:

"Боюсь, нам придется долго ждать, пока она выяснит с Эрни, есть ли у них повод для знакомства".

Инес вздохнула и согласилась:

"Пожалуй, вы правы. В конце концов, вы можете показать ей свою коллекцию в другой раз".

Идти до выставки Юджина было не так уж далеко. Там еще горел свет, но народу было немного, в основном влюбленные пары, которые интресовались не столько иконами, сколько друг другом. Вежливый охранник спросил Юджина, может ли он уйти, Юджин отпустил его, а вскоре вслед за ним ушли бродившие по залу влюбленные пары, и мы остались одни. Юджин запер дверь, усадил Инес на длинный диван, стоящий в центре зала, и вынул из шкафчика бутылку вина:

"А теперь давайте выпьем за ваш успех! И я расскажу вам драматическую историю моей коллекции".

Мне выпить не предложили, так что, пока они выпивали, я ходила вдоль стен и рассматривала иконы. Во-первых, это были не картинки в золотых рамках, а деревянные доски безо всяких рам, а во-вторых, все они были белые. То-есть все сказочные девушки в платках, толстые младенцы с пухлыми складчатыми ногами, все розовощеие старички в длинных платьях и крылатые всадники в остроконечных шлемах быди нарисованы яркими красками на белом фоне. Они были очень красивые, гораздо красивее тех картинок в иерусалимской церкви, и мне стало жаль, что те настоящие, а эти поддельные. Лучше бы было наоборот.

Я так и объявила, когда мне надоело рассматривать иконы, и тоже захотелось сесть на диван. Сначала я хотела сесть рядом с Инес, но она всем телом повернулась к Юджину, как цветок к солнцу, так что я оказалась у нее за спиной. Тогда я попробовала перебраться на сторону Юджина, но оказалась у него за спиной.

Выходило, что куда я ни пристроюсь, я буду торчать там одна, и никто в мою сторону даже не посмотрит. Снова устраивать слезный скандал мне не хотелось, не было сил. Оставалось только одно - втиснуться между ними, тем более, что они поставили между собой бутылку и два стакана. Два, а не три!

За это я переставила стаканы и бутылку на пол и уселась на диван там, где они раньше стояли. Усесться там было нелегко: хоть попка у меня совсем тощая, но все же она занимает больше места, чем одна бутылка и два стакана - два, а не три! Я бы ни за что там не поместилась, если бы Юджин не отодвинулся немного вправо. Зато Инес и не подумала отодвинуться влево, она, наоборот, слегка придвинулась вправо, чтобы меня выставить, и сердито спросила, зачем я сюда влезла.

Но вытеснить меня было не так легко, я уперлась двумя ногами в пол и не менее сердито объяснила:

"А затем, что вы говорите о чем-то интересном, а мне из-за ваших спин ничего не слышно".

Ноздри у Инес раздулись и глаза засверкали:

"А тебе слышать это ни к чему, у нас взрослый разговор, не для детских ушей".

"Для детских нет, а для моих да! Ты сама много раз жаловалась, что я не ребенок, а исчадье ада!".

Юджину надоела наша перепалка:

"Ну что вы, Инна! - пропел он нежно: он же не знал, что она не Инна, а Инес. - Пусть девочка слушает, никаких тайн от нее у меня нет!".

Я громко заржала, намекая на то, что вот у нас с ним есть кой-какие тайны от нее. Он понял мой намек и слегка ущипнул меня левой рукой, затиснутой между его боком и моей попкой, так что Инес не заметила, и стал рассказывать:

"Как я уже сказал, я - оценщик живописи, особенно икон. Меня часто приглащают на аукционы, чтобы я подтвердил подлинность той или иной картины или иконы, и довольно хорошо платят. Но в прошлом году произошел исключительный случай, последствия которого все еще тянутся за мной".

Наверно, я опять громко засопела от восторга, потому что Инес больно ущипнула меня за за левую попку и прошипела:

"Если уж тебе позволили слушать, так слушай и не мешай!".

Я оттолкнуля ее руку и выкрикнула, задыхаясь:

"Вы обнаружили, что эти иконы поддельные, да?".

Он погладил меня по коленке, уже открыто:

"Молодец, Светка! Так оно и было!".

Инес уставилась на его руку на мой коленке, но промолчала. Он понял, и руку снял:

"Известный нью-йоркский галерейщик пригласил меня, чтобы я подтвердил, что эти иконы и впрямь написаны в тринадцатом веке. И я чуть было не попался. Подделка ведь очень умелая. Все подобрано с большим пониманием - и узоры, и краски, и грунт. Только одна мелочь ускользнула от всех других оценщиков, через руки которых эта коллекция прошла за двести лет".

Я опять засопела, и Инес спросила поспешно, боясь отстать от меня:

"Что же это?".

Юджин только того и ждал:

"Доски, на которых эти иконы нарисованы, принадлежат совсем другому времени! Я обнаружил, что эти отличные дубовые доски, им сносу нет, - всего навсего дверцы, снятые с разобранных буфетов середины восемнадцатого века. Ума не приложу, почему до меня никто не удосужился исследовать эти доски. А впрочем, может они исследовали, но не заметили - подделка была сделана исключительно умело, все было очень ловко загрунтовано и залакировано. Посмотрите!".

Он встал, снял одну икону и перевернул, так что нам представилась темная деревяшка, на которой она была нарисована. Ничего особенного я в ней не увидела, и Инес по-моему тоже, но она сделала умное лицо и воскликнула: "Ага!". Юджин кажется поверил, что она все поняла, и начал ногтем ковырять доску, объясняя, как трудно было представить, что эта доска из более позднего времени. И какой он молодец, что догадался и доказал. И какой он дурак, что объявил о своем открытии вслух, потому что с тех пор на него посыпались несчастья.

Он повесил икону на место и опять сел рядом со мной так близко, что от его дыхания волосы зашевелились бы на моей голове, если бы зловредная Инес их предварительно не обкарнала.

"Галерейщик, правда, был мне благодарен, потому что я спас его репутацию, но огорчен, что сдуру отхватил эту коллекцию на распродаже после смерти хозяина, не удостоверившись в ее подлинности до покупки. Продать ее за хорошую цену он уже не мог, а хранить ее было себе дороже. И он с горя подарил ее мне - все равно, сказал он, никому она теперь не нужна. Я ее взял с благодарностью и поселил в своей крошечной нью-йоркской квартирке, так что там стало ни проехать, ни пройти".

"Какие же тут несчастья? - поинтересовалась Инес. -Сплошная прибыль!".

"Хороша прибыль! Теперь никакой мудрый галерейщик не пригласит меня для оценки - к чему ему мои разоблачения? А главное, на меня из-за этой истории наехала мафия подделывателей картин, они следят за каждым моим шагом и делают угрожающие жесты. Боюсь, моей карьере в Америке пришел конец".

Глаза Инес заволоклись туманом сочувствия:

"Что же теперь с вами будет?".

"Я надеюсь, судьба заботится обо мне. Встреча с вами, милые девочки, подарила мне идею - а что если мне переехать в Израиль? Как вы думаете, я найду там работу?".

"Простите, а вы ...?", - тут Инес замялась.

Я не успела сообразить, что она хотела спросить, но Юджин сообразил сразу:

"Ну, конечно, я еврей! У вас что, были сомнения?".

"Тогда все в порядке! Я не знаю, как насчет работы, но картинных галерей у нас больше, чем кафе, а кафе у нас без счета", - ясно было, что идея Юджина переехать в Израиль привела Инес в восторг. Уж не собирается ли она закрутить с ним роман? Если да, то как же я?

А Юджин уже размечтался:

"Теперь главное - продать коллекцию! Я случайно узнал про эту Чотокву, сюда съезжаются богатые чудаки, которые ищут, что бы такое оригинальное купить. Мои иконы им в самый раз! Я уже получил пару предложений, к сожалению, весьма скромных. Вот и жду, не появится ли какой-нибудь чудак пощедрее".

"И долго вы будете ждать?"

"Пока хватит денег платить за зал".

Он плеснул еще вина в стакан Инес:

"Выпьем за мою удачу!".

Инес чуть пригубила, поднялась и вдруг побледнела и cхватилась за спинку дивана, чтобы не упасть:

"Господи, голова закружилась! Боюсь, нам пора, я что-то очень устала".

Юджин засуетился, подхватил ее под руку:

"Я вас провожу!".

И мы двинулись обратно - дружно, как семейная группа: правой рукой Юджин поддерживал локоть Инес, левой сжимал мою ладошку, чуть щекоча ее пальцами.

Мы попрощались с ним у парадной двери, удивляясь, что ни в одном окне нашего апартамента не горит свет. Когда мы открыли дверь, нас встретила темнота и тишина. Инес испугалась - неужто Габи еще не вернулась?

"Может, она спит", - прошептала она, и на цыпочках вошла в спальню. И напрасно на цыпочках - кровать Габи было пуста и не смята.

"Где же она так поздно?"

Я хотела сказать, что небось проверяет, считать ли "это" поводом для знакомства, но во-время сдержалась. Не потому, что боялась получить затрещину, а потому, что пожалела Инес - у нее сегодня и без того был трудный день, а она пока еще была мне нужна. Мы мирно разошлись, пожелав друг другу "спокойной ночи". Я даже зубы почистить не успела, как свалилась на постель и немедленно провалилась в сон.

Проснулась я среди ночи - на улице было еще совсем темно, если не считать света двух фонарей, торчавших за окном прямо перед моими глазами. Раньше фонари эти меня не будили: не помню, чтобы я когда-нибудь просыпалась среди ночи, разве что лет пять назад, когда у меня было воспаление среднего уха. Но сегодня их свет просто резал мне глаза сквозь веки. Я крепко зажмурилась, чтобы от них отделаться, и натянула одеяло до самых ушей, но это не помогло - сон как рукой сняло. Что-то нудное молоточком стучало мне в голову, будто кто-то тихо кричал на разные голоса "Бу-бу-бу! Бу-бу-бу!".

Я стащила с головы одеяло и прислушалась - все ясно, где-то у соседей включен телевизор. Вот вам свободная страна: каждый включает телевизор когда ему вздумается! Впрочем, нет, это был не телевизор, - музыки никакой не было слышно, и голоса были живые, а не механические. Кроме того, кричали хоть и тихо, но близко, будто в соседней комнате. И тут меня осенило - это Габи вернулась и ссорится с Инес. Или Инес ссорится с Габи, или обе они ссорятся друг с другом, а может, они вовсе не ссорятся, а рассказывают друг другу свои романтические тайны, а я валяюсь тут без сна по их милости и ничего не слышу.

Я быстро выкатилась из постели и приоткрыла дверь - голоса зазвучали яснее, но все же не достаточно громко, чтобы я могла разобрать слова. Я осторожно выбралась в коридор и пристроилась под дверью их спальни. Теперь, прижав ухо к щели между створками двери, я могла слышать почти все.

"Чушь все это - прошипела Габи, - никто не заметил, что иконы нарисованы на дверцах восемнадцатого века, а он, видите ли, заметил!"

"Пусть даже чушь - прошипела в ответ Инес, - тебе-то какая разница? Что мне его иконы? Мне лишь бы человек был хороший! А так, я - девушка незамужняя, с кем хочу, с тем гуляю, не то, что ты!".

"Когда я гуляла с Эрни, я тоже была вроде как незамужняя".

"То было тогда, а что сейчас?".

"А сейчас я с ним не гуляла. Мы обсуждали подробности убийства Зары".

Опять убийство Зары! Сердце у меня заколотилось так громко, что я испугалась, как бы они не услышали. Но им было не до меня, Инес тоже разволновалась и вцепилась в Габи:

"Какая Зара! Какое убийство? И почему надо было обсуждать это с каким-то Эрни, а не со мной?".

"Потому что именно Эрни повез меня в ночной клуб слушать пение Зары!".

"Ладно, повез слушать пение, но при чем тут убийство?".

"А при том, что эта Зара оказалась невестой из той нашей свадьбы в турецкой башне!".

"Но наша невеста оказалась мужчиной! А твоя Зара?".

"Она была и то, и другое! Пела она бесподобно - и мужским голосом, и женским, зал просто с ума сходил. И, вдруг, представляешь - она меня узнала! Я сидела перед самой сценой, и вдруг она впилась в меня глазищами и страшно испугалась! Прямо посреди номера она пошла на меня с таким выражением, будто собиралась меня растоптать. Я совсем потеряла голову, вскочила и убежала, и Эрни побежал за мной! А через месяц ее убили! И с тех пор я все время думаю, почему она так испугалась, когда я ее узнала?"

"Господи, кто же кого узнал, - ты ее или она тебя?".

"В том-то и дело, что мы обе узнали друг друга! И Эрни это видел! Он единственный знает, что это правда! Но после той ночи он исчез, и мне больше не с кем было об этом поговорить!".

"А с Дунским? Ему это в самый раз - он же романы сочиняет".

"Дунский мне не верит. Ему кажется, будто все это - мои выдумки! Тем более, что Дунский...".

Тут она понизила голос и что-то зашептала быстро и непонятно, а Инес зашептала еще быстрей и непонятней, и они захихикали, как школьницы на уроке природы. Я навострила уши изо всех сил, но не смогла разобрать ни слова. А они все шелестели и хихикали, шелестели и хихикали, пока от их шелеста в голове у меня не закачалось и я куда-то провалилась. И летела, летела все вниз и вниз, и наверно разбилась бы, если бы не услышала крик Габи:

"Инес! Ты только глянь - она всю ночь проспала на полу под дверью!".

Это была чистая правда - я валялась в одной ночной рубашке на коврике под их дверью. Инес вылетела из спальни вслед за Габи и уставилась на меня:

"Ты что тут делаешь?".

Сейчас сообразит, что я подслушивала! Но я соображаю быстрей, чем она, даже спросонья:

"Мне приснился ужасный сон и я боялась оставаться в кровати - а вдруг я засну и опять его увижу? Я приползла сюда, хотела залезть к тебе под одеяло, но не решилась тебя разбудить!".

И эта старая дура мне поверила - она так растрогалась, что силком затащила меня в свою постель, чтобы я не дай Бог не простудилась. Я вспомнила, что когда я была маленькая, и она меня любила, я часто пряталась у нее под одеялом от ночных кошмаров. Она тоже это вспомнила и стала гладить меня по голове, словно это не она остригла меня под машинку:

"Бедная, бедная моя девочка. Почему же ты меня не разбудила?".

Так что мы опять перемирились, нарядились, накрасились - не я, конечно, а они, - и дружной семьей отправились на завтрак. Завтрак прошел спокойно и мирно - Инес уже не ожидала своего Юджина, он ей сказал, что утром у него намечаются переговоры с перспективными покупателями. И Габи тоже не ожидала своего Эрни, потому что он был не приглашенный, а сотрудник Института, и завтракал в столовке для сотрудников. А я тоже никого не ожидала, потому что точно знала, с кем у Юджина переговоры и где я смогу найти его после завтрака.

Поэтому, как только мои мамашки отправились репетировать, я объявила,что больше не боюсь заблудиться и пойду искать ошибки в макете Святой Земли. Эта идея пришлась им очень по вкусу, она даже превозмогла их страх перед моей независимостью, и меня отпустили без возражений, взяв только обещание не опаздывать к обеду.

Я вскочила в электрический трамвайчик и покатила к воротам. Доехав до ворот, я не стала сразу выходить наружу, а принялась наблюдать за Юджином из-за решетки. Тут как раз подъехали два автобуса, и он начал выступать перед пассажирами со своей обычной речью. Монеты так и посыпались в его тарелку. Хотя он был очень занят, он как-то умудрился заметить меня - во время маленького перерыва между автобусами он обернулся в мою сторону и весело подмигнул.

Тут подъехал еще один автобус, и из него повалил народ. И вдруг Юджин поспешно сдернул с себя картуз и куртку, сунул их под мышку, а тарелку с деньгами спрятал в висевшую у него на плече сумку. После этого он быстро вскочил, одним незаметным движение зашвырнул сумку за забор, так что она упала к моим ногам, грязные вещи запихнул в урну и гуляющим шагом направился к воротам.

Теперь он ничем не отличался от остальных прохожих. Когда он уже входил в ворота, показав билетеру свой значок, я заметила двух хорошо одетых мужчин, шарящих по толпе напряженными глазами. Один из них двинулся было за Юджином, но у него не было ни билета, ни значка, и его не пропустили.

Юджин вошел на территорию института и вскочил в проходящий трамвайчик, сделав мне знак следовать за ним. Сесть в тот трамвайчик, на котором укатил Юджин, я не успела, но вскоре подошел следующий. Когда я уселась у окна, я увидела, как те двое вошли в ворота с билетами в руках и стали озираться по сторонам. Один из них указал второму на мой трамвайчик, и они припустили за ним, но не догнали.

Проехав пол-пути, я увидела Юджина на остановке - он опять сделал мне знак следовать за ним и медленно пошел по боковой дорожке. Я чуть было не пошла за ним, но вдруг мне перехотелось. Я подумала: "С какой стати я должна его слушаться? Я ведь не просила его бросать мне сумку". Я свернула на боковую дорожку, уходящую в другую сторону от главной аллеи, и припустила по ней быстрым шагом, не оборачиваясь, чтобы проверить, догоняет он меня или нет.

Юджин наверно не сразу заметил, что я за ним не пошла, потому что я услышала его торопливый топот только тогда, когда прошла мимо трех розовых домов с балконами и углубилась в длинный тунельь из веток, увитых плющем с лиловыми граммофончиками. Солнечные лучи не проникали в глубину туннеля, и потому там было сумрачно и прохладно.

Когда я обернулась и убедилась, что за мной бежит именно Юджин, а не кто-то другой, я постаралась ускорить шаг, но его сумка оказалась ужасно тяжелой, она оттягивала мне плечо и больно била по ноге. Поэтому он догнал меня довольно быстро, хоть бросалось в глаза, что он запыхался.

"Светка! - почти закричал он. - Куда тебя несет?".

Пока он бежал ко мне, зеленые и лиловые тени так изменили его лицо, что он показался мне совсем другим человеком, безжалостным и опасным, и я передумала его сердить.

"Я должна была замести следы, - слова выскакивали из меня быстрее, чем я успевала их обдумать. - Те двое вскочили в трамвайчик вслед за мной, и я боялась, что они заметили, как ты мне махнул. Поэтому я побежала в другую сторону, чтобы отвести им глаза и убедиться, что они проехали мимо".

"Ну, и они проехали?".

Я сделала взрослое лицо:

"На этом этапе - да!".

"А на следующем?".

"На следующем, возможно, тоже проедут, если ты мне расскажешь, кто они такие!",

"Шантаж, - закатил он глаза, которые в зеленом сумраке туннеля тоже позеленели. - В таком нежном возрасте и уже шантажистка!".

Что еще за шантаж? Я такого слова не знала, и оно спуталось в моей бедной голове с французским словом "шансон":

"Какая из меня шансонистка? Ты ведь уже понял, что романсы поет Габи, а не я".

Шустрый Юджин не сразу допер, что я не усекла, в чем его упрек. А когда допер, захохотал так громко, что в разных углах туннеля захохотало зхо:

"Не притворяйся, Светка. Такая опытная шантажистка, как ты, не может не знать, что такое шантаж!".

Я вздохнула, по-моему, очень убедительно:

"А ты объясни, и я буду знать".

"Шантаж - это вымогательство путем угроз".

Эту штуку я знала - просто в их хваленом русском языке не нашлось такого хорошего слова, как у нас на иврите. У нас это называется "схита" - точь в точь как выжимание белья в стиральной машине. Я так и сказала Юджину, чтобы он не заносился, а потом потребовала объяснения сцены у ворот.

"Во всем мире существуют могучие мафии нищих. Главная их задача не допускать чужаков в их прибыльный бизнес. Когда я попал сюда, в Чотокву, по своим делам с коллекцией, я огляделся и понял, что они про это хлебное местечко еще не пронюхали. Поскольку денег на съем зала мне не хватало,я решил немного подзаработать. Я понимал, что это не надолго, пока кто-нибудь им не стукнет. А теперь выходит, что кто-то уже стукнул, вот они и примчались навести порядок".

Что-то в его поспешном рассказе показалось мне подозрительным:

"А как ты их узнал? На вид - люди, как люди, на нищих не похожи".

Юджин слегка замялся:

"Видишь ли, первые годы в Америке, пока я не сделал себе профессиональное имя, я работал нищим в их корпорации. Поскольку я был успешный работник и собирал много денег, я быстро дослужился до замечательного места в Гринич Вилледж. Какие там иногда бывали сборы!".

Интересно, он говорил правду или тоже немного привирал, как я?

"Как же они тебя сразу не узнали?".

"Ты думаешь, они знают в лицо всех своих сотрудников? Это я их знаю, а они меня нет. А теперь, когда я удовлетворил твое любопытство, гони мою сумку!".

Он протянул руку за сумкой, но я ловко отскочила в сторону:

"Даром не отдам! Сперва заплати штраф!".

Он скривился, будто съел кислый виноград:

"Сколько же ты хочешь!".

"Не так уж много - всего лишь один поцелуй!".

Глаза у него так полезли из орбит, что стали совсем сиреневые:

"Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? Прямо тут, у всех на глазах?".

"Ну да, - согласилась я, - прямо тут. А глаз тут никаких нет, вокруг ни души!".

Я сама не знаю, что взбрело мне в голову, - наверно, хотела проверить, запал он на меня или нет. Он сделал шаг ко мне, и я чуть было не пустилась наутек, но передумала и сделала шаг к нему. Он обхватил мою голову обеими руками и прилип к моим губам, у меня аж дух захватило! Это был настоящий поцелуй, не то, что сосание с сопляками-мальчишками из летнего лагеря. Вот бы Инес нас сейчас увидела! Она бы лопнула от злости!

Наконец я замотала головой и с трудом отлепилась от его губ. А он почему-то вдруг забыл про свою сумку и стоял передо мной растерянный, как нашкодивший школьник. Тогда я сама протянула ему сумку и сказала:

"Ладно, я пошла, мне пора. Мама ждет меня к обеду".

Он ни слова не ответил, взял сумку и остался стоять посреди сиреневого туннеля. По дороге я пару раз оглянулась и помахала ему рукой, но он не ответил, а продолжал неподвижно стоять, прижимая сумку к груди и глядя куда-то в сиреневое пространство.

С этой минуты время почему-то помчалось стремительно, а ведь до этого оно ползло медленно-медленно, и я не знала, как его убить. Инес и Габи только и делали, что волновались и готовились к своим концертам, которых было еще два. В промежутках между концертами и репетициями Габи куда-то исчезала, а Инес делала вид, что больше на нее не сердится, а может, и на самом деле не сердилась, - ей было не до того, она все время нервничала, придет ли опять Юджин или не придет.

А Юджин после истории с сумкой пропал, и весь день не появлялся. Я даже подумала, что он удрал - ведь мафия нищих небось не шутит с теми, кто нарушает ее правила. Инес весь вечер была вне себя, тем более, что Габи после ужина не захотела репетировать и ускакала со своим Эрни слушать необыкновенного негритянского певца, который пел колоратурным сопрано. Она и нас звала идти его слушать, но Инес отказалась, ссылаясь на усталость, хоть я подозревала, что она просто хочет быть домв на случай, если Юджин заглянет к нам на огонек.

Однако он не заглянул ни вечером на огонек, ни утром в ресторан на завтрак, и тут уж я заволновалась - а вдруг они его нашли и убили? Поэтому после завтрака я выскользнула из дому и поспешила к воротам. Как я и ожидала, Юджина там не было, на его месте сидел инвалид в костылями, он протягивал прохожим грязную шляпу и тихо пел что-то протяжное. На меня он не произвел никакого впечатления, на остальную публику тоже - монеты в его шляпу сыпались редко.

Убедившись, что я не найду Юджина возле ворот, я поплелась обратно. Я даже не поехала на трамвайчике, а пошла пешком, чтобы не слишком скоро вернуться к убитой печалью Инес. И напрасно: когда я осторожно приоткрыла нашу входную дверь, я услыхала голос Юджина - живой и здоровый, он сидел в белом пиджаке на белом диване, и, опершись на белый рояль, вкручивал моим вечным подругам очередную байку.

Не заходя, я прислушалась - про мафию нищих он, конечно, и словом не обмолвился. Он распространялся про жестокость здешней бюрократии и про непомерную цену, которую они заламывают за выставочный зал.

"И хоть бы это был зал как зал, а то ведь просто большая комната с двойным светом, - жаловался он. - Я предложил им сдать мне зал в кредит. чтобы я расплатился сразу по продажде коллекции, но они ни в какую. Гони им наличные, да и только! И еще называют себя покровителями искусства!".

"А сколько это стоит в день?", - поинтересовалась Инес, как бы из чистого любопытства.

Я тут же отворила дверь и вошла, по пути перехватив настороженный взгляд Габи - мы обе поняли, что сейчас эта идиотка предложит ему заплатить за зал!

"Я даже боюсь назвать эту цифру вслух, - к нашему счастью отмахнулся Юджин. - Я рассказываю вам все это, чтобы объяснить, что завтра я разбираю выставку и уезжаю в Нью-Йорк".

Инес прямо позеленела от огорчения:

"Но почему нужно уезжать? Разберите выставку и оставайтесь",

"Вы не знаете этих бюрократов от искусства! Без выставки они меня и лишний день держать здесь не будут! Да и что мне здесь делать без выставки?".

По лицу Инес было ясно видно, что именно ему здесь делать - ухаживать за ней и сопровождать на концерты, но она не могла произнести это вслух по крайней мере при нас с Габи. Поэтому она ничего больше не сказала, а только уставилась на него своими непомерными глазищами. Когда ее глаза становятся такими огромными, я прямо чувствую, как они наполняются слезами изнутри, и потому так блестят.

Кажется, Юджин это тоже почувствовал и испугался. Он поднялся с дивана и начал бочком двигаться к выходу, объясняя по пути, что хочет весь последний день провести в своем выставочном зале - а вдруг судьба-индейка на прощание подбросит ему покупателя?

Хотя Инес оставалась сидеть в белом кресле в той же грациозной позе, в какой я ее застала, - нога за ногу, длинные пальцы охватывают ручки кресла, - мне было видно, как тень ее вскочила и помчалась за Юджином, простирая руки ему вслед. Мне бы даже стало ее жалко, если бы я так хорошо не помнила, как она этими самыми руками пыталась снять с меня скальп.

После обеда Инес объявила, что ей нездоровится и потому она вынуждена отменить репетицию и прилечь, а Габи воспользовалась этим, чтобы слинять - ясно к кому. А бедную, никому не нужную Светку предоставили самой себе. Грех было не воспользоваться такой бесконтрольной свободой, и я решила сходить проведать Юджина. Должна же я была узнать, чем закончилась его драма с мафией нищих!

Найти дорогу к его выставочному залу было нелегко -мы ходили туда поздно вечером, когда по всей Чотокве горели бесчисленные огни, а днем все выглядлело совершенно иначе. Спросить о чем-нибудь по-английски я не могла, да и неясно было, о чем именно спрашивать, ведь я даже фамилии Юджина не знала. Поэтому я просто бродила по аллеям, приглядываясь к домам и заходя во все открытые двери.

Не знаю, сколько времени прошло, наверное много, потому что солнце уже сильно скатилось вниз, когда я набрела на красивый стеклянный павильон, сплошь уставленный уродливыми сооружениями из металла, камня и пенопласта. Все они быи огромные и несуразные - особенно меня поразило одно, похожее на батарею для отопления, поставленную на женские ноги в высоких шнурованных сапогах на шпильках. Над входом в павильон большими буквами было написано "Sculptures", так что даже я смогла перевести это на русский, чтобы получилось слово "скульптуры". Только тогда я догадалась, что эти уроды - скульптуры, сделанные скульпторами.

Я бы еще часок погуляла среди скульптур, но вдруг за прозрачной стеклянной стеной я увидела свою мать, сбегающую вниз по ступенькам соседнего павильона. Я бы ее ни за что не узнала, так неожиданно она была одета. Я просто обратила внимание на длинные женские ноги, обутые в высокие шнурованныхе сапоги на шпильках, точь в точь такие, как у поразившей меня скульптуры. Ноги быстро бежали вниз по ступенькам, а над ногами, возвышалась не отопительная батарея, а одетое в белые шорты и черную майку без бретелек тело моей матери, завершенное ее же головой. Хоть я никак не ожидала, что она может выйти на улицу в таком прикиде, даю голову на отсечение, - это была она.

Лицо у нее было такое же странное, как и наряд: такое лицо я видела как-то у девочки-лунатички в летнем лагере, когда она взобралась ночью на крышу и пошла по краю, взмахивая руками, как крыльями, будто собиралась взлететь. Инес глянула сквозь стекло прямо на меня, но не узнала - рассеянный взгляд ее скользнул по мне, не останавливаясь, и унесся куда-то высоко в небо.

Я испугалась, как бы с ней чего не случилось, и чуть было не побежала к ней, чтобы взять за руку и довести до дома. Но во-время сообразила, что в павильоне, из которого она так стремительно выскочила, как раз и выставлена коллекция Юджина. А если так, мне незачем соваться и открывать ей, что я ее там засекла - она ведь специально притворилась больной, чтобы скрыть это от нас с Габи.

Но зато теперь мне необходимо было узнать, зачем она таскалась к Юджину в таком наряде и что из этого вышло. Я дождалась, пока она исчезла из виду, - сперва я следила за ней сквозь стекло, а потом вышла на крыльцо и долго смотрела ей вслед, пока не убедилась, что она не собирается возвращаться. Тогда я не спеша поднялась по ступенькам, с которых она только что скатилась чуть ли не кубарем, и вошла в выставочный зал. Там все было как в прошлый раз - иконы висели вдоль стен, красивые и ничуть не похожие на подделки, посетителей было немного и все они почему-то разговаривали шопотом.

Сначала я не заметила Юджина и подумала, что его в зале нет, хоть он и объявил нам о своем намерении провести тут весь день. Но послонявшись от иконы к иконе, я услышала где-то совсем близко приглушенные мужские голоса. Я заглянула за зеленую бархатную портьеру, из-за которой эти голоса доносились, и обнаружила там вовсе не окно, а круглый фонарь с двумя креслами и круглым же столиком. В одном кресле спиной ко мне сидел Юджин, в другом - пожилой господин в круглой техасской шляпе, какие носят актеры в фильмах про ковбоев. Я очень удивилась, я думала, такие шляпы никто не носит в жизни, только в кино. Кроме шляпы у господина были густые усы и бежевый костюм с жилеткой, какие носят только в кино.

Юджин был так увлечен беседой с этим киногероем, что не услышал, как я тихо-тихо подкралась сзади и ладонями закрыла ему глаза. В первый момент он вздрогнул, съежился и затих, будто ожидал, что сейчас его стукнут по голове. А потом узнал меня и обрадовался:

"Светка, - сказал он и потерся щекой о мою щеку. - ты разве не видишь, что я занят? Уходи, не мешай, это очень важный разговор. Я приду к ужину и все расскажу!".

И быстро объяснил что-то господину в шляпе, тот кивнул и засмеялся, отчего его усы встали дыбом над верхней губой. Я не уверена, но я, кажется, расслышала в речи Юджина слово ДОТТА, а даже в моем скудном английском оно означает дочка. Выходит, Юджин назвал меня дочкой - интересно, что он имел в виду?

Ладно, дочка, так дочка. Я притворилась хорошей девочкой, чмокнула папочку в щечку и выскочила из павильона совершенно счастливая. Ведь пока мы с ним играли в папки-дочери, я узнала главное - зачем к нему таскалась Инес в высоких шнурованных сапогах на шпильках. Перевесившись через его отеческое плечо, я разглядела на круглом столике перед ним нераспечатанный голубой конверт с вензелем моих вечных подруг.

Мне ли было не узнать этот вензель? Целую неделю перед отъездом Инес и Габи чертили и перечеркивали придуманный и перепридуманный ими замысловатый узор, включающий их инициалы на фоне арфы. А потом заказали целую коробку голубых конвертов с этим вензелем, а к ним другую коробку с визитными карточками. Значит, Инес приволокла ему письмо, которое она написала тайком от нас с Габи. Иначе, для чего бы ей было ломать перед нами комедию, закатывать глаза и притворяться больной?

Теперь у меня просто не было другого выхода - я обязана была узнать, что она ему написала. Сделать это сейчас не было никакой возможности, пришлось отложить операцию на завтра. Интересно, придет ли он к ужину, как обещал?

Он не только явился к ужину, а еще приволок с собой бутылку шампанского. Я шампанское терпеть не могу и ничего в нем не понимаю, но специалистка Габи прочла название на ярлыке и высоко подняла брови:

"Ого! По какому поводу такая роскошь?".

Юджин сделал загадочное лицо:

"Первый бокал той умнице, которая угадает!".

Инес, зацикленная на своем, высказала то, о чем мечтала:

"Вам продлили аренду зала бесплатно!".

"Ну знаете! Это все равно, что предположить, будто черная кошка может превратиться в добрую фею!".

"Это не исключено, - возразила Габи. - Или вы в детстве сказок не читали?".

"Я вообще не умею читать, и это ужасная трагедия. Мне пишут письма, а я не способен их прочесть. представляете, какой кошмар - верчу, верчу в руках листок и не знаю, что там написано", - обратился он к Инес.

На лице Инес разыгралась целая драма, я даже не представляла, что моя сверх-воспитанная мать так плохо владеет собой. Чтобы как-то отвести внимание от ее несчастного лица, я выкрикнула, вспомнив кино-ковбоя в кино-шляпе:

"Вы нашли покупателя!".

"Устами младенца глаголет истина! - Юджин начал ловко открывать бутылку. - Так нальем же младенцу первый бокал!".

"Вы продали коллекцию?" - ахнула Инес.

А Габи, которая понятия не имела о письме в голубом конверте, притворно удивилась:

"Откуда вы, не умея читать, выудили эту пословицу?"

"Пословицы живут у всех на слуху, их не обязательно читать, их надо уметь подслушать, - ответил Юджин и подал мне полный бокал. - Пей, Светка, за мой успех!".

"Ей нельзя пить, - испугалась Инес, - я не разрешаю!".

Вообще-то, я терпеть не могу шампанское. Мальчишки в летнем лагере пригласили меня как-то распить с ними бутылку, я только пригубила и меня чуть не вырвало. Но когда я услышала, что она мне не разрешает, я выхватила у Юджина бокал и сделала несколько больших глотков, сколько успела. На этот раз на рвоту меня не потянуло, шампанское Юджина, наверно, не напрасно было дорогое. Но Инес устроила такую сцену, что захотелось выблевать это шампанское прямо на нее.

Поднялся страшный шум - Инес визжала, Юджин извинялся, а Габи уверяла, что от шампанского никто еще не умер. Я воспользовалась суматохой и под шумок допила бокал до дна - ну и гадость это хваленое шампанское! Все обошлось, меня опять не стошнило, только голова пошла кругом и я стала громко хохотать, пытаясь рассказать всем, как я увидела Инес точь в точь в таких высоких сапогах на шпильках, как у батареи на ножках. Язык у меня стал непослушный и толстый, как сарделька, и никто ничего не понял, кроме того, что меня срочно нужно отвести спать.

Отвести меня было не просто, потому что я еле стояла на ногах. Кажется, Юджин попробовал взвалить меня на плечо и понести, но я вырывалась и падала, пока за дело не взялась Инес. Ей, конечно, это удалось, как всегда, когда нужно было скрутить меня в тот самый бараний рог. Она встряхнула меня как следует, поставила на ноги, плотно взяла под локоть и сказала тихо:

"Хватит придуриваться. Иди вперед и не качайся, как пьяная".

"Но я и есть пьяная", - попыталась оправдаться я.

"А кто тебе велел пить?", - возразила она резонно, и поволокла меня к нашему аппартаменту, благо идти было недалеко.

По дороге я опять стала рассказывать про батарею в сапогах на шпильках и в белых шортах. Мне кажется, Инес все же что-то из моего рассказа усекла, потому что сказала еще тише:

"Лучше прикуси язык и не позорься".

Терпеть не могу, когда она ничинает говорить тихо -это никогда добром не кончается. Так что я прикусила язык и вытерпела, пока она меня водила пописать, а потом раздевала и укладывала, как маленькую. Сквозь сон я слышала, что в гостиной громко смеялись и пели. По-моему, пришел Эрни, играл на рояле и пел с Габи что-то по-английски. А может, мне это все приснилось, потому что, когда я открыла глаза, вокруг было тихо и темно.

Хоть голова у меня раскалывалась, как при гриппе, я все же выползла из-под одеяла и поплелась в спальню проверять, кто с кем спит. Но ничего особенного я не обнаружила, - Инес, как обычно, дрыхла на одной кровати,а Габи на другой, и рядом с ними не было ни Юджина, ни Эрни.

Утром я чуть не проспала завтрак, но Инес была в таком хорошем настроении, что даже не выбранила меня за вчерашнее. Зато я сама себя ругала последними словами - зачем мне понадобилось напиться и пропустить самое интересное? Теперь я уже никогда не узнаю, что вчера произошло между нею и Юджином, и все из-за собственного плохого характера.

Но по крайней мере я должна разузнать, что она написала в том таинственном письме, - может быть, тогда что-нибудь прояснится. К счастью, сразу после завтрака Инес и Габи занялись приготовлениями к сегодняшнему прощальному концерту, и предоставили меня самой себе. А с самой собой я всегда смогу договориться.

Я и договорилась - было решено опять отправиться к Юджину. Я смутно помнила, как он рассказывал, что будет все утро заниматься упаковкой своей удачно проданной коллекции, а значит, я застану его в выставочном зале. Кроме письма мне нужно было выяснить, чем закончилась драма с мафией нищих - ищут ли они его по всей территории Института или оставили в покое.

На этот раз добраться до его зала мне было легче легкого, потому что вчера на обратном пути я хорошо запомнила дорогу, не говоря уже о том, что павильон Скульптур был виден издалека. Выставочный зал Юджина выглядел, как наша московская квартира перед отъездом в Израиль - все стены были голые, пол был уставлен картонными ящиками и завален обрывками прозрачного пластика и кучами белых упаковочных шариков из пенопласта.

Иконы стояли на полу вдоль стен, и огромныйй негр в синем комбинезоне помогал Юджину укладывать их в ящики. Они бережно заворачивали каждую доску в пластиковую простыню и осторожно опускали ее в ящик, засыпая пространство между досками пригоршнями белых шариков. Это было как раз то, что мне нужно. Я для виду потопталась между ящиками и развязной походкой направилась к круглому фонарю, спрятанному за зеленой бархатной портьерой, где я вчера обнаружила Юджина. Там, конечно, не было никого, но стол еще был не убран, и на нем была навалена гора писем и бумаг. Я без труда нашла среди бумаг голубой конверт с вензелем Инес, но, к сожалению, он был пустой - ее письмо исчезло.

Опасаясь, что Юджин может войти в любой момент, я стала лихорадочно рыться в бумагах, и недаром - через пару минут я нашла страничку, исписанную каллиграфическим почерком Инес. Она очень гордится своим почерком, не испорченным, как у всех других, вульгарным печатанием на компьютере: "Мои пальцы касаются только струн арфы", - любит говорить она при каждом удобном случае.

Сейчас случился как раз такой удобный случай - ведь по сути я умею по-русски читать только печатные буквы. Инес, конечно, без всякой жалости вдалбливает в меня то, что она называет русской культурой, но в русской школе я проучилась всего один год и научилась там читать только каллиграфический почерк. Такой, как у нее. Корявые записки папца или Габи я никогда толком не могла одолеть.

Зато сейчас секретное письмо моей мамашки лежало передо мной во всей своей каллиграфической красе, но я успела прочесть всего лишь три последних строчки:

"...а теперь вы это прочли, вы теперь знаете. И поэтому прошу - собирайте вещи и уезжайте. Если у вас нет для меня ответа, я не хочу вас больше видеть. Прощайте, прощайте, прощайте!".

Это было шикарно, это было даже лучше, чем я себе представляла! Я уже хотела перевернуть письмо и начать читать с начала, но тяжелая рука легла мне на плечо:

"Фу, какой позор! Тайком читать чужие письма!"

Я быстро обернулась, ожидая сама не знаю, чего: рычания, оплеухи? Но прозрачные глаза Юджина смеялись, а не сердились. Он аккуратно вытащил письмо из моей ладошки и спросил:

"Что бы ты сказала, если бы я вздумал жениться на твоей матери?".


3.


Мы опять катим через американские просторы в шикарном автобусе фирмы "Серая собака" - на этот раз из Чотоквы в Нью-Йорк. Последние два дня проскочили тихо, почти без событий, если не считать событием наш прощальный концерт и мое незаконное купание в запрещенном для купания озере Чотоква. Прощальный концерт прошел на ура, а незаконное купание в озере на ура с восклицательным знаком. И все же я влезла в эту противную, заросшую липкими водорослями лужу сразу после отъезда Юджина не по доброй воле - меня туда загнали силой.

Юджин отбыл в Техас рано утром в маленьком крытом грузовичке, до верху набитом картонными коробками с проданной коллекцией поддельных икон. Усатый господин в ковбойской шляпе оказался скучающим миллионером, создавшим в своей техасской усадьбе музей совершенных подделок. Собственноручная доставка белых икон в музей входила в необычайно выгодный контракт, который он заключил с Юджином в тот день, когда я обнаружила на круглом столе Юджина голубой конверт Инес.

Мы приперлись провожать его в дальний путь всем дружным коллективом - даже ленивая Габи согласилась ни свет, ни заря вылезти из постели, чтобы помахать ему ручкой на прощанье. Улыбаясь нашей троице из окна кабины, Юджин обещал привезти из техасского музея фотографии других совершенных подделок, собранных его ковбоем. При этом выяснилось, что ковбой вовсе не гонял по прериям на горячем скакуне, а просто-напросто торговал по всему штату безалкогольными напитками, чем и заработал свои несметные миллионы. А жаль, - вчера, когда Юджин с ним прощался, я обратила внимание, что вдобавок к джинсам он напялил на ноги ковбойские сапоги, которые придавали ему еще больше лихости.

Мне не сказали, сколько тысяч долларов он отвалил Юджину за его совершенные подделки, но наверно немало, потому что Юджин так и сиял из окна кабины. Когда грузовичок зафырчал, мне вдруг стало ужасно жалко, что он уезжает без нас и не известно, увидим ли мы его еще. Я заорала во весь голос "Подожди!", прыгнула веред, вскочла на подножку грузовичка, и, просунув голову в кабину, поцеловала Юджина в щеку. Он быстро выключил мотор, обхватил мои плечи и поцеловал меня в нос. После чего легким толчком спихнул меня с подножки, опять включил мотор и умчался, не оборачиваясь в нашу сторону.

Он умчался и мы остались одни, то-есть, втроем. От одного этого можно было бежать топиться в заросшем липкими водорослями озере Чотоква. Но вдобавок Инес закатила мне невообразимый скандал, прямо там, у ворот. Мне повезло, что вокруг были люди, и она постеснялась влепить мне пару оплеух, она только объяснила нам с Габи, какая она страдалица и как ей стыдно за свою дочь, которая вечно ее терзает и покрывает позором.

Голос ее поднимался все выше и выше, и я поняла, что еще секунда, и ее не остановят глазеющие на нас американские граждане - она взмахнет своей стальной ладонью и вмажет мне хорошую затрещину. Габи тоже это поняла и приготовилась схватить ее за руку, чтобы предотвратить побоище, но я-то знала, что стрекозиные лапки Габи ее не удержат.

И тогда, впервые в жизни, я ей не сдалась, - я проворно развернулась, нырнула за ворота и юркнула в уходящий от ворот трамвайчик. Я радовалась, что убежала и им теперь меня не догнать. Ведь у них нет опыта ежедневной прогулки к воротам, как у меня - они не скоро сообразят, где останавливается следующий трамвайчик, и где меня ловить.

Как только трамвайчик доехал до озера, я соскочила с подножки и поспешила убраться подальше от трамвайной линии, чтобы они не смогли увидеть меня из окна, когда будут проезжать мимо. Я понятия не имела, куда мне идти. Щеки у меня пылали и коленки подкашивались - ведь я совершила подвиг, или, наоборот, ужасную глупость. Мне даже подумалось, что, может, всякий подвиг и есть ужасная глупость.

Я бежала по тенистой аллейке, не очень разбираясь, куда я бегу, пока не оказалась перед павильоном уродливых скульптур. Хоть в голове у меня мутилось, я все же сообразила, что в этом павильоне они наверняка не станут меня искать. Я заставила себя спокойным шагом пройти мимо охранника и стала делать вид, будто любуюсь скульптурами. Любоваться ими было трудно, но посмотреть на них было любопытно. Я обошла со всех сторон огромный каменный зад, над которым на железноых плечиках для пиджаков были подвешены две каменные сиськи, и переключилась на собачьи головы, вырезанные кое-как из блестящего металла. Головы беззубо скалились друг на друга - ей-богу, я могла бы вырезать лучше, если бы мне дали кусок жести и хорошие ножницы.

И вдруг я услышала свое имя! Хотя американский голос из громкоговорителя произнес его по-американски "Свьетляна Гофман", я сразу сообразила, что говорят обо мне. Несколько раз произнеся "Свьетляна Гофман, Свьетляна Гофман", голос уступил место Инес:

"Светочка, - запричитала она по-русски. - Прости меня, детка, и вернись! Я готова откусить свой поганый язык за то, что тебе наговорила! Я очень волнуюсь -куда ты пропала? Прости меня, я сама не понимаю, что на меня нашло!"

Не понимает она, как же!

В этом месте она всхлипнула и уступила микрофон голосу. Я ни слова не поняла из его американской тарабарщины, но не трудно было догадаться, что он просит публику помочь в розыске обритой наголо девчонки в розовом платье с оборками. Сама не знаю, зачем я на проводы Юджина напялила свое самое нарядное платье, - наверно для того, чтобы меня легче было найти среди других девчонок в шортах и футболках.

Мне стало казаться, будто вся публика в павильоне начинает на меня пялиться, пытаясь сообразить, уж не я ли та самая Свьетляна в розовом платье. Первой мыслью у меня было - снять это проклятое платье ко всем чертям, чтобы оно никому не бросалось в глаза. Но я была не уверена, можно ли ходить по территории Института в моем исподнем.

К счастью, у входа в павильон я обнаружила уборную, - как всегда, похожую на церковь или концертный зал. На этот раз я уже не спутала женскую с мужской, а сразу забежала в ту, что надо, наспех стащила платье и стала рассматривать себя в зеркале. Ничего особенного я не увидела - белые трусики в цветочек и коротенькая розовая комбинашка вполне могли сойти за летний прикид легкомысленной модицы моих лет.

Раз так, я сунула розовое платье в бачок для мусора и резвым шагом выбежала на улицу - теперь уже никто не мог бы узнать во мне хулиганку-Свьетляну, которую разыскивают по всему Институту. Мне было жалко терять это милое платьице навсегда, и я решила сходить за ним попозже, когда буря уляжется.

А пока нужно было решать, что я собираюсь делать дальше. Со временем придется вернуться к мамашке, только не сразу - пусть помучается как следует, в другой раз не будет распускать руки. И язык попридержит тоже. Но и долго тянуть не стоило - очень хотелось есть, ведь я пропустила завтрак. Да и мамашка всегда может передумать: сейчас она раскаивается, а через час снова возьмется за свое, такой уж у нее нрав.

Перебирая в голове все эти мыслишки, я успела добежать до озера, причем никто не обратил внимания ни на меня, ни на мой вызывающий прикид. Я подошла к самому краю воды и заметила, что все дно у берега заросло мохнатой густой травой, - недаром в этом озере никто не купался. От берега вглубь озера тянулись досчатые мостки, к которым были привязаны разноцветные лодки - на лодках тут все-таки катались. Я поскакала по мосткам, любуясь лодками и сожалея, что мне ни разу не удалось в них прокатиться, не с кем было, - мои подруги только и делали, что репетировали, а Юджин до последнего дня собирал милостыню у ворот.

И вдруг я увидела две знакомые фигуры, которые, как очумелые, бежали вдоль берега прямо ко мне, размахивая руками. Неужели кто-то меня все же опознал и стукнул, совсем, как на Юджина с нищими? Я заметалась по мосткам, но спрятаться было негде, разве что впрыгнуть в одну из привязанных лодок.

Соседняя лодка была далеко, но я все же напряглась и прыгнула, и, конечно, мимо! Подняв фонтан грязных брызг, я плюхнулась во что-то клейкое и быстро начала в это клейкое погружаться, чувствуя, как длинные щупальца подводных трав немедленно оплели мои коленки и щиколотки.

"Мама!", - заорала я не своим голосом, начисто позабыв, что я с прошлого лета поклялась никогда больше не называть Инес мамой. И она меня услышала, хоть была еще изрядно далеко. Она помчалась вперед, как космическая ракета, взбежала на мостки, и легла поперек мокрых досок, протягивая мне руку.

Несмотря на панику я успела заметить, что ради спасения меня она не пожалела своего самого нарядного платья, которое напялила с утра на проводы Юджина. С трудом дотянувшись, я ухватилась за ее стальную руку, после чего она превратилась в подъмный кран и одним взмахом выдернула меня из липкого болота американского озера. А ведь если бы не она, оно могло засосать меня до макушки!

Не успела я очухаться и стряхнуть налипшую на ноги клейкую жижу, как набежали веселые молодцы в желтых тренингах с носилками в руках. Не спрашивая моего согласия, они зашвырнули меня на носилки и бодрым шагом поволокли неведомо куда. Инес тоже не успела очухаться, но, видя, как меня уносят неведомо куда, вскочила на ноги и погналась за молодцами в желтых тренингах, спрашивая их о чем-то на бегу.

К моменту, когда наша небольшая процессия добралась до выхода с мостков, на берегу собралась изрядная толпа любопытных, которые, вытягивая шеи, пытались разглядеть, кто умудрился утонуть в этой мутной луже. Мне не понравилось, как они пялились на мои грязные ноги, поэтому, когда молодцы повернули в сторону противоположную нашему апартаменту, я на ходу выскочила из носилок и пулей помчалась прочь.

Толпа ахнула и расступилась, я поднажала и сразмаху влетела в объятия Габи, которая поймала меня и прижала к груди. Рядом с нею маячил встревоженный Эрни, признанный наконец ее знакомым, а сзади нас настигала Инес, полная любви и раскаяния, - похоже, я здорово их всех напугала.

Молодцы с носилками попытались захватить меня опять, но Эрни строго сказал им что-то по-американски, и они отступили, пожимая плечами.

Дома меня вымыли, покормили чудными булочками с маслом, тайком утащенными из ресторана, и уложили в постель отлеживаться после нервного потрясения. Не помогли никакие заверения, что нервное потрясение было у них, а не у меня, - мне было велено лежать тихо и приходить в себя. Поскольку я и так была в себе, мне было трудно лежать тихо, меня все время мучила мысль о моем любимом платье, засунутом в мусорный бачок в чужой уборной. Особенно волновало меня, что в нашей Чотокве мусорные бачки очищают чаще, чем они наполняются. Может, пока я тут валяюсь, они как раз вытряхивают мусор из этого бачка, - и прости-прощай мое розовое платье с оборками!

Поэтому, когда мои подруги, прийдя, наконец, в себя, опять запели и заиграли на арфе, я, напялив шорты и майку, осторожно вылезла через окно и припустила к в павильону скульптур. Мне повезло, мой бачок еще не успели очистить, так что я вытащила платье и рассмотрела на свету - все было в порядке: бачки здесь очень чистые, оно не испачкалось и даже не помялось.

Я не стала надевать платье из осторожности - а вдруг не все прохожие услышали, что я уже нашлась? Кто их знает - какой-нибудь кретин стукнет, и меня опять поволокут на носилках неведомо куда. Я сунула платье под мышку и поплелась домой, еле волоча ноги, будто что-то во мне сломалось - черт их знает, этих мамашек, может, они и правы насчет нервного потрясения.

Я вернулась, потихоньку влезла в окно и улеглась в постель, совершенно добровольно. Я так устала, что даже не пыталась больше искать порнуху в телевизоре, а просто лежала и думала о том, сколько всего произошло за эти дни.

И даже сейчас, катя из Чотоквы в Нью-Йорк в шикарном автобусе фирмы "Серая собака", я продолжала переживать события этой короткой недели в Изумрудном Городе несовместимых культур. Как и по дороге в Чотокву, я сидела одна, но на этот раз нисколько не скучала, потому что кресло мое было очень удачно расположено прямо перед сиденьем моих вечных подруг. Это сильно помогало моим переживаниям - когда подруги не слишком ссорились, а радио в автобусе не играло слишком громко, мне удавалось услышать обрывки разных интересных раговоров. Так что мне было о чем подумать.

Моя бедная Инес совсем потеряла голову. Сколько Габи ни старалась посеять сомнения в ее душе, она была полностью поглощена мыслями о Юджине.

"А вдруг это была просто шутка, - спрашивала она снова и снова, - и он вовсе не собирается приезжать?".

Хитрая Габи ее не разуверяла, а наоборот, подливала масла в огонь:

"Во всяком случае, я на твоем месте, не очень бы полагалась на его обещания. Ты уже не девочка, и знаешь у цену мужским обещаниям!".

"Ну, а ты знаешь им цену?".

"А что я? Полежали-побежали, и никаких обещаний".

Значит, все-таки она с этим Эрни трахалась!

"Но ты же сама говоришь, что прошлым летом ждала его звонка...".

"То было прошлым летом! С тех пор вино прокисло и превратилось в уксус!".

"А что ты скажешь Дунскому?".

"Дунскому? А что я должна ему говорить?".

"Рассказать, признаться, покаяться...".

"Это еще зачем?".

"Ну, не знаю. Ты же с ним живешь...".

"Ну и что? Это не значит, что я должна все ему рассказывать. Говорят, у привлекательной женщины должна быть какая-нибудь тайна".

Тут радио завопило по-американски, сообщая, какая сейчас будет остановка, так что мне не удалось дослушать их увлекательный разговор до конца. Но мне понравилось, что у привлекательной женщины должна быть какая-нибудь тайна. Мне это подходило, только нужно было срочно придумать себе подходящую тайну.

Я стала перебирать разные школьные глупости, и вдруг меня осенило - у меня ведь есть тайна, и не какая-нибудь завалящая, а настоящая взрослая тайна. Я знаю, что Юджин запал не на нее, а на меня!


4.


За те два месяца, что прошли до приезда Юджина, начался учебный год, и моя тайна как-то полиняла в суматохе школьной жизни. Я даже не успела поделиться ею ни с Лилькой, ни с Анат. Не потому что я так уж хорошо умею хранить тайны, а потому что мои школьные подруги сразу со мной поссорились. И все из-за этой дурацкой Чотоквы.

Мы страшно соскучились друг по другу, и сначала были рады радешеньки опять видеться каждый день. Даже не так противно было сидеть на уроках, зная, что на переменках мы сможем в обнимку ходить по коридору, расписывая яркими красками все, что случилось с нами за лето.

Ну кто бы мог подумать, что мои дорогие подружки так разозлятся из-за того, что в этом году самое интересное лето получилось у меня? Ведь обе они привыкли хвастаться передо мной своими поездками и путешествиями, позволяя мне только горько вздыхать и завидовать их сладкой жизни. И вдруг на этот раз вместо того, чтобы восхищенно слушать их рассказы, я принялась описывать им Институт несовместимых культур, спрятанный на берегу таинственного американского озера Чотоква.

Кое-что, я, конечно, приукрасила, особенно роскошь наших апартаментов и успехи моих мамашек в исполнении русских романсов. Кроме того, я толкнула им сказку про ночные лодочные катания с разноцветными фонариками на мачтах и про концерт того негра, который пел колоратурным сопрано. Хоть я его и не слушала, но Габи назавтра изобразила его так убедительно, что мне вовсе не обязательно было самой его слушать, чтобы изобразить его еще убедительней.

Потом я расписала им во всех деталях павильон скульптур, включая уборную, - уж его-то я изучила досконально! Я сама увлеклась своими рассказами и не усекла, что мои любимые подружки вовсе не в восторге от моих приключений. А когда я приступила к истории поддельных икон, они устроили грандиозный скандал. Их сильно задело, что я знаю про иконы так много, а они,- ни та, ни другая, - понятия не имеют, что это такое.

Ни с того, ни с сего они хором принялись обвинять меня во лжи. Перекрикивая одна другую, они вопили, что ни в какой Америке я не была, а просидела все лето на своей вонючей тахане мерказит, и назло им сочинила все эти байки, которые вычитала в какой-нибудь дурацкой русской книжке. Я впервые поняла, как русскоязычная Лилька и ивритоязычная Анат в равной мере не могут простить мне того, что я умею читать по-русски, а они нет. Как будто я виновата, что Инес с младенчества силком впихивает в меня эту проклятую русскую культуру! Ведь я, как последняя дура, вечно пересказывала им очередную прочитанную книгу, даже не подозревая, что они меня за это терпеть не могут! Я так обиделась, что плюнула на них и ушла в класс. Там никого не было, кроме гордеца Илана, который ни с кем из наших мальчишек не водится, потому что играет правым защитником в городской футбольной команде. Но передо мной он гордиться не стал. Увидев меня, он просиял улыбкой, и погладил меня по ежику еще не отросших волос:

"Как хорошо, что ты, наконец, одна, Ора, - сказал он. - А то при твоих противных подружках я не решался сказать, как тебе идет эта модная стрижка".

И мы стали с ним дружить. Это было очень удобно - он избегал наших мальчишек, а я избегала наших девчонок, которые не могли простить мне дружбы со знаменитым футболистом. И даже их мамаши тоже не могли мне чего-то простить - на родительском собрании одна из них, глядя на меня в упор, заявила, как это недопустимо, когда маленькие девочки изображают из себя взрослых. Разве можно было ей объяснить, что ничего я не изображаю, просто моя мать со зла остригла меня под машинку? Это было так же трудно, как объяснить, почему моя мать не явилась на родительское собрание.

Кто мне поверит, что моя мать окончательно сбрендила из-за своего Юджина, что она просыпается с мыслью о нем, и целый день только о нем и думает. Она ни за что не решилась бы покинуть свой пост у телефона ради какого-то собрания, ведь она вообще перестала выходить из дому, постоянно ожидая звонка из Нью-Йорка. Конечно, ей приходилось давать уроки для заработка, но она прикинулась больной, чтобы ученики приходили к ней домой. Из-а них моя жизнь стала невыносимой - они часами выколачивали отвратительные громкие звуки из нашего потрепанного рояля, и спрятаться от них было некуда.

Оставалось одно утешение - дружба с Иланом. Дружить с ним было куда интересней, чем с Лилькой и Анат, он гораздо больше знал и не завидовал мне из-за разных глупостей. Зато он был очень ревнивый, и я не могла ему рассказать, как Юджин поцеловал меня в зеленом туннеле, - он бы мне этого не простил. А сам он то и дело норовил поцеловать меня в шею или запустить руку мне за пазуху. Я за это на него не сердилась, я просто шлепала его по руке и он отпускал меня до следующего раза.

Но однажды Юджин позвонил, именно тогда, когда Инес пришлось уйти, потому что Мики устроил ей очередной концерт. Как назло, именно тогда Илан воспользовался ее отсутствием и приперся ко мне со своими поцелуями. Вообще-то мне с ним было весело - он гонялся за мной по всей квартире, а я довольно ловко от него удирала. Мы успели повалить пару стульев и разбить любимую голубую вазу Инес, как вдруг зазвонил телефон. Я на бегу схватила трубку и услыхала голос Юджина:

"Привет, Светка! Наконец-то я попал на тебя!".

"Привет!", - протянула я неуверенно, смутно припоминая, как в Чотокве я сдуру целые дни бегала за ним. Он на расстоянии расслышал мою неуверенность:

"Ты что, не узнаешь меня? Это я, Юджин!"

"Почему не узнаю? Узнаю, конечно, только мамы нет дома".

"Ну и Бог с ней! Расскажи о себе, я по тебе соскучился".

Пока я думала, что рассказать ему о себе, Илан подкрался сзади и облапил меня изо всех сил. Я завопила и попыталась пнуть его ногой, но он был гораздо сильней, он зажал коленями мою ногу в сандалии и зарылся носом мне в шею. Тогда я стукнула его трубкой по голове и чуть не упала.

"Что там за шум? - обеспокоился Юджин. - С тобой что-то случилось?".

Тут я, наконец вырвалась от Илана и забормотала в трубку:

"У меня здесь собака. Она тащит меня к двери, хочет, чтобы я ее вывела погулять".

"Я и не знал, что у вас есть собака...".

Илан опять двинулся на меня, и мне пришлось отскочить от него подальше:

"Это не наша, а соседская. Соседка ушла на концерт и попросила меня вывести ее собаку".

"Большая собака?", - спросил Юджин. По-моему, он мне не поверил.

"Немецкая овчарка, - лихо сочинила я. - Так что мне надо бежать, а то она меня сейчас загрызет или написает большую лужу".

Я торопливо положила трубку, как раз во-время, чтобы выставить локти навстречу разбушевавшемуся Илану. Он схватил меня за локти и притянул к себе - ему было обидно, что он не понял ни слова из моего разговора с Юджином:

"Кто это был? Я слышал мужской голос",

Мне только не хватало, чтобы он приревновал меня к Юджину:

"Это был мамин жених. Он звонил из Нью-Йорка".

"Что-то ты врешь, Ора! Ты стала сама не своя, когда с ним говорила!".

Я стала сама не своя? Вот уж нет!

"Просто мне было неловко. Ведь ты все время не давал мне разговаривать нормально!".

"Я думал, тебе это приятно, - надулся Илан. - Если тебе неприятно, я могу уйти".

И направился к выходу. Нужно было его удержать, но я совершенно неожиданно представила себе, как Юджин смотрел мне вслед в сиреневом тоннеле, и мне захотелось, чтобы Илан ушел и не мешал мне вспоминать мои приключения в Чотокве, которые я почти забыла. Я притворно вздохнула и сказала:

"Тебе и вправду пора. А то с минуты на минуту явится мама и начнет приставать, что мы тут делали и почему разбили ее любимую вазу. А так, я тут уберу и чего-нибудь ей навру".

Илан сильно огорчился - он был уверен, что я буду его удерживать, но вид голубых черепков на полу его почти убедил. Он было отворил дверь и вышел, но вдруг обернулся, уже на лестничной площадке, и погрозил мне пальцем:

"И все-таки у тебя с этим маминым женихом что-то не ладно. Не вздумай завести с ним роман!".

"Ты с ума сошел! Он же старый-престарый!", - отмахнулась я и поскорей захлопнула дверь, чтобы он не увидел выражение моего лица.


5.


Приезд Юджина перевернул нашу жизнь вверх дном. Начать с того, что он приехал не по-людски, во всяком случае, так объявила нам Габи.

Бедная Инес так готовилась к его приезду! Она все запланировала заранее - какой изысканный обед она приготовит, какое платье наденет, и как поедет в аэропорт его встречать. Но Юджин нарушил все ее планы самым восхитительным образом.

Когда он последний раз говорил с Инес по телефону, он намекнул, что приедет очень скоро - вот-вот. Так и сказал: вот-вот. И после этого исчез. Инес ждала-ждала его звонка с датой приезда и номером рейса, но телефон упорног молчал целую неделю. Через неделю Инес подавила свою девичью гордость - именно так она сказала Габи: "девичью гордость", я чуть не лопнула от смеха! - и сама ему позвонила.

Телефон долго не отвечал, а потом вступил механический голос и сообщил, что он отключен. Инес не поверила своим ушам - что значит "отключен"? Где же теперь искать пропавшего Юджина? И срочно вызвала Габи, на английский которой она полагалась больше, чем на свой. Габи внимательно выслушала короткую американскую речь голоса и подтвердила, что телефон и впрямь отключен.

И тут у Инес окончательно поехала крыша. Она залегла в постель носом к стене, отменила всех учеников и объявила голодовку. Поскольку Габи решительно отказалась принимать участие в этом безумии - так она назвала поведение Инес, - получалось, что голодовку она объявила мне. Срок голодовки не был обозначен, прошло два дня и никакой перемены не намечалось. Я вернулась из школы и заглянула в холодильник, там было совершенно пусто. Это было черти что - я ведь голодовки не объявляла, и мне по-прежнему хотелось есть, даже если Юджин от нас сбежал.

Нужно было действовать. Я вытащила у Инес из сумки пятьдесят шекелей - деньги она, слава Богу, не выбросила, а ведь могла! - и отправилась за продуктами. Я взяла сумку на колесиках и пошла мимо автобусной станции к привокзальному рынку.

Хотя уже кончался октябрь, было все еще жарко. И тут мне было видение, может, от жары, может, просто так, а может, от голода! Да, да, именно видение - я вычитала это выражение в книге про одну французскую девушку, которой было видение, чтобы она спасла Францию от врагов. А мне было видение, чтобы я спасла Инес, - задача, конечно, не такая грандиозная, но все таки гуманитарная, если я правильно употребляю это слово.

Видение случилось, когда я завернула за угол на улицу Левински. Я остановилась у светофора, чтобы переждать поток автобусов, и вдруг на противоположной стороне увидела Юджина. В грязном картузе и рваной рубахе он сидел на грязном тротуаре среди ларьков с орешками, а рядом с ним стояла тарелка с разноцветными монетами, серебряными и медными. Наверно, это было видение, иначе я бы не могла на таком расстоянии рассмотреть монеты в тарелке.

Я ахнула и рванула на ту сторону. Я так стремительно туда бросилась, что чуть не попала под огромный междугородний автобус, сворачивающий к автобуснй станции. Автобус истошно загудел и шарахнулся вбок, другие автобусы тоже загудели и остановились. Я хотела юркнуть между ними на противоположную сторону, но во-время заметила, что на меня надвигается полицейская девушка в пилотке и голубой рубашке.

Я попятилась, стала столбом возле светофора и уставилась в глаза полицейской девушки самыми честными глазами, какие только могла изобразить. Она отвернулась от меня и прошла мимо. Когда автобусы проехали и зажегся зеленый свет, никакого Юджина среди ларьков уже не было. Там сидел с тарелкой мордатый мужик в бухарской тюбетейке, нисколько на Юджина не похожий.

Когда я с трудом втащила сумку с продуктами вверх по лестнице, обдумывая, как получше приготовить курицу, в квартире было тихо. Я заглянула в комнату Инес, она лежала с закрытыми глазами в той же позе, в какой я ее оставила. Я решила не мудрить, а просто сварить курицу в кастрюле, добавив туда картошки и морковки, в надежде, что получится вполне съедобный суп.

Взгромоздив кастрюлю с курицей на плиту, я опять вошла к Инес и сообщила - не ей, а куда-то в пространство:

"Представь, я только что видела Юджина".

Она так и подскочила:

"Где? Где ты его видела?".

"На нашем рынке. Он сидел возле ларька с орешками и просил милостыню".

"Что ты мелешь? С какой стати Юджин будет просить милостыню?".

"А почему бы нет? Он и в Чотокве..." - начала было я и прикусила язык, ведь это была наша с ним тайна!

"Что он в Чотокве?" - насторожилась Инес.

Чтобы поскорей замутить ей мозги, я стала нести несусветную чушь:

"Мне кажется, Юджин уже приехал в Израиль, но не хочет у нас показываться, пока не устроится как следует".

"Пора сводить тебя к психологу, - не задумываясь, отреагировала Инес. - Пусть разберется, откуда в твою голову приходят такие безумные идеи".

Я обиделась:

"Не вижу ничего безумного. Он сам мне на это намекнул перед отъездом из Чотоквы!".

"Когда, интересно, ты умудрилась вести с ним такие задушевные беседы?".

"А вот умудрилась!"

Бедная, она даже не подозревает, сколько у нас было задушевных бесед! И тут я вспомнила одну такую беседу, когда Юджин назвал меня шансонисткой, или нет, шанданисткой, а может, как-то иначе, не важно. Главное, он объяснил, что шандан - это когда хочешь чего-то добиться с помощью угроз. И я решила попробовать:

"Но я ничего тебе не расскажу, пока ты не встанешь и не поешь мой замечательный супчик!".

"Дожили! - ужаснулась Инес. - Моя собственная дочь меня шандажирует".

Ага, значит шандаж, надо запомнить!

"Твоя дочь вся в тебя! - огрызнулась я, продолжая шандаж. - Разве ты ее не шандажируешь, третий день валяясь в постели без еды и без питья?".

Инес вдруг захохотала и, спустив ноги с кровати, стала нащупывать комнатные туфли:

"Ну и язык! Без руля и без ветрил!".

В восторге от успеха своего шандажа я пустилась вокруг нее в пляс:

"Вся в тебя! Вся в тебя!".

И мы сели к столу вместе, как в доброе старое время. Супчик у меня получился отличный, хоть я его не посолила, и Инес съела полную тарелку с большим апетитом. Я даже забыла, как я ее ненавижу, и решила сделать ей приятное:

"Давай я тебя причешу, ты наденешь красивое платье и мы пойдем на автобусную станцию есть мороженое".

Она вымыла голову и я высушила ей волосы феном, уложив красивыми волнами. Это было очень славно, будто между нами не было ни ссор, ни вражды, ни машинки для стрижки. Инес подкрасила губы и сказала, любуясь собой в зеркале:

"Правда, я еще ничего?".

Я почти согласилась, потому что волосы у нее успели немного отрасти, и боевая раскраска уже не так ее портила. Она засмеялась, потянулась меня поцеловать, и мне показалось, что у нас наступил мир.

Но мир не наступил, потому что в этот миг робко зазвонил дверной звонок. Я побежала открывать, гадая, не Илан ли явился звать меня есть мороженое.

"Кто бы это мог быть?" - прошептала Инес, бледнея. И добавила мне вслед: "Спроси, кто там, не открывай всем подряд!".

"Кто там?" - заорала я во все горло, глазка у нас не было.

"Посыльный из у цветочного магазина", - ответили из-за двери, почему-то по-русски.

"Не открывай! - запротестовала Инес. - Так говорят все грабители и убийцы!".

Но я уже отпирала замок и щеколду - приглушенный голос за дверью показался мне знакомым. В прихожую въехал большой букет цветов, и посыльный, не заходя, вежливо сообщил, что госпожа Инна Гофман должна расписаться в получении.

"А я не гожусь? - предложила я. - Я тоже Гофман!".

"Но ты не госпожа Инна Гофман, - возразил посыльный. - А мне велено, чтобы подпись была лично госпожи Инны Гофман".

"Ладно, впусти его, я подпишу", - сказала Инес из ванной, и дверь распахнулась. Букет покатился по полу, отброшенный нетерпеливой рукой, а за ним со смехом вбежал Юджин. Инес застыла в дверях ванной, изображдая живую картину, похожую на те, какие мы изображали в прошлом году на лилькином дне рождения.

"Я чувствую, вы меня уже совсем забыли!" - воскликнул Юджин, одной рукой поднося к губам руку Инес, а другой хватая в охапку меня.

"Откуда вы взялись?", - спросила Инес, по-моему, ужасно глупо, но руку не отняла. А я оттолкнулась от плеча Юджина и спрыгнула на пол - одной рукой удержать меня было трудно, да он не очень и старался, занятый целованием руки Инес. "Терпеть не могу, когда при мне целуют руки другим женщинам", - сказала бы Габи и была бы права: оказывается, я тоже терпеть этого не могу.

"А где собака?", - спросил Юджин, отмахнувшись от вопроса Инес.

"Какая собака?" - удивилась Инес, попрежнему не отнимая руки.

"Немецкая овчарка, соседская, кажется", - продолжал настаивать Юджин. Далась ему эта собака!

"Нет у нас никаких собак, ни своих, ни соседских! - удивилась Инес. - И вообще при чем тут собака?".

Я сообразила, что мне лучше улизнуть, пока они выясняют вопрос о собаке. Деваться было некуда, только в уборную, но у нас санузел совмещенный, а Инес продолжала загораживать вход, и вроде не собиралась сдвигаться с места. Тогда я схватила брошенный на пол букет и единственную вазу, оставшуюся в живых после наших проказ с Иланом, и, осторожненько отодвинув Инес плечом, бочком протиснулась в ванную.

Делать мне там было абсолютно нечего, но я твердо решила продержаться хотя бы четверть часа. Я поставила букет в вазу и два раза спустила воду в унитазе, но больше ничего не могла придумать, ведь я даже книгу с собой не захватила. Можно было пропробовать почитать книгу Инес, - она всегда держала одну такую в туалете, но даже умирая от скуки я не могла бы ее одолеть, сплошные стихи.

Я посидела пару минут на толчке, разглядывая туалетные принадлежности Инес, разбросанные в беспорядке под зеркалом, и, наконец, придумала себе занятие. Я вытащила ее косметический ящик и приступила к украшению себя - накрасила губы коричневой помадой, наложила голубые тени на веки и подвела глаза синим карандашом. Результат получился отличный, я даже не знала, что я такая красотка!

Пока я размышляла, стоит ли напудриться и нарумяниться, в дверь страшно заколотили.

"Светка, ты там жива?", - спросила Инес нетерпеливо. Нет, чтобы поблагодарить меня за то, что я оставила ее наедине с ее ненаглядным Юджином!

"А что, кому-то приспичило?", - отозвалась я нелюбезно.

"Выходи, Светка, хватит прятаться, - вступил Юджин. - Нам пора ехать!".

Я тут же открыла дверь и выглянула:

"Куда ехать?".

А краем глаза отметила, что новая красивая прическа Инес смята и щеки горят - значит, целовались, пока я была в уборной. Зачем же мне с ними ехать? Я только открыла рот, чтобы об этом заявить, как Инес ахнула - она заметила мою новую боевую раскраску. Но сегодня она была добрая:

"Зачем ты себя так изуродовала, детка? Немедленно сотри эту гадость!"

И все это тихим голосом, - ни тебе оплеухи, ни скандала, да еще назвала деткой. Ясно, не хочет показывать Юджину, какая она ведьма! А он, предатель, тут же к ней присоединился:

"Правда, Светка, пойди умойся. Тебе не нужна никакая косметика, ты без нее гораздо краше".

После этих слов я не стала спорить, а вернулась в ванную и стерла всю свою новую красоту. Ведь я и раскрасилась только для того, чтобы как-то протянуть время.

Мы вызвали такси и поехали смотреть новую квартиру Юджина в шикарном районе на бульваре Ротшильда. Квартира была что надо - в старом доме с высокими потолками и с балконом. Там было две уборных, не совмещенных с ванной, и ванная, не совмещенная ни с одной из уборных. А к ним две спальни, кабинет и большой салон. Я спросила Юджина, зачем ему одному такая огромная квартира. Он переглянулся с Инес:

"Я надеюсь, что недолго буду жить здесь один, как ты думаешь, Инна?".

Инна взмахула ресницами и на миг перестала быть Инес. Стало ясно, что она согласна переехать в эту квартиру немедленно или по крайней мере остаться здесь ночевать, благо спален бы всем хватило. Но не тут-то было. Юджин угостил нас роскошным ужином и отправил домой на такси.

Когда Инес убедилась, что я сплю, - а это далось мне нелегко, - она позвонила Габи.

"Представь себе, он приехал! А ты не верила!".

Дальше шел такой подробный рассказ о том, как все это произошло, - о букете, о квартире и об ужине, - что я и вправду заснула, но не настолько крепко, чтобы пропустить важное. Я проснулась от того, что Инес забылась и перешла с шопота на пение. Конечно, это было не настоящее пение и без сопровождения арфы, но все же таким голосом люди не разговаривают, а только поют:

"Нет, не осталась. И вернулась домой. Со Светкой, разумеется, куда бы я ее дела? Нет, не предложил. Я намекала, но он сказал, что хочет, как в прошлом веке - все после свадьбы. Да, так и сказал - только после свадьбы. Говорит, что устал от дорожных романов, и хочет, чтобы все было по правилам, как в доброе старое время. Когда свадбба? Он говорит, как можно скорей, - хоть завтра, если получится. А пока только вздыхать и держаться за ручки. Может, это из-за Светки, - ему, говорит, как-то неловко при ней лезть ко мне в постель".

Тут я поняла, что ничего между ними пока не было, и все из-за меня, а значит, Инес опять объявит мне войну. Как пела Габи в сопровождении арфы: "Недолго длилось наше счастье!". С этой мыслью я провалилась в сон, сколько ни сопротивлялась, - наверно, с непривычки я съела слишком много вкуснятины.

С того дня у нас начался полный кавардак - мы стали готовиться к переезду в квартиру Юджина. Вдруг оказалось, что Инес обожает заниматься устройством своего гнезда. Кто бы мог подумать - Инес и домашнее хозяйство! С тех пор, как нас бросил папец, я привыкла, что у нас в доме порядок поддерживается кое-как, - в ванной на полу копится груда грязного белья, в комнатах по всем стульям разбросаны лифчики и блузки Инес, да и мои вещички тоже валяются в разных углах, и никому до этого нет дела.

Вазы для цветов обычно скучали пустые, пока мы с Иланом их не раскокали, а если в одной случайно оказывался подаренный кем-то букет, он гнил в ней так долго, что проходить мимо него можно было только в противогазе. Тарелки в нашем посудном шкафу стояли разномастной стопкой, у некоторых вилок, привезеных еще из России, не хватало зубьев, а парные к ним ножи куда-то задевались и пришлось купить на блошином рынке новые, совсем не подходящие. Я уже не говорю о старой мебели, частично подобранной на свалках - на свалках ей и было место.

Все это безобразие вполне соответствовало нашему жилью по соседству с центральной автобусной станцией, и нисколько не смущало ни меня, ни Инес. Но с перспективой переезда в шикарную квартиру на бульваре Ротшильда все переменилось. Дом заполнили проспекты мебельных магазинов и глянцевые журналы с непривычными названиями, вроде "Уютное гнездо" или "Мой любимый дом". Даже в уборной вместо скучных стихов теперь лежала яркая книжица с образцами диванных обивок и тканей для штор.

Пока Инес выбирала мебель, постельное белье и посуду, Юджин нашел себе работу, которой, по его словам, был вполне доволен. Его нанял реставратором владелец богатой галереи на улице Гордон, который скупал на распродажах старые картины, приводил их в порядок и продавал за большие деньги.

Таким образом, все налаживалось очень удачно, так что оставалось только устроить свадьбу и переехать в новую квартиру. Дату свадьбы назначили на конец ноября, для этого Инес и Юджин решили смотаться на Кипр, чтобы не тянуть с религиозным обрядом, а пожениться как можно скорее.

Придумано все было замечательно, но, как всегда, возник вечный вопрос - куда девать Светку? Переезжать к папцу на эту неделю я отказалась наотрез, да и любящий папец не рвался поселить меня со своей мадам даже на неделю, ссылаясь на то, что от него слишком далеко до моей школы. Тогда Юджин предложил взять меня с собой, но тут встала на дыбы любящая мать и заявила: "через мой труп!". Даже Габи ее поддержала: мол, у вас после свадьбы должна быть медовая неделя, на кой вам Светка? И была за это наказана, потому что ей-то меня и навязали - чтобы она у нас ночевала, кормила меня завтраком и отправляла в школу.

Она бы скорей всего отказалась, но у нее с Дунским опять наступил разлад, и она была рада от него немножко отдохнуть в роскоши нашей новой квартиры.

"Представляешь, - рассказывала она шопотом, пока я притворялась, что делаю уроки, - он что-то учуял насчет Эрни. И теперь все ищет, как бы меня уесть. Так что я поживу недельку у вас, пусть он помается без меня".

Мы перевозили вещи накануне отъезда Иннес и Юджина на Кипр. Машина перевозчиков должна была вот-вот приехать, и мы с Инес укладывали в картоные коробки остатки нашего имущества, когда явилась Габи. Она принесла с собой бутылку вина и объявила, что за такое событие необходимо выпить - нам втроем, только девушкам, без мужчин.

В ответ на замечание Инес, что все стаканы упакованы и пить не из чего, Габи засмеялась - "у нас все предусмотрено!", - и вытащила из сумки три пластиковых стаканчика. Они с Инес выпили и пригорюнились - что-то ждет нас всех впереди? Мне тоже плеснули вина в стаканчик, но я пить его не смогла - ужасная гадость!

"Начинается новая глава моей жизни", - запечалилась Инес, позабыв, что в уборной у нее теперь лежат не стихи, а брошюра мебельного магазина "Икеа". Габи подлила вина в стаканчики и они выпили еще.

"Мой Дунский - удивительный человек, - пожаловалась Габи. - Все явления обыденной жизни он воспринимает только через литературу. Вот и по поводу твоего замужества он откопал литературный образец. Он сказал сегодня утром, чтобы я посоветовала тебе перед решительным шагом перечитать набоковскую Лолиту".

Я не поняла, чем она так обидела Инес. Почему та вскочила, как ужаленная, и швырнула на пол бутылку с вином. Почему она вся пошла красными пятнами, затопала ногами и завизжала:

"Это гнусность! Просто гнусность! Сказать такое женщине перед свадьбой может только злейший враг! Я видеть его не хочу! Он накличет беду! Так ему и передай!".

Я испугалась, что она сейчас выгонит Габи, - тогда мне не с кем будет остаться, и меня все-таки отправят к папцу. Но Инес, хоть и была вне себя, тоже, наверно, это сообразила, и с Габи ссориться не стала. Она зарыдала и бросилась в ванную умывать лицо. В ванной она просидела, пока не пришла машина с грузчиками, которых привез Юджин. А при Юджине весь разговор о Дунском и его Лолите заглох и больше не возникал.

Но у меня это имя застряло в голове и не давало покоя. Поэтому наутро, после того, как Инес и Юджин отправились в аэропорт, я пошла не в школу, а в русскую библиотеку, где мы с Инес иногда брали книги. Знакомая библиотекарша не стала спрашивать, почему я не в школе, а позволила мне свободно бродить среди полок с книгами.

Через час я отчаялась и решила с ней посоветоваться. Я подошла к ее столу и попросила неуверенно:

"Я ищу книгу про однобокую Лолиту. Не могли ли бы вы помочь мне ее найти?".

Сначала библиотекарша озадачилась, не понимая, какую именно книгу я хочу найти. И вдруг она сообразила, и тогда с ней произошло то же самое, что с Инес - щеки ее запылали красными пятнами и она зашипела, как гремучая змея:

"Зачем тебе понадобилась эта мерзость? Кто тебя научил эту книгу искать? Скажи мне, кто этот негодяй?".

Мне даже показалось, что она готова меня ударить, я отшатнулась и побежала прочь из библиотеки. Но далеко мне убежать не удалось,- я вспомнила, что там остался мой школьный ранец, так что пришлось вернуться. Когда я, осторожно приоткрыв дверь, попыталась незаметно протиснуться в читальный зал, библиотекарша уже успокоилась. Увидев меня, она по-дружески положила руку мне на плечо и сказала извиняющимся тоном:

"Прости меня, девочка, что я так рассердилась. Но пойми, эта книга совсем не для тебя, ты даже не поймешь, о чем она. А тому, кто посоветовал тебе ее прочесть, скажи, что ему должно быть стыдно".


Глава третья - СВЕТКА И ЮДЖИН.


Не знаю, какая муха ее укусила! Только с тех пор, как они с Юджином вернулись с Кипра, она меня просто не переносит. Иногда мне кажется, что она была бы рада, если бы я вообще исчезла из ее жизни, может быть, даже умерла. Ее раздражает все, что я делаю, - как я хожу, как я сижу, как я ем, как я одеваюсь, как я разговариваю с Юджином.

Это раздражает ее больше всего. Стоит мне сказать хоть слово за обедом, как она затыкает мне рот. За завтраком ей это не удается, потому что теперь мне приходится уходить в школу еще до того, как они с Юджином выбираются из постели. От нашей роскошной новой квартиры идти до школы довольно далеко, и нет никакого подходящего автобуса. Но переходить в другую школу я не хочу - неохота опять привыкать к новым ребятам, а главное, там не будет Илана.

Вот я и мучаюсь каждое утро - долго-долго тащусь по улицам с тяжеленным ранцем на спине. Не понимаю, зачем нас заставляют каждый день таскать в ранце все эти книги, когда даже половину их мы почти никогда не открываем? Но мало того, что я тащусь с ранцем, я еще пропускаю ежедневную комедию утреннего завтрака.

Узнала я об этой комедии случайно, когда удачно притворилась больной и не пошла в школу. Поскольку Инес еще спала, и сообщить о моей внезапной болезни было некому, я так и осталась валяться в постели в надежде добрать те часы, которые я недосыпаю каждый день из-за этой дурацкой школы.

Не знаю, сколько времени я спала, но разбудил меня голос Инес, исключительно солнечный и нежный - со мной она давно уже таким голосом не разговоривает.

"Завтрак на столе!" - пропела она, заполняя своим пением всю квартиру.

Кроме ее пения квартира была заполнена запахом свежего кофе и еще чего-то вкусно-поджаренного, что мне никто давно уже не жарит. Я по утрам одиноко хлебаю корнфлекс из одного пакета с молоком из другого пакета, вот и весь мой завтрак.

Я услышала, как Юджин прошел на кухню в своих новых, купленных для него в специальном магазине комнатных туфлях, и тихонько приоткрыла дверь своей комнаты, чтобы не упустить ни одной детали. Я бы, конечно, тоже могла выйти сейчас на кухню, приведя всех в замешательство, но я решила немного подождать - пусть они поворкуют, а я послушаю.

Звякнула чашка о блюдце:

"Кофе отличный", - скащал Юджин.

"А как гренки? - встревоженно спросила Инес и зазвенела ложечкой о стекло. - Я приготовила их по специальному французскому рецепту. К ним особенно подходит вишневое варенье".

Прямо на глазах Инес превращалась в заправскую кулинарку - после переезда на смену книгам о создании уютного гнезда пришли книги о вкусной и здоровой пище.

"Ты волшебница! Они просто тают во рту", - на этот раз пропел Юджин и тоже зазвенел ложечкой о стекло.

"А твоя первая жена хорошо готовила?".

"Оставь ее, - кажется, Юджин рассердился. - Я уже забыл, как она выглядела, не только, как она готовила!".

"А как она выглядела?", - не унималась Инес.

"Я тебе уже сказал, что забыл!".

"А тех, что были после нее, тоже забыл?".

"Да кто тебе сказал, что после нее кто-то был? Никого после нее не было!".

"Что же, ты так и жил один-одинешенек?".

"Да, так и жил, и ждал встречи с тобой".

После этих слов Инес замурлыкала, как сиамская кошка нашей бывшей соседки, скандалистки Варды, в ответ упал нож и грохнулся на пол стул - небось она полезла к нему с поцелуями. Я решила, что мне сейчас в самый раз появиться перед ними, а то, если они увлекутся, будет уже поздно.

И я явилась, как была, в ночной рубашке и босиком. И угадала правильно - Юджин в голубой пижаме сидел перед кухонным столом на диванчике, а Инес пыталась примоститься к нему на колени. При виде меня они застыли с открытыми ртами.

"Ты проспала школу?" - ужаснулась Инес, как если бы ей сообщили, что сейчас начнется землетрясение.

Юджин молчал и смотрел на меня странно, как тогда в сиреневом тоннеле.

"Я не проспала, - ответила я шопотом, - а заболела. У меня горло болит и голос совсем пропал".

"С чего это вдруг?", - взъярилась Инес, будто мне уже и болеть нельзя.

Юджин сдвинул ее с колен и направился ко мне:

"Сейчас я посмотрю, я большой специалист по болезням горла".

Когда он откинул мою голову назад своими большими лапами, велел сказать "Э-э-э!" и заглянул мне в горло, мне показалось, что это уже было раньше. Ну конечно, было - возле макета Святой Земли, когда он слизнул языком соринку из моего глаза. Он отпустил мою голову и сообщил диагноз:

"Двусторонняя ангина, постельный режим, аспирин, горячее молоко с медом, и за два дня все пройдет",

Мне показалось, что он соврал, но я не стала спорить - ангина, так ангина, а от молока с медом никто еще не умирал. Мне дали молоко с аспирином и отправили в постель, но я отпросилась сидеть на диване перед теликом - сказала, что в постели умру от скуки. Инес заставила меня надеть теплый халат, а ноги велела укрыть одеялом - ах, какая заботливая мать!

Пока мы с нею пререкались из-за всякого пустяка, Юджин ушел в спальню, откуда вернулся через несколько минут в лиловом шелковом халате, свдебном подарке Инес. Он вынес с собой рулон плотной белой бумаги и принялся расстилать его на письменном столе.

"Разве ты не идешь на работу?", - вскинула брови Инес.

Он открыл ящик и выложил на стол набор карандашей:

"Иду, только попозже, мне надо обмозговать одну идею".

Инес глянула на часы:

"Но у меня через полчаса урок в музыкальной школе!, - протянула она жалобно. - Его нельзя пропустить".

"Ну и беги, раз нельзя пропустить".

Я прочла в испуганных глазах Инес сильное желание заразиться у меня ангиной.

"Ладно, я побегу и постараюсь вернуться как можно скорее".

Юджин начал набрасывать на бумаге быстрые штрихи:

"Не спеши, вряд ли ты меня застанешь".

Она опять глянула на часы, ахнула и умчалась одеваться. Когда за ней захлопнулась дверь, я скатилась с дивана и отправилась на кухню за яблоком - оно было большое и красное, я заприметила его, пока в меня вливали молоко с медом.

Я устроилась в уголке дивана совсем рядом с письменным столом и начала подбрасывать яблоко одной рукой, а ловить другой. Меня злило, что Юджин не обращает на меня ни капли внимания - а я было вообразила, что он остался дома ради меня.

По телику шел какой-то дурацкий фильм для недоразвитых детей и смотреть его не было никаких сил. Я подумала, что пора переключиться на другой канал - теперь мы уже не были такие бедные и у нас было столько же каналов, сколько у всех девчонок из моего класса, - но не успела: Юджин перегнулся через стол и выхватил у меня яблоко.

Мне сразу стало весело, я подставила руки и попросила яблоко обратно. Он засмеялся и бросил его мне через стол, тогда я быстро откусила большой кусок, чтобы Юджину было не повадно опять его у меня забрать. Он встал из-за стола и сел на диван рядом со мной:

"Господи, какую ерунду ты смотришь! Давай я найду тебе что-нибудь поинтересней".

Он протянул руку через мои колени и взял с подушки пульт управления. При этом он придвинулся так близко, что совсем затиснул меня в угол. Пока я доедала яблоко, он рыскал по каналам, но тоже не нашел ничего стоящго.

"Действительно ничего нет! - пожаловался он и включил громкую музыку, под которую плясали две малоодетые девицы. - Давай хоть пение послушаем".

Я думала, он сейчас встанет с дивана и вернется к своему рисунку, но он почему-то остался сидеть рядом со мной и даже еще чуть-чуть придвинулся. Я уже доела яблоко и не знала, что делать с огрызком - если оставить на диване, Инес мне голову оторвет, а пойти выбросить мне мешал Юджин, который прямо дышал мне в ухо.

"Нравится тебе эта песня?", - спросил он.

Песня была дурацкая, мы любили петь ее втроем, когда я дружила с Лилькой и Анат. С тех пор она перестала мне нравиться и петь ее было не с кем, - если я оставалась наедине с Иланом, ему было не до песен. Поэтому я пожала плечами, заехав одним плечом прямо Юджину в рот - но он сам был виноват, нечего придвигаться так близко.

Но он даже не поморщился: "А мне нравится, - сказал он как ни в чем не бывало, - давай споем вместе".

Я чуть не уронила огрызок на диван, но во-время вспомнила про Инес, которая так гордилась его замечательной обивкой, и потому решила все же подняться и выбросить огрызок в мусорку. Я перебросила ноги через колени Юджина и попыталась встать, но он меня не пустил. Он прижал мои ноги локтем и начал петь: "Карменсита, Карменсита ты моя!"

Я вспомнила, как хорошо было петь втроем, и начала подпевать ему - хоть песенка была на английском, но я хорошо выучила слова, когда пела ее с Лилькой и Анат. Там было про неверную Карменситу, которая кому-то изменила и этот кто-то ее убил из пистолета. Юджина мое пение очень развеселило, и он стал петь все громче и громче и даже немного пританцовывал сидя.

Мне было жарко и неудобно от того, что он все время прижимал к себе мои ноги, но мне не хотелось портить наше веселье - мне было приятно сидеть с ним рядом и петь, как бывало когда-то с папцом, когда он еще жил с нами и любил меня. Мы так славно спелись, что я тоже стала пританцовывать ему в такт. Но мы так и не допели до конца - где-то посреди песни Юджин вдруг замолчал и выключил телик.

"Хватит, - сказал он почти сердито, - что за баловство среди рабочего дня?".

Он сказал это не мне, а себе - у меня никакого рабочего дня не было, у меня была ангина. Вдруг оказалось, что громко звонит телефон, может быть, он звонил уже давно, а мы его не слышали, так увлеклись пением. Юджин взял трубку - как я и думала, звонила Инес, потому что вид у Юджина сразу стал виноватый.

"Все в порядке, - сказал он, - я кончаю работу, а Светка наверно спит. Что-то ее не слышно".

Ничего себе не слышно - мы так орали про неверную Карменситу, что и мертвого могли разбудить. Но я не стала его разоблачать - ведь только что он соврал Инес, будто у меня ангина, и спас меня от школы. Он свернул обратно свой недочерченный рулон и кивнул мне - иди, мол, ложись в постель, пока она не примчалась. И мне стало весело, что у нас с ним опять есть тайна.


2.


Мы приглашены на вернисаж! Я не знала, что такое вернисаж, но мне объяснили, что по-французски это значит открытие выставки. Вернисаж звучит похоже на шантаж - мне уже объяснили, что надо говорить шантаж, а не шандяж, и есть еще похожее слово массаж, Илану делают массаж после каждой тренировки, потому что он знаменитый футболист.

И хоть я не знаменитый футболист, меня пригласили на вернисаж, мне даже дали пригласительный билет. Инес, конечно, сперва была страшно против того, чтобы брать меня на вернисаж, но Юджин настоял, потому что это его выставка. Там будут выставлены те картины, которые он привез из Америки и реставрировал - я уже знаю, что реставрировать значит подкрасить старые картины так, чтобы они выглядели как новые.

Юджин говорит, что картины на его выставке очень ценные - он их потихоньку скупил на аукционах за несколько лет своей американской жизни. И что ему очень повезло с Эли - так зовут хозяина его галереи. Он даже не ожидал, что молодой израильский парень может оказаться таким эстетом. Эстет - это человек, который понимает и ценит все красивое. Мне кажется, что этот изысканный Эли особенно нравится Юджину за то, как он быстро сумел оценить самого Юджина. Изысканный - это человек, у которого очень тонкий вкус, тоньше, чем у других.

От общения с Юджином я стала очень образованная и может быть скоро тоже стану изысканная. Хотя Инес всячески старается этому помешать - ее страшно раздражает, что Юджин разговаривает со мной, как со взрослой. В этом она согласна с Иланом, которого тоже страшно раздражают мои рассказы о Юджине.

Интересно, как изменилось отношение Инес к Илану - раньше она и слышать о нем не хотела, и все требовала, чтобы я прекратила дружбу с ним. А теперь она не знает, как бы меня поскорее сплавить с ним куда угодно, хоть есть мороженое, хоть в дискотеку. А совсем недавно она падала в обморок при одном только упоминании дискотеки.

Но вообще мы ходим в дискотеку не слишком часто - она бывает для детей только раз в неделю, и билет стоит довольно дорого, а главное Илан не в восторге от того, что я танцую там с другими мальчишками. Хотя мне нравится - если долго прыгать под музыку, становится страшно весело, и неважно, с кем танцевать, с Иланом или с другими мальчишками.

Я очень жду, когда же мы, наконец, отправимся на вернисаж, хотя боюсь, что там не будет так весело, как в дискотеке - вообще, все, что делают взрослые, довольно скучно, не знаю даже, как они, бедные, это выносят. И зачем я жду этого, непонятно - достаточно взять приглашение и прочитать, что вернисаж сегодня.

Хотя не надо ничего читать, чтобы узнать, что вернисаж сегодня - достаточно взглянуть на Инес, которая с утра прихорашивается и примеряет платья для этого события. Для такого случая я решила тоже принарядиться и долго перебирала свои вещички, но не нашла ничего интересного, кроме белых джинсов и белого свитера с серебряной бахромой.

"Ради чего ты стараешься? - сердито спросила Инес, критически оглядев меня в белом прикиде. Она теперь всегда разговаривает со мной только сердитым голосом. - Никто не будет смотреть на тебя, все будут смотреть на картины".

"А ты ради чего, если все будут смотреть на картины?" - огрызнулась я. Я теперь ей не отвечаю, а только огрызаюсь.

"Я совсем другое дело. Я жена художника, меня будут всем представлять".

Чудеса! Она была так увлечена этой идеей, что даже не заметила моего хамства.

Наконец, она удовлетворилась своим лицом и прикидом и рещила вызвать такси. Погода стояла ужасная, настоящая израильская зима, какая бывает редко, и дождь лил в три ручья. Это так говорят "в три ручья", а сегодняшний дождь лил в десять ручьев, не меньше.

"Мы можем позволить себе такси по такому случаю, ведь мы должны выглядеть хорошо", - уговаривала себя Инес, спускаясь по лестнице. Она еще не привыкла, что не должна считать каждый шекель.

Но все получилось совсем не так, как она мечтала. Не успели мы выгрузиться из такси и открыть зонты, как на нас налетела взъерошенная Габи. Она до такой степени была вне себя, что, несмотря на ливень, даже не подумала раскрыть зонтик, который болтался на ее руке:

"Не отпускай такси! - заорала она и начала стучать в окно машины. - Стой!Стой! Мы едем обратно!".

"Никуда мы не едем! - уперлась Инес. - С какой стати? Сегодня мой вечер, и я никуда не уеду".

Но Габи открыла дверцу такси и втолкнула ее внутрь. Инес, не ожидавшая этого, с размаху плюхнулась на сиденье:

"Ты с ума сошла?".

"Когда ты узнаешь, в чем дело, ты тоже сойдешь с ума! - и обернулась ко мне. - Светка, лети в галерею, найди Юджина и скажи ему, что Инес стало плохо и она вернулась домой".

"Но он испугается!" - ужаснулась Инес.

"Он еще больше испугается, когда ты встретишься с его хваленым Эли! - и опять обернулась ко мне. - Ты еще здесь, Светка? Я же сказала - лети предупредить Юджина!".

Но я не собиралась спешить на поиски Юджина - знаю я их: только я их оставлю наедине, они все секреты друг другу расскажут, а мне ни гу-гу.

"Что же такого страшного в этом Эли?" -потребовала Инес, порываясь вылезти из машины.

Габи поняла, что голыми руками ей Инес не удержать, и села на нее сверху, упершись ногами в край тротуара:

"Этот Эли - жених с нашей свадьбы при свечах! Ты хочешь, чтобы он тебя узнал?".

"Не может быть! Ты, наверно, ошиблась!".

"Как я могла ошибиться, если я битых три часа смотрела на него в упор, так же, как и ты! Я могла бы перечислить все его родинки!".

"Барышни, решайте, вы едете или нет", - вступил вдруг в их беседу таксист на чистом русском языке.

"Нет, я не могу так вот взять и уехать, - объявила Инес. - Я должна убедиться, что это он, и объяснить это Юджину".

"Вы долго будете торговаться, барышни? - завопил таксист. - Учтите, тут стоянки нет".

"Не волнуйтесь, мы все учтем при расплате, - утешила его Габи и вытащила из-под плаща большой лист. - Я так и знала, что ты мне не поверишь, и прихватила эту рекламу. Учти при расплате, что я ради тебя совершила преступление, потому что сорвала ее с двери".

Инес схватила лист, глянула мельком, ахнула и отшвырнула его прямо в лужу. Я не могла такое пропустить, я подняла его и увидела цветную рекламу галереи с портретом хозяина в центре. Он улыбался, показывая красивые ровные зубы.

"Ну что, убедилась? - спросила Габи. - Значит, мы можем ехать?".

Не в силах сдвинуть окаменевшую от ужаса Инес, она села в такси с другой стороны и только тут заметила меня:

"Что сказал Юджин, Светка?".

Это же надо - она совсем обалдела, если не видела, что я еще даже не отошла от машины.

Я крикнула: "Уже бегу!", и, пока мне не влетело, ринулась в галерею. Найти Юджина было нелегко, потому что внутри было полно народу - веселые и нарядные люди стояли группками или бродили по залу с бокалами вина. Среди гостей сновали девушки в белых фартучках и разносили подносы с вкуснейшими закусками. Мне особенно понравились маленькие бутербродики с красной икрой, я успела на бегу схватить два у проходящей официантки, и тут же увидела Юджина - он стоял с бокалом в руке и любезно улыбался двум роскошным дамам в высоких сапогах.

Я подкралась сзади и потянула его за рукав. Он вздрогнул и обернулся:

"А, Светка, наконец-то! А где мама?".

"Понимаешь, маме вдруг стало плохо и она решила вернуться домой", - начала я, и сама почувствовала, как глупо это прозвучало. Юджин тоже это почувствовал:

"Что значит - плохо? Она заболела?".

"Нет, не заболела, но что-то с ней случилось, и она не может сюда зайти. Она просила передать, что объяснит тебе все, когда ты вернешься домой. А я побегу, там таксист ругается".

Глаза Юджина страшно потемнели и он попытался схватить меня за рукав мокрой куртки, но я увернулась и помчалась к выходу, расталкивая толпу нарядных дам и господ. По пути я натолкнулась на того зубастого красавчика, от вида котрого Инес пришла в ужас - ничего ужасного я в нем не заметила, наоборот, он показался мне очень симпатичным.

Видно было, что Габи прямо из кожи выскакивала, пока меня дождалась - она уже не сидела верхом на Инес, а стояла возле машины, правда, под зонтиком, и пялилась на дверь галереи, будто хотела меня вызвать оттуда своим взглядом. Инес же как шлепнулась на сиденье, так и сидела столбом, словно ее громом поразило. Габи втолкнула меня рядом с шофером, сама вскочила в заднюю дверь и назвала наш адрес.

Когда такси тронулось, разбрызгивая лужи, Инес, наконец, очнулась:

"Ну, а что бы случилось, если бы он меня узнал?".

"Не знаю, но только помню, как испугалась Зара, когда поняла, что я ее узнала. А через месяц ее убили. Об ее смерти писали во всех газетах, но никто никогда не упомянул об этой таинственной свадьбе".

К Инес начинал возвращаться разум:

"Но убили ведь Зару, а не тебя".

"А могли бы и меня, если бы знали, где меня искать. Но у меня не было адреса, я жила на вилле Маргарита".

"Все это очень проблематично, - усомнилась Инес. - Я думаю, не вернуться ли на вернисаж?".

"Ладно, возвращайся. Может быть и вправду никого больше не убьют, но Юджина ты подведешь наверняка. Приятно ли будет Эли думать, что ты рассказала Юджину все подробности той ночи?".

Тут Инес вспомнила обо мне:

"Светка, а что сказал Юджин?".

"Он ничего не успел сказать - я его предупредила, что тебе стало плохо, и тут же убежала".

"Он испугался?".

Я сообразила, что она хочет услышать, и решила на этот раз ее не сердить:

"Ужасно. Пытался за мной побежать, но не догнал - там было столько народу! И всех угощали бутербродами с красной икрой!".

"Кто про что, а Макар про сало, - засмеялась Габи и добавила. - Вот уж не думала, что ваш Эли голубой".

Тут мы доехали до нашего дома и я не успела спросить, что значит голубой. Инес начала было открывать дверцу такси, но передумала:

"Я не могу сейчас вернуться в пустой дом. Я с ума сойду, пока его дождусь".

"Поехали ко мне, посоветуемся с Дунским. Он найдет какой-нибудь пример из литературы, и все уладится".

Тут Инес вспомнила, как она поссорилась с Дунским из-за однобокой Лолиты, и заявила, что к Габи не поедет. Но Габи настояла, ссылаясь на свою насквозь промокшую одежду, и Инес согласилась:

"Ладно, поехали к тебе. Только сперва Светку высадим, ей у тебя делать нечего".

Они вытряхнули меня из такси и отбыли, даже не подумав, что мне тоже неприятно сидеть одной в пустом доме и ждать, пока кого-нибудь из них убьют. Я попробовала включить телик, но, хоть теперь программ у нас навалрм, не могла на нем сосредоточиться - мысли мои все время убегали к убитой Заре, к голубому Эли и к их свадьбе при свечах. На меня накатила страшная тоска, и кроме того, мне очень хотелось попробовать все те пирожки и бутербродики, которые разносили на вернисаже официантки.

И вдруг меня осенило - ударило в голову, как молния во время грозы. Я сообразила, что мне никто не может помешать вернуться на вернисаж: у меня был пригласительный билет, мне очень шел мой белый прикид, я никогда не пела на свадьбе при свечах, и меня никто бы не мог узнать, кроме Юджина.

Я нашарила в кармане свой проездной, схватила зонтик и кубарем скатилась по лестнице. Хоть пятый автобус долго не приходил, но над автобусной остановкой было хорошая стеклянная крыша, так что я даже не промокла. Автобус не довез меня в точности до галереи, так что я немного поблуждала по мокрым улицам, пока ее нашла.

За это время народ уже разошелся, и галерея была заперта. Я слегка испугалась, что мне придется тащиться обратно не солоно хлебавши - я имею в виду соленую красную икру, - но увидела свет в круглом окне над дверью, и стала громко стучать в нее зонтиком. Сначала никто не отзывался, но я стучала и стучала без передышки - все равно, мне некуда было деватьтся. Наконец дверь отворилась, и я облегченно вздохнула - из света в темноту щурился Юджин. Через пару секунд он рассмотрел меня и удивился:

"Светка? Так поздно?".

Я не стала ничего объяснять, а просто оттеснила его от двери, вошла в галерею и огляделась - все было съедено, блюда из под бутербродов и пирожков стояли пустые на неубранных столах:

"Неужели ни одного бутерброда с икрой не осталось?".

Юджин расхохотался и захлопнул дверь на улицу:

"А, вот за чем ты явилась! Идем, поищем на кухне. Может, кое-что и осталось. Но ты за это поможешь мне закончить разговор с Эли, а то мы уже обалдели от комбинации его английского с моим ивритом".

"Только сперва бутерброд, - потребовала я. - А то я упаду в обморок от голода".

"А мать что, тебя не покормила?", - усомнился он, вытаскивая из холодильника баночку красной икры, масло и батон.

"Она, как всегда, бросила меня и удрала с Габи", - пожаловалась я, набивая полный рот.

Юджин поднял бровь:

"Что же все-таки случилось?".

"Я тебе потом расскажу, не при нем", - кивнула я на голубого Эли, который сидя в кресле посреди зала, колдовал над какими-то страничками.

Мы взяли икру и хлеб с собой в зал, и, доедая содержимое банки, я честно отработала все, что съела, переводя туда-сюда их малопонятную тарабарщину про растущие цены на русский авангард, про выгодную закупку холста и красок и про выгодную рабочую силу в России. Мне показалось, что оба они очень довольны друг другом и мной, но, сколько я ни вглядывалась в Эли, я не увидела в нем ничего голубого, разве что щеки, которые он побрил с утра, отсвечивали синим.

Набросав на листке бумаги какие-то цифры, Юджин объявил, что уже поздно и пора домой. Когда мы вышли на улицу, дождь продолжал лить, как из ведра.

"Я вас подвезу", - предложил Эли, заметив, что у Юджина нет зонта, и повел нас к припаркованной прямо у входа шикарной черной тачке. Юджин сел на заднее сиденье и потянул меня за собой.

"Ты можешь сесть впереди, Ора, - предложил Эли. - Я покажу тебе, как работает навигатор".

Я села с Эли и мы покатили по мокрым улицам таким путем, какой указывал нам навигатор - так называется умный экран, который знает, куда надо ехать, если сказать ему адрес. Я громко восхищалась, а Юджин всю дорогу молчал - уж не обиделся ли он, что я села с Эли, а не с ним?

Подъехав к нашему дому, мы попрощались с Эли и помчались к подъезду под проливным дождем. Мы взлетели по лестнице на второй этаж, но не успел Юджин вытащить ключ, как дверь распахнулась - на пороге стояла Инес, сверкая глазами, парадным прикидом и макияжем:

"Где ты нашел эту беглянку, Юджин? Я уже с ног сбилась, не знала, где ее искать!".

Юджин молча снял мокрый плащ, влез в комнатные туфли, и, не отвечая, прошел в салон. Голос Инес поднялся на октаву выше - здорово она вбила мне в голову свои октавы!

"Я спрашиваю, откуда ты ее привел?".

Юджин сел в кресло и уставился на нее своим самым прозрачным взглядом:

"Мне кажется, я не заслужил этого допроса, а заслужил объяснение, почему ты сбежала с моего вернисажа".

Инес внезапно как-то осела, вроде даже стала ниже ростом:

"Ах, это! Я переволновалась из-за Светки, и у меня из головы выскочило, что ты ничего не знаешь!".

Переволновалась она из-за меня, как же! Когда высаживала меня из такси, не очень-то волновалась, а как обнаружила, что меня нет дома, небось сразу сообразила, куда я ушла!

"Чего я, собственно, не знаю?".

Инес плюхнулась на диван и положила ноги Юджину на колени. Хоть ноги у нее что надо, особенно в парадных туфлях и прозрачных чулках, но Юджин поморщился и хотел их с колен сбросить, но сдержался. Однако она ничего не заметила и стала рассказывать ему всю историю про свадьбу в башне, про убитую Зару из ночного клуба и про то, что Эли и есть тот самый жених той самой убитой Зары. Она так разволновалась, что даже забыла выставить меня в мою комнату, а может, просто сообразила, что незачем меня выставлять, раз я все равно буду подслушивать.

"Ты представляешь, что бы было, если бы он меня узнал? Ведь я целых три часа торчала у него перед глазами на расстоянии протянутой руки!".

"Да, история! - протянул Юджин, и все-таки сбросил ноги Инес. - Кто бы мог подумать, что мой Эли голубой! Но какого бы цвета он ни был, я не могу его потерять, мы с ним завариваем большое дело".

Опять - голубой! Они просто сговорились запутать меня окончательно. И я решила встрять в разговор - мне уже стало ясно, что меня из салона так запросто не прогонят:

"А что в нем голубого? Я смотрела-смотрела, и ничего голубого в нем не нашла".

Гляделки Инес сузились до щелок, а это непросто при ее глазищах:

"Где это ты, интересно, на него смотрела?".

Я тут же поняла, какую глупость сморозила, - нечего было ей сообщать, что я ездила в галерею. Но отступать было поздно, она бы все равно вывела меня на чистую воду:

"В галерее смотрела, где же еще!".

"Ты что, пошла в галерею? Пошла туда, когда я велела тебе ждать меня дома?".

"А почему бы мне было не пойти? Ведь я на его свадьбе на арфе не играла!".

"А зачем тебе вообще понадобилось туда ходить?".

Тут я увидела, как она выпускает когти, у меня на это выработался безусловный рефлекс. Но она уже сообразила, что Юджин тоже это видит, и быстро втянула их обратно. Юджин не вмешивался, только молча наблюдал за нашим поединком, и я свела все к бутербродам с икрой, которыми он меня угощал. Тогда она сделала над собой усилие и просюсюкала с притворной материнской заботой:

"Но теперь ты, надеюсь, сыта? Тогда отправляйся спать, а то завтра школу проспишь!".

И тут я прозрела - если я перейду на иврит, она меня поймет, а Юджин нет. И тогда я смогу сказать ей любую гадость, пусть знает! И я сказала то, что все время думала:

"Ладно, оставайтесь! А я отправлюсь ко всем чертям! Теперь ты довольна, глупая ревнивая корова?".

И громко хлопнула своей дверью.


3.

Школу я, конечно, проспала. Когда я открыла глаза и глянула на часы, первый урок уже шел полным ходом. Было ясно, что если даже напрячь все силы и выскочить из кожи, к началу второго урока все равно не поспеть. Я еще не решила, стоит ли идти на третий, но опять изобразить ангину вряд ли не удастся, да и не стоит - ведь после вчерашнего прощального приветствия оставаться дома просто опасно.

Я прислушалась - они еще не выходили. Надо было сматывать как можно скорей, пока Инес меня не застукала. Я начала поспешно одеваться, минуя душ и чистку зубов, мне было не до изысков. Раздумывая, стоит ли тратить время на завтрак, я представила себе, как я буду слоняться по городу со своим тяжеленным ранцем, и от этой мысли меня прямо стошнило, - а что, если часть учебников выгрузить и спрятать в кладовке?

Когда я на цыпочках прокралась в кладовку и стала осторожно засовывать учебники под сложенные стопкой одеяла, из спальни, которая граничит с кладовкой, донеслись приглушенные голоса. Значит, они проснулись и с минуты на минуту выйдут на кухню! Оцепенев от ужаса, я замерла на месте, и мне показалось, что Инес плачет.

"Скажи, ты меня совсем не любишь?" - спросила она сквозь слезы довольно громко, уверенная, что в квартире никого нет.

"Почему не люблю? - отозвался Юджин. - Просто мужчине не всегда удается проявить свою любовь по всем правилам".

Их странный разговор окончательно решил вопрос о моем завтраке. Я выползла из кладовки по-пластунски, схватила свой опустошенный ранец и, содрогаясь всей спиной, тихонько закрыла за собой дверь. На улице во весь накал сияло солнце, будто прошлой ночью никакого дождя не было и нас чуть не затопил всемирный потоп.

Если бы так сильно не хотелось есть, было бы одно удовольствие гулять на свежем воздухе, а не томиться взаперти в вонючей школе. Но есть хотелось безумно, тем более, что с вечера меня изрядно недокормили. И выхода никакого не было - денег ни гроша, а все друзья и подруги томятся в школе, куда мне и носа нельзя показать.

Я села на пятерку и поехала к набережной. Там солнце светило еще ярче, и синие-синие волны выплескивались прямо под ноги, но есть от этого хотелось не меньше. Мои бедные кишочки связались в животе в один большой узел, который нужно было срочно распутать.

И я подумала, - вскользь, не всерьез - а почему бы не заглянуть в галерею голубого Эли? С каждой минутой эта идея нравилась мне все больше - Юджина там наверняка еще нет, и Эли вполне может скормить мне остатки вчерашнего вернисажа, недаром я так хвалила его навигатор. А остатки там есть точно -я своими глазами видела вчера в холодильнике целое блюдо маленьких трубочек с мясом и круглых шариков с грибами.

От одной мысли об этих пропадающих даром трубочках и шариках мой рот наполнился слюной, и я отправилась на поиски галереи. Было немножко боязно, что я не смогу ее найти - ведь в темноте все выглядит не так, как днем. Но я нащупала в кармане куртки вчерашнее приглашение, на котором яснее ясного был написан адрес, и через пятнадцать минут уже стучала в знакомую дверь.

Открыл мне сам Эли, и не успел даже удивиться, как я первая выскочила с заранее заготовленным вопросом:

"Юджин уже пришел?".

"Как, ты не знаешь, что он сегодня и не должен приходить? У него отгул".

Я этого действительно не знала, так что мне даже не надо было притворяться:

"Откуда мне знать? Я по утрам ни свет, ни заря ухожу в школу".

Эли топтался на пороге, не в силах решить, выгнать меня или впустить:

"Разве уроки в школе кончаются так рано?".

Этого вопроса я только и ждала - я протиснулась мимо него в галерею и произнесла речь, которую отрепетировала по дороге:

"У нас сегодня должен был быть урок эстетики, и нас повели в Камерный театр на репетицию. Но там кто-то заболел и репетицию отменили. Вот я и решила заглянуть к Юджину - я утром опаздывала и не успела позавтракать, так я подумала, может он меня чем-нибудь покормит".

Услыхав, что есть такая простая причина моего появления в галерее, Эли просиял, повел меня на кухню и вытащил из холодильника то самое блюдо с трубочками и шариками. А сам ушел в зал и стал говорить по-английски с настойчиво наступающим на него женским голосом. Я быстро заглотала половину всех чудес, горой наваленных на блюде - кроме трубочек и шариков там нашлись еще маленькие бурекасы с сыром и круглые рассыпчатые тарелочки с чем-то рыбным. Все бы это было гораздо вкусней в подогретом виде, но с голодухи мне и холодное показалось верхом блаженства.

Чтобы как-то отблагодарить Эли, я на пол-головы вылезла в зал и предложила:

"Переводчик сегодня не нужен?".

Эли засмеялся и спросил у своей собеседницы - вопрос был такой знакомый, что даже я поняла:

"Вы говорите по-русски?".

Вот кто был голубой - высоченного роста, в голубом джинсовом костюме, в голубых очках и с голубым шарфом поверх бледноголубых волос! Голубая дама ответила по-русски, с сильным акцентом, но вполне правильно:

"Как раз говорью! И с болшим удоволствием! Вы ведь уже заметили, что я обожьяю все русськи!".

"Но я-то не говорю, - огорчился Эли. - Так что давай, перводи, Ора".

И я опять начала переводить - кажется, скоро это станет моей профессией. На этот раз я поняла, о чем шла речь: голубая миссис Хемстен - директор музея в шведском городе Упсала, - давно мечтает открыть там отдел русского авангарда. Придется спросить у Юджина, что это такое - вчера они с Эли тоже этот авангард упоминали. Она счастлива, что ей удалось купить одиннадцать картин на вчерашнем вернисаже, Эли тоже счастлив - он обещает ей отправить эти картины сразу же после закрытия выставки и сообщать обо всех новых вступлениях, которые вступят в будущем.

После этого они опять перешли на английский и отпустили меня во-мояси. Перед уходом я еще заскочила в уборную пописать, и теперь могла болтаться в городе сколько угодно во-твояси и во-свояси. Но оказалось, что бродить по улицам без цели очень быстро надоедает. Я покаталась на карусели на детской площадке, потом посидела на скамейке на набережной и, наконец, стала рассчитывать на пальцах, какие у Инес могут быть в этот день уроки. Конечно, я могла и ошибнуться, но по всем прикидкам выходило, что сейчас она не должна быть дома, если только она не решила все уроки отменить из-за Юджинового отгула.

Что ж, выхода не было, нужно было рискнуть, ведь все равно когда-нибудь придется вернуться домой. Так лучше прийти, когда ее нет, а Юджин, наоборот, дома. Я еще немножко посидела, потом отыскала остановку пятерки и отправилась домой.

Когда я вошла, в квартире было тихо, - у Инес и вправду был урок, а Юджин наверно уволокся за ней. Я бросила ранец на пол и направилась в кладовку, чтобы, пока никого нет, вытащить оттуда спрятанные утром учебники. Но не успела я сделать несколько шагов, как в кабинете загрохотал отодвинутый стул и навстречу мне вышел Юджин.

"Светка, - обрадовался он, - ты уже вернулась из школы? Так рано?".

Пришлось повторить историю про отмененный урок по эстетике - на случай, если Эли проболтается о моем визите в галерею. Я так и не узнала, поверил мне Юджин или нет, потому что неожиданно под окном появился Илан и начал вызывать меня на балкон. Прежде, чем выйти на балкон, я все же закинула ранец в свою комнату, чтобы не обнаружилось, что он наполовину пустой.

Все время, пока я заталкивала ранец к себе, Илан бесновался под окном - он так кричал, что кто-то с соседнего балкона пропросил его немного утихнуть.

"Что за пожар?" - поинтересовалась я, выйдя, наконец, на балкон, как раз, когда мимо нас по бульвару проезжал автобус.

"Ты жива, Ора?- еще громче завопил Илан, стараясь перекричать автобус. - Почему же ты не пришла на экзамен по алгебре?".

У меня даже дух захватило от испуга - как я могла забыть, что на сегодня был назначен годовой экзамен по алгебре? Последний месяц математичка только об этом экзамене и говорила, а позавчера пригрозила, что кто не явится на него без уважительной причины, будет исключен из школы. А у меня, балды, из-за всех этих вернисажей, убитых певиц и их голубых женихов, он совершенно выпал из памяти!

"Представляешь, все пришли, все, как один, кроме тебя!- продолжал Илан, - и математичка послала меня к тебе, выяснить, что случилось!".

Что теперь будет? Что будет? Я пропала - теперь Инес обязательно узнает, что я не пошла сегодня в школу!

"Не кричи, Илан, - попросила я. - Я тебе потом все объясню, а сейчас беги, скажи математичке, что я заболела!".

Илан не ответил, а уставился куда-то поверх моей головы, будто увидел что-то необыкновенное. Мне показалось, что надо мной порхают бабочки, иногда задевая крыльями мои уже изрядно отросшие волосы -коснутся и взлетают, коснутся и взлетают. Я отпрянула и обернулась - я страшно боюсь насекомых, всяких, даже бабочек, у меня от них дрожь по всему телу. Никаких бабочек там не было, прямо за моей спиной, почти касаясь, стоял Юджин и его дыхание шевелило мои волосы. Как только я обернулась, он тут же отскочил и сделал вид, будто рассматривает Илана.

"Кто это? - закричал Илан. - Кто это стоит у тебя за спиной?".

"Это мамин новый муж. Я же говорила тебе, что моя мама вышла замуж. Ты лучше не шуми, а скорей беги в школу, пока математичка не позвонила моей маме".

"Ладно, я побегу, но пусть в другой раз он не стоит так близко к тебе!".

Илан убежал, а я вернулась в дом, радуясь, что Юджин не понимает иврита. Но оказалось, что он понял главное - он стоял на пороге моей комнаты с полупустым ранцем в руке:

"Почему ты не пошла сегодня в школу?".

Сообразив, что врать бесполезно, я решила признаться во всем, и быстро перевела разговор на мое удачное посещение галереи.

"Сразу одиннадцать картин? - ахнул Юджин. - Откуда она выскочила, эта голубая миссис Хемстен?".

Ответить на этот вопрос было легче, чем на вопрос, почему я прогуляла годовой экзамен по алгебре:

"Она - директор музея в шведском городе Упсала, и льюбит все рюсськи".

Юджин захохотал:

"Льюбит все рюсськи? Это очень, очень интересно!".

Я так и не узнала, почему это очень интересно - дверь открылась и на пороге возникла Инес. Увидев меня, она сморщилась, будто ей в рот сунули лимон без сахара:

"Что за повод для такого бурного веселья?"


4.


Бурное веселье продолжалось недолго. Очень скоро началась полоса сплошных неприятностей, и все пошло сикось-накось, как говорит Габи, когда в очередной раз ссорится с Дунским. Назавтра после моего прогула математичка нажаловаласть на меня воспитательнице, будто я вовсе не была больна, а просто просачковала и что она не пропустит меня на следующий год.

Воспитательница вызвала меня к себе, долго всматривалась в самые честные глаза, какие я смогла изобразить, и все же до конца мне не поверила.

"Я позволю тебе сдать экзамен на той неделе, если ты принесешь записку от матри, подтверждающую, что ты в тот день была больна".

Записку от матери! Ничего хуже она не могла придумать! Моя мать, которая только и ищет, в чем бы меня обвинить, так и разогналась писать оправдательные записки! Я решила подождать - а вдруг пронесет? В первый день все было тихо, а на второй воспитательница поймала меня в коридоре и приперла к стенке: гони записку от матери или спускайся на класс ниже. А матери как раз того и надо, чтобы я спустилась хоть на класс ниже, если не совсем под землю.

Выхода не было, пришлось написать записку самой. Для убедительности я написала ее самым отвратительным почерком с русским акцентом и сделала в трех строчках восемь орфографических ошибок. Но наверно ошибок я сделала недостаточно, потому что воспитательница вызвала Инес в школу и предъявила ей записку.

Мне повезло, что Юджин был дома, когда Инес вернулась из школы. Даже трудно представить, сколько шкур она бы с меня спустила, если бы мы при этом остались с ней наедине. Сколько дурацких выражений есть в их великом русском языке! Я иногда удивляюсь, зачем они с Габи непрерывно забивают мне голову этой ерундой. Ну как, например, можно спустить с человека семь шкур, когда научно доказано, что у него есть всего одна?

Но не будь рядом Юджина она эту одну спустила бы с меня точно, да так, что мало бы не показалось! Она вся полыхала зеленым огнем, когда ворвалась в дом после разговора с воспитательницей. В волосах ее, вставших дыбом, то и дело вспыхивали молнии, не говоря уже об адском огне, горевшем в ее глазах. По-моему, она первый раз в жизни не обрадовалась при виде Юджина, а разозлилась, что он путается под ногами и мешает ей расквитаться со мной за все - за то, что я моложе ее, за то, что Юджин со мной дружит, за то, как я обозвала ее тогда на иврите, и в последнюю очередь, за подделанную записку, которая чудесным образом не загорелась в ее раскаленных пальцах.

За подделанную записку записку она должна была бы быть мне благодарна - без этой липовой бумажки у нее бы не было повода объявить меня неисправимой малолетней преступницей и сплавить с глаз долой. А именно это она придумала - я иногда думаю, уж лучше бы она спустила с меня мою единственную шкуру, чем сделала то, что подсказало ей желание выставить меня из дому куда угодно, лишь бы подальше от Юджина.

В первый момент она с трудом сдержала невольное движение руки, занесенной для оплеухи, во второй сдержала язык ядовитой змеи, готовый выбросить в меня хорошую порцию отравляющего вещества, а в третий вдруг сообразила, какую пользу из всей этой катавасии можно извлечь. Я почти прочла ее мысли, когда вся ее ярость вдруг опала, и колесики в ее мозгу закрутились так явственно, что стал слышен их шорох - или они работают беззвучно? Во всяком случае, молнии в ее волосах погасли, искры в глазах потухли, гневный оскал сменился торжествующей улыбкой:

"Все, дорогая дочь, твоим играм пришел конец",- припечатала она тихим ровным голосом. Даже Юджин вздрогнул, услыхав этот голос, такая в нем скрывалась угроза, а у меня просто мурашки по спине побежали.

"С меня хватит. Я отдам тебя в интернат для трудно исправимых детей".


5.


И вот я в интернате - правда, для обыкновенных детей, а не для трудно исправимых. Загнать меня в интернат для трудно исправимых Инес не удалось, хотя она прямо из себя выпрыгивала, чтобы этого добиться. Кому-то со стороны могло бы показаться странным, зачем ей надо сунуть меня в такое место, чтобы вокруг были одни наркоманки и малолетние проститутки, но мне-то все было ясно: такой интернат хорошо охраняется и оттуда непросто выскочить. А в ее бедной голове все время гвоздит мысль, что я только о том и думаю, как бы тайно устроить свидание с Юджином.

Но членам комиссии объяснить свои страхи она не посмела, хоть накатала при помощи Габи длинную телегу о моей преступной натуре. Хотя Габи была ужасно против всей этой затеи, она не осмелилась отказать Инес и отредактировала ее чудовищный поклеп на меня, в который та даже в включила мой прошлогодний скандал в летнем лагере.

Узнала я все это, когда меня вызвали на комиссию, отбирающую преступных детей в интернат. Инес при этом не пригласили и даже запретили меня сопровождать. Мне очень не хотелось в это преступное заведение, и я надела на комиссию свое лучшее лицо, кроткое и наивное. Комиссия состояла из троих, или трех, надо спросить у Габи - двух красиво причесанных дам и одного немолодого лысого мужчины с седой бородкой.

Как только я увидела этого лысого с бородкой, я сразу решила работать на его симпатию - дамы вполне могли решить дело против меня, но такого пожилого и лысого нужно и можно было привлечь на мою сторону. Отвечая на их коварные вопросы, я смотела только на него, и видела, как он тает от моего чистого детского взгляда. В результате моих искренних ответов возник образ интеллигентного ребенка, затравленного жестокой матерью - тут и притворства никакого не было, а сплошная правда жизни.

Комиссия была потрясена объемом моих познаний - я не скрыла от них, что читаю по-русски и пишу на иврите без грамматических ошибок. У них варежки открылись - варежки, это перчатки с одним пальцем, их носят только в России, - когда я стала пересказывать им содержание романов Диккенса и читать наизусть "Белеет парус одинокий". Но последний удар по своему хулиганскому образу, построенному враждебной матерью, я нанесла, посвятив комиссию в тайны русского авангарда. По-моему, все, что я им по этому поводу рассказала, было для них новостью.

В конце концов одна из дам спросила:

"За что твоя мать так тебя не любит?".

Тут я почувствовала, что настало время заплакать.

"Не знаю!" - сквозь слезы прошептала я, а они склонились над моими документамию

"Обратите внимание, ее мать недавно вышла замуж!", - сообщила главная дама, которая сидела в центре стола, и обвела остальных блестящими глазами.

"Ну и что с того?", - не врубилась вторая дама, настоящая идиотка, потому что даже я поняла, что с того. А лысый согласно закивал, пробормотав: "Да, настоящая драма", и попросил меня выйти из комнаты. Я вышла в пустой коридор и заплакала по-настоящему: я вся дрожала при мысли, что сейчас они меня отправят в этот закрытый интрнат, и это будет конец. И тут кто-то обнял меня за плечи - я испуганно обернулась и увидела Габи.

"Я тоже очень волнуюсь, - сказала она. - Ведь это я поправила иврит в Иннином ужасном заявлении. Я не могла ее отговорить, но втихаря написала в комиссию свое пояснительное письмо, где просила их не принимать во внимание ее бред. Если она узнает, она меня убьет".

Она обняла меня и с прижала к себе, и тут открылась дверь и выглянул лысый:

"Ты - мать девочки?", - не поверил он своим глазам.

"Нет, нет, я - Габи Дунски. Я вам написала письмо...".

"А, подруга матери! Можешь забрать ее, наше решение придет по почте".

"А что вы решили?" - обмирая, спросили мы хором.

"Не волнуйтесь, все будет в порядке", - лысый окинул меня прощальным нежным взором и закрыл дверь. Его успокоительный ответ ничего не значил, потому что у нас в Израиле даже умирающему принято говорить, что все будет в порядке.

Но на этот раз все действительно оказалось в порядке - Инес в ее просьбе отказали. В тот день, когда прибыло письмо из комиссии, она пришла в такую ярость, что чуть не порвала струны своей возлюбленной арфы. Она как раз репетировала какие-то океанские волны для очередной йеменской свадьбы, когда Юджин принес письмо из почтового ящика.

"Светка, прочти, что там написано", - попросила она с садистской ухмылкой. Уже сколько лет она живет в Израиле, а чтение писем по-прежнему ее слабое место. Я увидела на конверте штамп комисии, и руки у меня затряслись, а она продолжала нежно перебирать струны, уверенная в том, что пришло ее избавление.

Я медленно распечатала конверт и прочла - на иврите, как оно было напечатано:

"Взвесив все обстоятельства дела и проведя интервью с госпожой Инной Гофман ее дочерью Орой, воспитательная комиссия постановила отказать госпоже Инне Гофман в ее просьбе о направлении ее дочери Оры в интернат для трудно исправимых детей".

Услышав это, Инес рванула струны арфы так, что в океане началась буря:

"Ты врешь! Не может быть, чтобы комиссия так решила!".

Теперь наступил мой час - пусть она убедится, какая я неисправимая! Я скомкала письмо и бросила ей в лицо:

"Не веришь? Читай сама!".

Она опять рванула струны, представляя, наверно, что это мои бывшие кудри, отшвырнула письмо себе под ноги и притопнула каблуком:

"Да что там такое написано?", - спросил Юджин, который все еще не выучил иврит.

"Пусть она тебе прочтет сама, раз она мне не верит!".

Инес отпустила ни в чем не повинную арфу и подняла письмо с пола.

"Эта маленькая негодяйка отлично знает, что мне нужно три часа, чтобы прочесть такое длинное послание", - пожаловалась она, разглаживая письмо на колене.

"Тогда извинись перед ней и попроси, чтобы она дочитала его до конца и перевела мне на русский", - мудро решил Юджин.

"Я еще должна перед ней извиняться?", - взвилась было Инес, но вглядевшись в лицо Юджина, поспешно отступила и пробормотала:

"Ладно, Светка, прости и дочитай до конца. Только без вранья!".


В другой раз я бы ни за что не стала ей читать после такого свинского обращения, но мне самой очень уж хотелось узнать, почему ей отказали.

"Выслушав обе стороны, комиссия не нашла в Оре Гофман тех печальных особенностей, которые делают ребенка трудно исправимым. Напротив, члены комиссии были приятно поражены выоким культурным уровнем девочки. Поэтому, в связи со сложной семейной ситуацией, комиссия предлагает госпоже Инне Гофман отправить дочь в частную школу-интернат для одаренных детей".

"А платить за частную школу кто будет, Пушкин?", - опять вскипела Инес.

"А тут про это написано", - сказала я кротко, надеясь, что раз надо платить, опасность моего изгнания из дому миновала:

"Однако, понимая, что госпожа Гофман не располагает достаточными средствами для оплаты частной школы, комиссия предлагает свою помощь в ходатайстве перед финансовым отделом министерства о предоставлении ей для этой цели долгосрочной беспроцентной ссуды".

В серце моем пылало ликование: Инес всегда утверждала, что ссуды - это хитрая петля, в которую добровольно лезут только идиоты и самоубийцы. А раз она ни то, и ни другое, вряд ли она станет лезть в петлю, даже ради того, чтобы от меня избавиться!

Я радовалась рано - Инес полезла в петлю и взяла ссуду, только бы поскорее спровадить меня с глаз долой. Она так спешила, что даже не дождалась конца семестра, и я пулей вылетела из дому, чтобы приземлиться без парашюта в коллективе несносных одаренных детей, родители которых не сумели найти другого способа от них избавиться.

Когда настал день моего отъезда в интернат, Юджин хотел поехать с нами - чтобы мы выглядели как семья. Но Инес встала на дыбы - накаких сопровождающих, это наше с ней личное дело, и мы должны обсудить его между четырех глаз. Не знаю, откуда она выкопала этот тупой перевод ивритского выражения, обозначающего разговор с глазу на глаз, но именно так она заявила и выпустила когти.

При виде когтей Юджин поморщился, но настаивать не стал, - личное, так личное, езжайте без меня. Тем более, что частная школа - не интернат для преступных детей, она прислала за мной не наряд полиции, а хорошенький красненький миниавтобус.

Не стоит вспоминать, о чем мы с Инес говорили между четырех глаз, потому что вспоминать противно - она всю дорогу выпытывала у меня, как я умудрилась произвести такое потрясающее впечатление на комиссию. Но я не хотела раскрывать ей свои секреты, а хотела наказать ее за то, что она выперла меня из своей жизни, и даже Юджину заткнула рот, когда он пытался за меня заступиться. Под конец она мне так надоела, что я набралась смелости и соврала ей, будто председатель комиссии, пожилой бородатый дяденька, влюбился в меня по уши с первого взгляда и протянул мне руку помощи.

Самое удивительное, что она мне тут же поверила и ужасно огорчилась. Мне стало страшно смешно и я уже хотела было взять свои слова обратно, но тут она захлюпала носом и заплакала. От удивления мне на минуточку стало ее жалко - за то, что она у меня такая неудачливая, а я у нее такая ловкая и умелая. Но до меня тут же дошло, что жалеть нужно не ее, а меня, за то, что она такая жестокая и бессердечная, а я такая беспомощная и безответная.

От жалости к себе у меня тоже слезы навернулись на глаза, и мы остальную дорогу проехали молча, только носами хлюпали. Когда мы проехали через парк в Зихрон Якове и, поднявшись в гору, подкатили к белому зданию школы, она вдруг обняла меня и потерлась щекой о мою щеку:

"Ты прости меня, Светка, но сейчас решается вопрос моей жизни. Как только все уладится, я возьму тебя обратно домой!".

Как же, так я ей и поверила - возьмет она меня обратно, жди и надейся! Я и не надеялась, а осталась в налаживать отношения с коллективом одаренных детей, что оказалось гораздо трудней, чем ссориться и мириться с коллективом обыкновенных.

Каждый из них воображал, что он гений, - кто в поэзии, кто в музыке, кто просто так, во всем. К таким причислили и меня, потому что еще не определили, чем же таким особенным я одарена. Педагоги поместили меня в группу неопределенных, и начали терзать, отыскивая мою отправную точку, как они ее называли.

Прошло уже три недели с тех пор, как меня привез красный миниавтобус, а отправная точка все никак не находилась. Но поскольку за меня было заплачено, меня все равно держали в школе даже без этой неуловимой точки, кормили, поили и возили на экскурсии.

Спала я в комнате еще с четырьмя девочками в женском крыле школы, но это было не так уж страшно, потому что меня раньше каждое лето отправляли в летний лагерь, и я привыкла спать в коллективе. Правда, в коллективе одаренных девчонок было менее уютно, тем более, что у троих, или у трех - забыла спросить Габи, как правильно, - из четверьох отправную точку уже обнаружили, и они очень заносились перед нами двумя, у которых ее еще не нашли.

Но я не очень огорчалась, потому что мальчишки из мужского крыла быстро нашли во мне отправную точку, только наверно не ту, которую искали педагоги. Но какая бы эта точка ни была, со второго дня после моего приезда кто-нибудь из мальчишек обязательно поджидал меня после уроков возле столовой и предлагал поиграть в теннис или прогуляться по парку.

Девчонки из моей комнаты были очень этим недовольны, и все время старались сказать мне какую-нибудь гадость, а иногда даже ущипнуть или придавить пальцы дверью. Но я и к этому привыкла - так было и в летнем лагере, и в школе, стоило ли огорчаться из-за каких-то глупых девчонок, пусть даже с десятью отправными точками вместо одной, главной?

Тем более, что мне и без них было от чего огорчаться. Ведь я осталась одна на всем белом свете - меня выбросили в эту школу, как котенка, и забыли. За две недели меня ни разу не взяли домой на субботу - в первую неделю, освободившись наконец от меня, Инес с Юджином умчались в Эйлат, во вторую именно в субботу Инес заболела гриппом и запретила мне приезжать, якобы, чтоб не заразиться. Когда я заплакала в трубку, Юджин вызвался меня навестить, но она не позволила. Мне показалось, что Юджин на нее за это рассердился, а может, мне просто приятно было так думать.

Кроме меня в ту субботу в школе осталось еще несколько неудачников, которые никому не были нужны. Двое мальчишек из младшей группы, нисколько не огорчаясь, весело побежали с ракетками на теннисный корт, а я побрела к воротам, сама не знаю, зачем, - ведь я знала, что никто ко мне не приедет.

Я битый час торчала у ворот, прислонясь к каменному столбику, и смотрела вниз, на пустую дорогу, по которой никто не ехал ни к нам, ни от нас - когда наступает суббота, жизнь вокруг замирает. Вдруг кто-то провел пальцами по моей шее под волосами - я вздрогнула и обернулась. За моей спиной стояла Нетта - воображала из старшего класса, с которой я за эти две недели и словом не перемолвилась - она считалась тут очень одаренной и слишком задирала нос, чтобы снизойти до разговоров с такой букашкой, как я.

Но сейчас она вся светилась приветливой улыбкой - от золотистой макушки до носков белых кросовок:

"Скучаешь? - спросила она, как будто это было не ясно без слов. - А почему тебя не захотели взять домой на субботу?".

Я бы могла объяснить, что моя мать заболела гриппом и боялась меня заразить, но лживые слова застряли у меня в горле. Чтобы их проглотить, я глубоко вдохнула и выпалила:

"А тебя почему?"

Вместо того, чтобы рассердиться, Нетта невесело засмеялась:

"Понятно! Значит, твоим, как и моим, без тебя лучше!".

Но заметив, что мои глаза наполняются слезами, она схватила меня за плечи и встряхнула:

"Только не реви! Ты должна научиться обходиться без них! Пойдем ко мне, я тебя утешу".

И зашагала в сторону спален. Я послушно поплелась за ней - все-таки это было лучше, чем смотреть весь вечер на пустую дорогу, по которой никто за мной не ехал.

Мы вошли в ее комнату - там было всего три кровати, на столе цветы, и вообще гораздо нарядней, чем у меня, ведь Нетта была на два класса старше. Я нерешительно остановилась в дверях, а она плюхнулась прямо на покрывало и поманила меня к себе:

"Иди сюда, не бойся".

Я подошла и посмотрела на нее сверху - она лежала, закинув руки за голову и загадочно улыбалась. Вдруг она быстрым движением ног захватила меня, как клещами, и опрокинула на себя. Я не успела даже вскрикнуть, как она прижала меня к себе и начала елозить ладонями вверх и вниз по моей спине:

"Ах, какая приятная гладкая спинка! - приговаривала она, утыкаясь горячим ртом в мою шею под подбородком. - Ты очень хорошенькая девочка, Ора, я давно мечтаю с тобой поваляться!".

А я-то думала, что она меня вовсе не замечает! Руки у нее были сильные и ловкие, она незаметным проворным толчком повалила меня на бок рядом с собой и стала гладить мои колени, с каждым оборотом пальцев поднимаясь все выше по ноге. Это было приятно и немного щекотно.

"Что ты лежишь, как бревно? - прошептала она, прижимаясь щекой к моей щеке. - Ты погладь меня тоже".

Она схватила мою руку, сунула между своих коленок, горячих и гладких, и застонала:

"Вот так, пальцами шевели, пальцами! Еще! Ах, еще! Вот так, выше, еще выше, а теперь расправь ладошку и положи вот сюда".

Я прижала ладонь к горячему и влажному, спрятанному у нее под трусиками, и где-то под ложечкой у меня стало тоже горячо и влажно. Ее рука обхватила мою попку и стала пробираться ко мне под трусики, и мы, прижимаясь друг к другу, закачались в лад, как будто танцуя, но вдруг противный громкий крик ворвался в наш увлекательный танец:

"Нетта, ты опять за свое! Я предупреждаю тебя в последний раз!".

Нетта ничуть не смутилась. Она тихонько отодвинула меня на край кровати и промурлыкала:

"Хочешь к нам присоединиться, Гила? Чем еще стоит тут заняться в субботний вечер, когда все разъехались и автобусы не ходят?".

Незнакомая толстенькая дежурная задохнулась от возмущения:

"Ты! Ты! Наглая! Я доложу!",

Нетта пожала плечами:

"Хоть сто раз докладывай, меня отсюда не заберут! Зачем я им дома?".

Дежурная не нашла, что ответить, она схватила меня за руку и потащила вон из комнаты:

"Ты что, новенькая? Тебя, я вижу, никто не предупредил насчет этой мерзкой Нетты. А ведь из-за нее уже кое-кого из школы отчислили. Их отчислили, а ей хоть бы хны: у ее родителей денег полно, вот они и готовы сколько угодно платить, только бы держать ее подальше от дома. Они и на субботу стараются ее домой не брать".

Тут до нее дошло, что то же самое можно сказать и про меня:

"А твои почему тебя на субботу оставили в школе?".

"А ты у них спроси!", - огрызнулась я, потому что не смогла придумать ничего лучше.

"А я и спрошу! Пойдем сейчас ко мне в кабинет и спросим!".

У себя в кабинете Гила долго читала, что написано обо мне в компьютере. Закончив чтение, задумалась, и звонить к нам не стала, а пробормотала совсем как лысый бородач из комиссии: "Да, настоящая драма! Я теперь ни на минуту не могу с тобой расстаться, ведь едва ты останешься одна, к тебе опять заявится Нетта. Уж раз она на тебя глаз положила, она от тебя не отлипнет. Что же мне с тобой делать, Ора? Тебе только не хватало, чтобы из-за ее штучек тебя отчислили и отправили в интернат для трудно исправимых!".

Наконец, она поднялась и опять потащила меня за руку:

"Идем в столовую, поможешь мне приготовить все для зажигания субботних свечей".

К ужину нас собралось всего пятеро, Нетта хотела сесть рядом со мной, но Гила ей не позволила. Тогда она села напротив меня и принялась трогать меня под столом босой ногой - она нарочно пришла в столовую в тапочках, которые тут же скинула и осталась босиком. Я сидела тихо, боясь шелохнуться - а вдруг Гила заметит и меня отчислят?

Потом мы посмотрели по видео фильм про детский оркестр - все дети, и черные, и белые, были очень хорошие, они играли на скрипках и заботились друг о друге. В самый трогательный момент, когда черная девочка спасла белую во время грозы, Нетта громко спросила:

"Интересно, они трахаются или нет?"

Мальчики загоготали, а Гила сказала:

"Ну как тебе не надоест, Нетта?".

После фильма нас отправили спать - все разошлись по своим спальням сами по себе, а меня повела за руку Гила:

"Я буду спать в твоей комнате, - объявила она. - Для твоей же пользы!".

"Берегись! - крикнула Нетта. - Она ночью влезет к тебе в постель!".

По-моему, она сказала это просто так, чтобы подразнить бедную Гилу, которая ничего не могла ей сделать. Наутро за завтраком, когда Гила пошла за кофейником, Нетта перегнулась через стол и спросила шепотом:

"Ора, ты меня любишь?".

Глаза у ее при этом были несчастные, и я не знала, что ответить, ведь мы с ней не успели перекинуться даже парой слов. После завтрака Гила объявила, что она сегодня сделает исключение и позволит нам поплавать в бассейне. Хотя по субботам нет спасателя, без которого плавать в бассейне нельзя, она, Гила, сама будет за нами следить, потому что когда-то она кончала курсы спасателей и у нее есть диплом.

"Врет! - шепнула мне Нетта, когда мы надевали купальники, - никакого диплома у нее нет. Просто она не знает, что с нами целый день делать".

Мне было все равно, есть у Гилы диплом или нет, и хоть было еще довольно прохладно, я с удовольствием прыгнула в мерцающую голубую глубину, а когда вынырнула, заметила знакомую фигуру, стоящую на бортике у края воды. Хоть фигура была знакомая, я не сразу узнала своего школьного друга Илана, о котором за это время вообще забыла.

Он весь был потный и пыльный - ведь автобусы не ходили, и он всю дорогу в гору от шоссе прошел пешком, а это изрядно далеко. Я выскочила из воды с радостным криком и поцеловала его. Нетта тут же подплыла к бортику сильными взмахами, сердито дернула меня за ногу и прошипела:

"Это еще кто такой?".

Я отмахнулась от нее, но она не отставала - она так сильно потянула меня за лодыжку, что Илан с трудом удержал меня и еле-еле удержался сам.

"Кто он такой?" - повторяла она, пока я не ответила, что это Илан, мой друг.

"Так у тебя есть друг? Почему ты мне не сказала?".

"Ты ведь не спрашивала".

"Ладно, это неважно. У меня в Иерусалиме тоже есть друг, это мне не мешает".

Илану этот разговор надоел и он оттащил меня подальше от бассейна:

"Что она от тебя хочет?".

"Она хочет, чтобы я с ней дружила", - неохотно пояснила я и побежала переодеваться: все-таки весна только началась и я вся издрожалась в мокром купальнике. Илан попытался было пойти за мной, но я ему не позволила - в нашей школе мальчишкам нельзя входить в спальни девчонок, и я боялась, что из-за него меня отчислят и отправят в интернат для трудно исправимых.

Илан обиделся - он так долго ко мне добирался, сначала на попутных машинах, потом много километров пешком, и хотел за это, чтобы я доказала ему свою любовь. Мы пошли в парк, держась за ручки, но я все время чувствовала, что за мной кто-то следит. Когда мы вошли в кипарисовую аллею, я обернулась и в окне второго этажа увидела Нетту - она свесилась вниз и смотрела мне вслед большими грустными глазами.

"Куда ты смотришь? - сердито сказал Илан. - Или ты не рада, что я приехал?".

"Ну что ты! Конечно, я очень рада", - соврала я, чтобы его не огорчать, хотя уже устала от того, что все они добивались моей любви. А я никого, никого не любила! Когда-то раньше, очень давно, я любила маму, пока она не стала Инес и не начала придираться ко мне из-за каждого пустяка. Потом, ненадолго, мне показалось, что я полюбила Юджина, но он меня предал и позволил Инес выставить меня из дому. После этого сердце у меня очерствело и я уже никого не могу любить.

Но я не стала показывать свои чувства Илану а, наоборот, притворилась, что мне с ним очень хорошо. Как только здание школы скрылось за поворотом аллеи, он прижал меня к дереву и стал ползать по мне руками и губами.

"Ора! Ора! - шептал он, балдея. - Я так по тебе скучаю, я не сплю по ночам и все думаю о тебе. А ты обо мне думаешь хоть иногда?".

"Иногда думаю, - мне не хотелось врать совсем бессовестно. - Хотя мне здесь думать некогда, мне очень трудно привыкнуть к этой новой жизни",

"А ты думай обо мне чаще, и тебе будет легче", - посоветовал Илан, понятия не имея, какие у меня здесь проблемы. Тем более, что у него возникли свои проблемы, и он стал тыкать меня в живот чем-то твердым и толкать меня к скамейке, чтобы я на нее легла. Я не стала сопротивляться, несмотря на то, что скамейка была составлена из узких планок, которые все враз впились мне в спину, а он навалился на меня сверху и стал расстегивать молнию на джинсах.

Я бы еще могла его оттолкнуть, но мне было его жалко - ведь он прошел такой длинный путь ради меня. Поэтому я раздвинула ноги и позволила ему делать со мной все, что он хотел. И напрасно позволила - меня вдруг пронзила ужасная боль, такая ужасная, что я громко вскрикнула и упала со скамейки, ударившись затылком о край дорожки. Я думала, Илан испугается и бросится меня поднимать, но он остался сидеть на скамейке с закрытыми глазами, прислонясь спиной к спинке. Мне на минуту даже показалось, что он умер.

Однако посидев неподвижно целую вечность, он открыл глаза, застегнул молнию и сказал:

"Вот теперь я верю, что ты меня любишь".


6.


Когда начали ходить автобусы, Илан уехал домой, Гила уехала с ним, зато вернулись другие ребята, и началась обычная школьная жизнь. Педагоги опять принялись безрезультатно искать мою отправную точку, мальчишки из старших классов опять стали приглашать меня прогуляться с ними по парку, а соседки по комнате стали ко мне добрей.

На соседок мне было наплевать, гулять с мальчишками в парке я опасалась после приключения с Иланом, и единственное, что меня интересовало, возмет ли Инес наконец меня домой на субботу. Тем более, что Нетта все ходила вокруг меня кругами, но никак не могла застигнуть меня в одиночестве и только намекала, как страстно она ждет субботы.

Так продолжалось до вторника, а во вторник вечером все полетело кувырком. Во время ужина кто-то крикнул из в коридора:

"Ора!Выйди! К тебе приехали!".

Я бы подумала, что это не ко мне, но у нас в школе другой Оры, кроме меня, нет. Тут как раз принесли клубнику со сливками, которую я очень люблю, но делать было нечего - в полном обалдении я оставила недоеденную клубнику и поплелась к выходу, удивляясь, кто бы это мог быть.

В вестибюле навстречу мне шагнула Инес, вся какая-то встрепанная и незнакомая. "Что могло случиться?", - пронеслось у меня в голове, пока глаз отметил, что в кресле у двери сидит Габи, а с ней темноволосый пожилой господин, из тех, кого нельзя назвать просто мужчина или мужик, как любит называть мужчин Габи. Инес клюнула меня в щеку и сообщила невпопад:

"Как ты изменилась, Светка! Повзрослела и погрустнела!"

"Ем сли месяцами ко мне не приезжать, так следующий раз ты меня не узнаешь", - огрызнулась я, все больше пугаясь. Что-то явно случилось, может быть, с Юджином?

"А у нас сюрприз! - продолжала Инес скороговоркой. - Представляешь, Дунский тайком от всех сдал на права и купил машину!".

Габи заулыбалась, а пожилой господин, сверкнув очками, наклонил голову, и тут до меня дошло, что это и есть тот самый несносный Дунский.

"Вот мы и решили к тебе прикатить, раз есть на чем!", - тараторила Инес, явно что-то не договаривая.

"А где Юджин?" - прямо спросила я, не для того, чтобы заедаться, а чтобы получить ответ.

"При чем тут Юджин? - досадливо поморщилась Инес. - Он сейчас в Упсале, помогает директриссе музея приготовить выставку русского авангарда. Там полно работы, ты же знаешь, - афиши, каталоги, проспекты, - и никто, кроме Юджина, не умеет там сделать это правильно и быстро".

Ага, значит, она воспользовалась тем, что Юджин уехал, и прикатила проведать любимую дочь без него! Очень похвально!

"Я приехала попрощаться, мы с Габи тоже завтра улетаем в Упсалу - мы приглашены выступить с нашей программой на открытии выставки".

Сердце у меня оборвалось - значит и эту субботу мне придется торчать в школе, спасаясь от Неттиной любви.

"А когда вы вернетесь?".

Тут подскочила Габи и включилась в разговор, она всегда на подхвате, когда надо помочь Инес:

"Через десять дней. Раз уж мы все равно летим в Швецию, нам организовали еще несколько концертов в других городах".

"А я?" - вырвалось у меня очень глупо.

"А ты останешься в школе. Тебе ведь нравится здесь, ты сама говорила".

"Нравится, не нравится, но сидеть здесь безвылазно каждую субботу сил никаких нет",

"Какие для этого нужны силы? Тебя кормят, учат, развлекают, возят на экскурсии - чего тебе еще надо?".

Я бы хотела сказать - любви, но сдержалась - когда любви нет, что ни говори, ничего не поможет. А Габи тем временем вытащила из сумки большую коробку, и стала, как фокусник, вытаскивать оттуда разноцветные пакеты:

"Мы тут привезли тебе всякой всячины - новые кроссовки Рибок, шикарный купальный костюм, твои любимые конфеты и две книжки, одну по-русски, одну на иврите".

"Так что не огорчайся - бегай в кроссовках, плавай в купальнике, а потом читай книги и заедай конфетами. Чем не райская жизнь?", - подхватила Инес и виновато заглянула мне глаза.

Они еще немножко пошумели и заторопились уезжать - им ведь надо было собираться в дорогу, и не понятно, как быть: ни теплых пальто, ни теплых шапок у них нет, а в Швеции холод собачий. Приглашение пришло неожиданно, его, конечно, Юджин устроил, а времени подготовиться уже нет, так что им надо срочно мчаться домой паковать чемоданы. И они умчались, оставив меня наслаждаться моей райской жизнью, хотя наслаждаться уже было нечем - за время их визита какой-то подонок успел доесть мою недоеденную клубнику и даже блюдца, чтобы вылизать сок, не оставил.

Перед сном Нетта поймала меня по лестнице и зажала в угол:

"Это твои предки приезжали, да?".

"Ну да. Мамаша и ее друзья".

"Вот и прекрасно! Значит, тебя на субботу опять оставят тут!".

"С чего ты взяла?",

"Поверь моему опыту: если посреди недели приезжают проведать, значит, на субботу не возьмут. Для того и приезжают. Это называется комплекс вины, мы его проходили на уроке психологии".

Насчет комплекса вины она была права, я сама это заметила, и насчет субботы тоже - они сами сказали.

"Ну и чудно! - Нетта небольно ущипнула меня за попку. - На этот раз дежурит физкультурник, он пойдет играть с мальчишками в футбол, и никто нам не помешает".

Пол-ночи я прокрутилась без сна, представляя себе, как Нетта затащит меня к себе и мы снова будем гладить друг друга и качаться в танце. С одной стороны это будет приятно и интересно, а с другой, страшно - что со мной станет, если нас поймают?

Но ничего такого не случилось, потому что в пятницу вся моя прошлая жизнь пошла кошке под хвост и началась новая, больше похожая на кино, чем на жизнь. Сразу после уроков в коридоре началась веселая чехарда - все, кто ехал на субботу домой бегали взад-вперед, готовясь к отъезду, а мы, бедные изгои - Габи поставила бы мне сто баллов за то, что я знаю такое взрослое слово! - стояли жалкой кучкой в углу и делали вид, будто нам вовсе не завидно.

Вдруг кто-то подкрался сзади и закрыл мне глаза руками. Я решила, что это Нетта, не в силах дождаться отъезда счастливцев, уже пошла на меня в атаку,- ее в ту минуту как раз не было с нами в коридоре. Я ловко пнула ее пяткой, и, не оборачиваясь, сказала "отстань!". Но она не отставала, а продолжала прижимать ладони к моим векам. В какой-то миг мне показалось, что ладони у нее слишком большие и теплые, но я не успела это осознать, потому что невидимые руки отпустили мои глаза и слегка приподняли меня в воздух.

Конечно, мне это приснилось - передо мной стоял Юджин, а я точно знала, что он в Упсале, готовится к открытию выставки. Или открытие уже было вчера? Я не могла вспомнить точно, но в любом случае он точно не мог оказаться здесь. Поэтому я слегка от него попятилась и закрыла глаза, вообразив, что, когда я их открою, Юджина рядом со мной уже не будет.

"Светка! - сказал призрак Юджина, - что с тобой? Ты меня не узнаешь?".

Голос у него был совсем как у Юджина, и я осторожно посмотрела на него сквозь ресницы, а потом протянула руку и пощупала - все-таки это был он, живой и точно такой, каким я его помнила.

"Беги к себе и быстро собери свои вещи, нам надо очень спешить, чтобы не опоздать на самолет", - сказал он, и я снова подумала, что мне это снится: неужели они решили взять меня с собой в Швецию?

"А куда мы полетим?" - все-таки не удержалась я, но он подтолкнул меня в спину и крикнул:

"Не трать время попусту! Беги за вещами! А я пока поговорю с дежурным".

Когда я выскочила в вестибюль с рюкзаком, все уже было обговорено - дежурный физкультурник был счастлив, что ему не придется присматривать за мной, не проявившей никаких способностей к спорту. Во дворе нас ожидала серебристая машина:

"Ты тоже купил машину, как Дунский?"

"Нет, я взял ее напрокат. Помчались!".

"Только скажи - куда?".


"Садись, я тебе по дороге расскажу".

Если бы Габи услышала историю, которую Юджин рассказал мне по дороге, она бы спросила, не дурит ли он меня. Случилось ужасное - на него наехали ребята из той американской мафии, которую он подвел, доказав, что белые иконы коллекции, представленной им в Чотокве, были поддельные. Они бы оставили его в покое, если бы он не связался с Эли, потому что Эли работает с другой мафией, конкурентной, которая борется с американской за рынок русского искусства.

"А без мафии никак нельзя?" - удивилась я.

"Без мафии на этом рынке задушат до рождения, - вздохнул Юджин. - Там бродят огромные деньги".

"А как они наехали, те - американские?".

"Они потребовали, чтобы я ушел от Эли к ним, а в случае непослушания пригрозили расправиться с моей семьей",

"Как с певицей Зарой?" - прошептала я, хоть в машине никого кроме нас не было.

"Как с певицей Зарой, - тоже шопотом согласился Юджин. - Теперь ты понимаешь, почему я бросил все и примчался за тобой?".

"Жаль. А я-то, дурочка, вообразила, что ты примчался, потому что по мне соскучился",

"А ты по мне соскучилась?".

"Нисколько. Я тебе изменяла с Иланом, и еще с одной особой...нет, я тебе не стану рассказывать, потому что тебе все равно".

"Мне совсем не все равно. С чего ты это взяла?".

"С того, что ты меня даже не поцеловал".

Я сама не знаю, как из меня это выскочило, но он тут же отъехал на обочину и затормозил.

"Иди ко мне, я тебя поцелую".

Я придвинулась к нему и он изготовился мазнуть меня по щечке нежным отеческим поцелуем. Но я вспомнила, как он поцеловал меня в сиреневом туннеле, и мне захотелось наказать Инес за все обиды разом - за то, что она выперла меня из дому, за то, что она не пустила его навестить меня в прошлую субботу, а главное, за то, что она меня больше не любит.

Тогда я обхватила его шею обеими руками и впилась ему в губы так жадно, как учил меня Илан. Бедный Юджин! Он не шарахнулся от меня, потому что мы сидели в машине и шарахаться было некуда, он только весь напрягся и постарался высвободиться. Но я чувствовала, что у него началась та особенная дрожь, какая была у Илана в парке. Отодвинуться он не мог, он был пристегнут к сиденью ремнем безопасности, но я свой ремень успела расстегнуть и потому смогла навалиться на него всей тяжестью. Он все-таки умудрился оторваться от меня, и очень кстати - прямо перед носом нашей машины неожиданно вырос полицейский мотоцикл. Юджин проворно открыл окно, в которое уже заглядывала полицейская голова:

"Вы давно тут стоите?". - поинтересовалась она.

Юджин залопотал что-то невразумительное на своем чудовищном иврите, и тогда я, изрядно струхнув, что нас сейчас задержат, решила вмешаться в разговор:

"Минуты две, не больше. Что-то случилось?".

"Вы не заметили, тут красный джип не проезжал?".

"Как же, конечно заметили! - крикнула я. - Только что проскочил мимо и свернул вон там, на перекрестке".

"Спасибо!", - полицейский козырнул, вскочил на мотоцикл и был таков.

"Ты действительно видела красный джип?" - полюбопытствовал Юджин, трогаясь с места.

"Конечно, нет! Я просто хотела поскорее его сплавить!".

"Ну ты даешь, Светка! Даже полиции не боишься".

Мы немного помолчали и я решила его подразнить:

"Вот бы мама взбесилась, если бы узнала, что мы с тобой любовники!".

Наверно, это было уже слишком, потому что мы чуть не разбились, так он крутанул руль, услышав мои слова:

"Что ты мелешь! Попридержи немного язык!".

"Попридержу, если ты угостишь меня мороженым! Видишь, вон в том кафе?".

"Но мы же опаздываем на самолет!".

Я потерлась щекой о его плечо:

"Вправду опаздываем или несколько минут еще есть?". Он тут же сдался:

"Ну разве что несколько минут, только поторопись".

Мороженое он заказал мне что надо: целую вазочку шариков разных сортов, политых розовым сиропом и посыпанных толчеными орешками, - Инес никогда мне столько не покупала, деньги экономила. Пока я наслаждалась этой роскошью, Юджин сидел рядом и заглядывал мне в рот. Мне стало его жалко, и я протянула ему ложку с одним шариком, но он отказался. Оказалось, он терпеть не может мороженое, ему просто приятно смотреть, как я его пожираю.

Дальше мы помчались, как угорелые, и я несколько раз отметила, что он превышает скорость, а он отметил, что на мороженое ушло слишком много времени. Но в конце концов, мы успели к отлету нашего самолета и наспех сдали чемоданы - их у Юджина оказалось два, один с моими вещами, один с его. Я очень удивилась, что у меня так много вещей, но он объяснил, что в Европе еще холодно и ему пришлось купить для меня дубленку и теплые ботинки.

После чемоданов нам пришлось пройти паспортный контроль, - Юджин положил на конторку перед девушкой свой паспорт и мой. Я опять удивилась, откуда у него мой паспорт, но он сказал, что перед тем, как ехать за мной в школу, успел заскочить за ним домой. Вот молодец - я об этом даже и не подумала!

"А мама знает, что ты меня к ней везешь?" - спросила я, когда мы пристегнулись и самолет закружил над тель-авивским пляжем. Юджин пожал плечами:

"Разумеется, знает".

Что-то в выражении его лица мне не понравилось, и я уточнила:

"Знает и не возражает?".

"Как она может возражать, если твоей жизни грозит опасность?".

"Еще как может!".

Я представила себе ее лицо, когда она меня увидит, и по спине у меня пробежал холодок:

"Она будет встречать нас в аэропорту?".

Юджин покосился в мою сторону и обнял меня за плечи:

"Разве ты не заметила, куда мы летим?".

"А куда мы летим?", - в суете отлета я как-то не обратила на это внимания.

"Мы летим в Берлин".

"Но Берлин же не в Швеции?", - протянула я не очень уверенно, у меня с географией всегда были проблемы.

"Берлин в Германии. Неужто вы это в школе не проходили?".

"Мало ли что мы в школе проходили? Не могу же я все помнить!".

Тут стюардесса принесла обед, и нужно было срочно решать, хочу я курицу или мясо, так что я отвлеклась, и только после обеда спросила:

"А зачем мы летим в Берлин?".

"Я же тебе объяснял - нам нужно замести следы. Не дай Бог эти ребята пронюхают, что мы удрали в Швецию! Вот мы и сбиваем их со следа".

Сбивать со следа ребят из мафии - это было здорово! Это было даже почище, чем хранить секрет про мафию нищих!

"А почему именно в Берлин?".

"Ни почему. Просто летим туда, куда удалось схватить билеты в последний момент".

"А куда мы полетим из Берлина?".

"Это станет ясно на месте. Мы прилетим, снимем номер в отеле и разведаем обстановку".

Ночевать в отеле - это да! И все же мысль об Инес не давала мне покоя:

"А мама знает, что мы сегодня не прилетим в Швецию?".

"Я в подробности ее не посвящал, не хотел пугать понапрасну. Она знает, что мы должны прилететь, но не знает, когда и куда".

Отель оказался сверхшикарный - сплошной мрамор, стекло и зеркала. В зеркалах отражаются нарядные дамы в длинных меховых шубах и я в своей новой прикольной дубленке. Дубленка - отпад: замша светлая-светлая, а воротник и отвороты из шикарного коричневого меха. Я как глянула на себя во все эти зеркала, глазам своим не поверила - неужели это я?

Юджин усадил меня в кресло и помчался к конторке организовывать нам подходящий номер. Он так долго топтался там, обсуждая что-то с седым господином в черном пиджаке, что я от нечего делать завела дружбу с лежащим рядом пятнистым догом, который сходу в меня влюбился и стал облизывать мне лицо и руки длинным лиловым языком. Когда Юджин вернулся с ключом в руке и повел меня к лифту, дог громко зарыдал и попытался пойти за нами. Его хозяйка, древняя старуха в фиолетовой шляпе, его, конечно, с нами не пустила, а Юджин засмеялся:

"Что, уже успела обольстить бедного пса?".

Все стены в лифте были зеркальные и во всех отражалась я в своей офигенной светлой дубленке - это было зрелище! Мы вывалились из лифта на каком-то бесконечном этаже, и пошли по пушистому красному ковру, а высокий негр покатил за нами тележку с чемоданами, - хоть зеркал в коридоре не было, но я думаю, это тоже было зрелище.

Наконец, мы вошли в номер - ничего особенного, не то, что наша квартирка в Чотокве, но тоже не хило: двуспальная кровать, зеркало, двуспальная кровать в зеркале, зеркальная дверь стенного шкафа, такая же дверь в ванную, чернильно-синее окно, отраженная в нем кровать, два кресла, два ночных столика и между ними одна двуспальная кровать с бархатистым покрывалом пурпурного цвета. Я грохнулась на кровать и спросила:

"Мы что - будем спать в одной кровати?".

"Не волнуйся, дорогая. Я попросил у них добавочную раскладушку. Но у них пока нет".

Я уставилась на него, не веря своим ушам:

"Ты что, с ума сошел, дорогой? Когда дорогая мама узнает, она с тобой, дорогим, разведется, а меня, дорогую, задушит".

Он притворился, что не понимает, в чем дело, и сел рядом со мной:

"Послушай, в чисто практичском смысле я твой отец. И очень к тебе привязан. Боюсь, что в тех обстоятельствах, в каких мы оказались, нам придется пока спать в одной комнате".

"И в одной кровати?" - уточнила я, и направилась в ванную, но перепутала двери и вошла в зеркальный стенной шкаф. Ванную я все-таки нашла и даже помыла руки - там в розовой вазочке подавали очень миленькую мыльную розочку. А когда вышла к Юджину, сразу прервала его телячьи нежности, заявив, что пора жрать. Он поморщился от моей грубости, но стерпел и мы опять покатились вниз в зеркальном лифте. Мне показалось, что он смотрел на мое отражение в зеркале, облизываясь, как тот пятнистый дог с лиловым языком.

Ужин был как ужин, ничего особенного, но стоил он целое состояние - Юджин платил карточкой, но я заметила что число в счете было трехзначное.

"Скажи, дорогой, одобрила бы дорогая мама такое дорогое расточительство?" - поддразнила я его, с трудом доедая огромный кусок вишневого торта.

"Что ты сегодня заладила этих дорогих, Светка?"

"Ты первый начал, когда назвал меня дорогая".

"Да я не всерьез, просто так ляпнул, - вспомнил одну книжку, которую еще ты не читала".

Не знаю, что на меня нашло:

"Это какую книжку? Уж не однобокую ли Лолиту?".

В этот момент на лицо Юджина стоило посмотреть - вот это было зрелище! Зрелище всего на один миг, - он тут же овладел собой и захохотал, по-моему, притворно:

"Какая Лолита? Однобокая? Откуда ты ее выкопала?".

Я могла бы сказать, откуда - от Габи или от библиотекарши, но тогда получилось бы скучно:

"В воздухе носится, в воздухе!" - пропела я и поплыла к лифту. Или, может, мне показалось, что поплыла, потому что ноги у меня подкосились, и я бы шлепнулась на сверкающий ресторанный паркет, если бы Юджин не поймал меня в последнюю минуту.

"Иди-ка скорей спать, однобокая. Я надеюсь, за это время нам принесли раскладушку".

Никакой раскладушки нам, конечно, не принсли, и мне почему-то показалось спросонья, что Юджина это не очень удивило. Во всяком случае, не слишком огорчило. Что-то в нем было такое, что напомнило мне Илана в тот день в парке. Я села на край кровати и поманила его пальцем:

"Наклонись, я тебе расскажу одну страшную тайну. Только пообещай, что ты маме ни слова...".

Но он не захотел меня слушать:

"Завтра расскажешь, а сейчас ложись. Я выйду, а ты раздевайся. Даю тебе десять минут".

И он на полной скорости выскочил из номера, будто именно сейчас обнаружил, что за ним гонится мафия подделывателей картин. Не знаю, вернулся он через десять минут или нет, потому что я кое-как напялила ночную сорочку и провалилась в тартарары.

Меня разбудил страшный сон. Габи подняла бы меня насмех за такое выражение, потому что сон - это то, чем спят, а не то, чем будят. Но мой сон был такой страшный, что я не могла спать его дольше. Мне снилось, что я опять упала в озеро Чотоква и меня засасывает липкая грязь, из которой я не могу выбраться, а вокруг меня шуршат и шевелятся водоросли. Они то протягивают ко мне свои щупальца, то отдергивают, их пальцы бегают по мне, как клавиши по роялю, коснутся и отскочат, коснутся и отскочат.

Я приготовилась умереть, открыла глаза на прощанье и поняла, что это был сон. Вокруг было темно и тихо. Я приподнялась на локте и постаралась сообразить, где я нахожусь. Кровать подо мной была широкая, значит, я не в школе, но в кровати я была не одна - совсем рядом кто-то тихо сопел. Сопел, но не спал - недаром я прожила много времени в детском коллективе, чтобы уметь отличать сопение спящего от сопения притворщика. Чтобы не пугаться, я пошарила рукой в той стороне, откуда доносилось сопение притворщика, и нащупала чью-то кудрявую голову. Только чью, чью, чью?

И вдруг разом все выстроилось в ряд - Юджин, мафия, самолет, Берлин, отель, кровать под пурпурным покрывалом и раскладушка, которую не принесли. Значит, это Юджин лежит совсем близко, но не спит, а притворяется. Уж не он ли бегал по мне щупальцами, пока я спала? Я вспомнила, как он облизывался, глядя на мое отражение в зеркале, пока мы спускались в лифте в ресторан, и решила проверить, он или не он.

Я затихла и принялась ровно дышать, как дышит спящий, - ожидая, что он станет делать, когда поверит, будто я сплю. Он шевельнулся и начал потихоньку скользить по простыне по направлению ко мне - кровать слегка прогибалась под его тяжестью, и одеяло стало сползать с моей спины.

Пока я обдумывала, поправлять одеяло или нет, кто-то в соседнем номере оглушительно громко спустил воду в уборной. От рева и клокотания воды в трубах и мертвый мог бы проснуться, тогда я для правдоподобия разыграла ночной кошмар. Я вскочила и, дико озираясь, забормотала какую-то чушь о липком иле на дне озера и о жадных водорослях, оплетающих мне ноги. После чего рухнула на постель и изобразила погружение в глубокий сон.

Испуганный этим отчаянным поступком Юджин замер и перестал дышать. Сообразив, что пора его слегка пришпорить, я заметалась по постели и отбросила руку ему на плечо. Он шарахнулся от меня и помчался в ванную, как бы желая напиться, Тогда я сонным голосом попросила его принести воды и мне, взяла из его рук стакан, сделала большой глоток и сунула стакан опять ему в руку. Так что ему пришлось вернуться в ванную, чтобы отнести стакан обратно, а я укрылась одеялом и хотела притвориться спящей, но почему-то немедленно заснула.

Но спала я недолго, потому что Юджин все время вздыхал и елозил по постели, и очень быстро разбудил меня окончательно. Мне так эта возня надоела, что я решила его испытать - я придвинулась к нему совсем близко и прошептала прямо в ухо:

"Раз ты все равно не даешь мне спать, так хоть выслушай мой секрет".

"Секреты нужно хранить, а не разбалтывать направо и налево", - недовольно проворчал он, но не отодвинулся.

"Но ты ведь тут, а не направо или налево, так что слушай", - и я ему рассказала и про Нетту, и про Илана. Вместо того, чтобы меня отругать, он принялся меня утешать и гладить. Гладил, гладил, и все придвигался и придвигался, и не успела я глазом моргнуть, как он проделал все то же, что и Илан, тем более, что на мне были не тесные джинсы а всего лишь тонкая ночная сорочка. Умел он это делать гораздо лучше и дольше, чем Илан, пожалуй, даже слишком долго, так что я в конце концов стала его отталкивать обеими руками и даже молотить кулаками.

Он сперва не поддавался, но через пару минут застонал и завыл, как буря мглою небо кроет, и отвалился в сторону. После чего обхватил меня, как куклу, прижался лицом к моему животу и стал причитать:

"Светка, Светик, свет мой, радость моя".

От этого меня просто стошнило, и я спросила самым противным из своих голосов:

"Что, интересно, скажет мама, когда узнает, что ты меня трахнул?".

Он поморщился, будто у него заболел зуб, и жалобно попросил, не напоминать ему о маме. Никакой зуб у него, конечно, не болел, зато у меня между ног все жгло и горело огнем, так он меня растер. Я решила, что пора его немножко припугнуть и начала корчиться, как от сильной боли:

"Ой-ой-ой! Смотри, что ты со мной сделал! Ты разворотил мне все внутренности, у меня внутри все болит. Сейчас позвоню в полицию и заявлю, что ты меня изнасиловал. Дай мне телефонную книгу, я найду телефон берлинской полиции".

Я, конечно, никуда не собиралась звонить, но мне нравилось видеть, как он испугался и завилял хвостом:

"А как ты будешь с ними говорить? По-немецки?".

"Ладно, я не буду звонить в полицию, я лучше позвоню маме. У тебя ведь есть ее телефон?".

Услыхав это, он прямо посинел от страха и замахал на меня руками:

"Ты что, хочешь нас засветить? В таком случае не нужно заметать следы, нужно просто заявиться в мафию с повинной!".

Я так и не разобрала, кого он больше боялся - мафию или маму?


12.


Ну вот, в конце концов, нас занесло в Москву, а Москву занесло снегом. В жизни не видела столко снега враз, - на ветках деревьев, на тротуарах, на крышах машин, - все было бы белым-белым, если бы снег не был такой грязный. Тут очень кстати оказалась моя новая дубленка и меховой берет из того же коричневого меха, что и воротник. А вместо кроссовок, в которых по Москве далеко не уйдешь, Юджин купил мне шикарные меховые сапожки на маленьком каблучке - он купил их по дороге, кажется в Варшаве, я уже не могу вспомнить точно, потому что мы несколько дней мотались по Европе, заметая следы.

Это было настоящее приключение, такое, про какие пишут в настоящих книгах. В такие игры я еще никогда не играла, тем более, что все это не понарошку, а на самом деле. Из Берлина мы выехали на поезде - Юджин объснил мне, что для заметания следов поезд годится гораздо больше, чем самолет: ведь в самолете всех обязательно регистрируют, а в поезде нет.

Первый поезд повез нас из Берлина в Польшу, но не доезжая до границы между Германией и Польшей, мы вышли на маленькой немецкой станции, и пересели в автобус. Автобус перевез нас через границу и докатил до другой маленькой станции, на этот раз польской, а там мы опять сели в поезд, который приволок нас в польскую столицу Варшаву.

В Варшаве Юджин опять снял номер в отеле, не в таком роскошном, как берлинский, но все равно роскоши там было под завязку. В польском отеле все происходило, как в берлинском - сперва мы ехали в лифте наверх, в наш номер, потом вниз в ресторан, а потом опять наверх, в номер. В номере была одна большая кровать, такая же, как в Берлине, только покрывало на ней было зеленое, и уже никто не морочил мне голову раскладушкой.

Хоть я после ужина умирала спать, заснуть мне не удалось. Юджин уже не притворялся тихоней - он уже не подбирался ко мне осторожненько всю ночь, а сразу улегся рядом и принялся меня раскручивать, а я отбивалась и отворачивалась к стенке, подставляя ему зад. И напрасно - я тогда еще не подозревала, что он может трахнуть меня и сзади. Что он и проделал с большим для себя удовольствием, а для меня с обещанием купить сапожки, которые я видела днем в витрине большого универмага.

А может, все это случилось не в Варшаве, а в другом польском городе, - название я забыла, - с таким же точно отелем, с таким же точно лифтом и с таким же точно номером, где была одна кровать и конечно, не было раскладушки. Вот только цвет покрывала на той двуспальной кровати стерся из моей памяти, но под этим бесцветным покрывалом мы с Юджином опять играли в ту же игру - на этот раз она мне даже понравилась, потому что было не так уж больно.

Наутро я проснулась раньше Юджина и стала обдумывать, что теперь со мной будет. Главное свершилось - я победила Инес и доказала, что Юджин влюбился в меня, а не в нее. Я здорово отомстила ей за все издевательства и обиды - за обритую голову, за вечные придирки и за интернат для трудноисправимых проституток.

Зато теперь, когда я ее победила и наказала, оставалось решить, не стала ли я сама малолетней проституткой. Я толкнула Юджина в бок, чтобы он проснулся, и поставила перед ним вопрос ребром. Ребро сразу обратилось против меня, потому что он сходу схватил меня за ноги, обвил их вокруг своей спины и вставил в меня свой ненасытный хобот, и держал мои ноги так крепко, что я даже шевельнуться не могла, не то, что вырваться.

Но язык мой он схватить не успел и язык этот постарался выразить все мое возмущение его агрессивным поведением:

"Ты - негодяй! - произнес язык по своей воле, без всякой моей команды. - Это подло насильственно употреблять бедного голодного ребенка до завтрака, даже не покормив его сладкими булочками",

К тому времени, как мой язык завершил свою страстную речь, Юджин уже успел повыть, посучить ножками и отвалиться от моего истощенного тела, готовый сходу мчаться за булочками, за кофе, за сапожками и даже за птичим молоком. Но бегать никуда не пришлось, - один телефонный звонок, и к нам в номер вкатили небольшой походный ресторан, рассчитанный не на одну маленькую меня, а на целый отряд летнего лагеря.

Я притворилась изможденной и с удовольствием наблюдала, как Юджин суетится вокруг переполненных подносов с холодными закусками и серебрянных судков с горячими, а все ради того, чтобы мне угодить. Но угодить мне было трудно - я надкусывала один бутерброд за другим, и тут же отшвыривала их прочь с гримасой отвращения. Наконец, мне это надоело, я сбросила на пол весь поднос и уткнулась носом в подушку.

"Ты отбил у меня вкус к жизни!" - прорыдала я в подушку голосом героини какого-то фильма, название которого я забыла. Похоже, этот вопль оказался последней каплей, переполнившей чашу терпения Юджина - вместо того, чтобы меня пожалеть и утешить, он схватил меня в охапку, положил поперек своих колен вниз животом и стал довольно больно шлепать по попке:

"Ничего, я тебе сейчас этот вкус верну! Сейчас верну - мало не покажется!" - приговаривал он, одной рукой шлепая меня, а другой заглаживая боль.

И правда, мало мне не показалось, потому что все его шлепки закончились тем же, чем и начались - он кувыркнул меня на постель и навалился сверху, будто не проделал это всего четверть часа тому назад. Я лежала под ним тихо, как мышка под кошкой, и считала минуты, когда все это кончится.

Наконец, он задергался и затих. Тихонько сполз с меня и, задыхаясь, рухнул рядом, всклокоченный, бледный и потный.

"Что ты делаешь со мной, Светка? - прошептал он, почти плача. - Ты сводишь меня с ума!".

Оказывается, это я делаю что-то с ним, а не он со мной! Я попыталась ему это сказать, но он не слушал:

"Мы катимся в пропасть, из которой нельзя будет выбраться!".

"Так давай остановимся, пока не поздно", - очень мудро посоветовала я.

"Уже поздно, обратного хода нет! Я так люблю тебя!".

Паьцами, влажными от пота, он пробежал по моим острым плечам - я за него почувствовала, какие они острые, - и по моим колючим локтям:

"Я не могу от тебя отказаться, я так мечтал о тебе все эти месяцы!".

Я пришла в восторг - Габи сказала бы, что это был момент моего торжества.

"Я так и знала, с самого начала знала, что ты запал на меня, а не на нее!"

Несмотря на всю любовь, этот чистоплюй поморщился:

"Что за дурацкое выражение, Светка? Можно ведь назвать это чувство по-людски!".

"Если хочешь говорить по-людски, возвращайся к маме", - отрубила я. Свое торжество я уже с него получила, и вполне могла вернуть его Инес, но он уже сообразил, что по мне нужно ступать осорожно:

"Ладно, говори, как хочешь, только скажи, что ты тоже немножко на меня запала".

Но мне не хотелось это ему говорить, чтобы он не слишком о себе вообразил. И я уклонилась,- я спрыгнула с кровати, сбросила с себя сорочку, встала перед зеркалом, в чем Инес меня родила, и оглядела себя со всех сторон:

"Ума не приложу, что ты во мне нашел? Ведь и смотреть пока не на что - никакого мяса ни спереди, ни сзади".

Он тоже соскочил с кровати и встал рядом со мной, - для своего преклонного возраста он выглядел вовсе не плохо.

"Именно это я в тебе и нашел - острые локотки и колючие коленки. Терпеть не могу пышное женское мясо, меня от него просто тошнит".

"А как же ты женился на маме?".

"Так и женился - ради тебя. Чтобы ты была рядом, чтобы я мог каждый день видеть тебя, касаться тебя, вдыхать запах твоих волос. Я же не ожидал, что она сошлет тебя в интернат!".

В этом мы с ним совпали - я тоже такого не ожидала, даже от нее. Но теперь все перевернулось, и уже не понятно было, кто прав, кто виноват. В памяти вдруг всплыл тот день, с которого начались все мои беды. Я тогда проспала школу и нечаянно подслушала, как Инес плачет и упрекает Юджина за то, что он ее недостаточно любит. А он, может, и любил ее, но не любил ее женское мясо! И мне стало ее жалко, хоть вредную, хоть несправедливую, но все-таки мою мать.

"А что будет, когда мы вернемся к маме?".

Как раз на этот вопрос ответ у Юджина был готов:

"Давай сначала доживем до этого счастливого момента. Если мафия нас застукает, мы никогда к твоей маме не вернемся. А пока мы живы, давай лучше займемся любовью".

И он ухватился за мои острые локотки, чтобы втащить меня обратно в кровать, но ко мне уже начала возвращаться моя природная сообразительность:

"А мы не опоздаем на поезд?", - спросила я невинно, даже не слишком сопротивляясь.

От этих слов он протрезвел, опустил меня на пол, посмотрел на часы и ахнул:

"Ужас, остался всего час, а мы еще вещи не собрали! Бегом в душ и немедленно одевайся!

Мы напряглись и успели запаковаться, закинуть свои чемоданы в такси и вскочить в поезд в последнюю минуту. Я не помню, сколько поездов мы сменили, заметая следы, но последний привез нас в Москву на Белорусский вокзал. Я сразу узнала этот вокзал, потому что мы с Инес и папцом жили когда-то в нескольких кварталах от него на Пятой Лесной улице.

На перроне нас встретил высокий молодой парень в коричневой дубленой куртке, который, сообщил, что его зовут Толик, и он будет личным шофером Евгения Мироновича. Пока я соображала, кто такой Евгений Миронович, Толик легко подхватил наши увесистые чемоданы, покосился на меня и объявил, что с квартирой все улажено - две спальни и кабинет со всеми удобствами в хорошем старинном доме в одном из арбатских переулков. В доме есть швейцар, а в квартире евроремонт.

Что такое швейцар, я знала, кто такой Евгений Миронович, догадалась, и только собралась спросить, что такое евроремонт, как Юджин меня перебил:

"Толя, знакомьтесь, это моя дочь - Светлана, прошу любить и жаловать".

Тогда Толик позволил себе посмотреть на меня прямо, и я состроила ему глазки, совсем как Габи. В ответ на что Толик поклялся, что будет всеми силами любить меня и жаловать, а Евгений Миронович позеленел от злости и больно вывернул мне руку за спиной Толика, так, чтобы тот не видел. Цепко держа меня за локоть, он дотащил меня до офигенной белой машины, припаркованной на вокзальной стоянке. Толик поставил чемоданы рядом с машиной и ловко распахнул заднюю дверцу передо мной, и только потом - переднюю для Евгения Мироновича.

При этом на щеках Юджина вздулись сердитые шишки, их, кажется, называют жевалки, - он, небось, мечтал сесть рядом со мной, чтобы всю дорогу гладить мне коленки. Я заметила, что он особенно любит гладить и тискать меня в таких местах, где есть другие люди, зато, если вокруг никого нет, он такими пустяками не занимается, а сразу приступает к делу.

Постояв в пробках и попетляв по заснеженным переулкам, Толик, наконец, подкатил к богатому на вид белому дому, и выскочил из машины, чтобы распахнуть мою дверцу и подать мне руку. Юджин рывком открыл свою дверцу, не дожидаясь, пока это сделает Толик, и в два прыжка оказавшись рядом со мной, выдернул мою ладонь из ладони Толика, а Толику велел заняться чемоданами.

Когда мы в сопровождении Толика с чемоданами подошли к высокому застекленному подъезду, я увидела сквозь стекло усатого швейцара в опереточном костюме, напомившего мне контролера из Чотоквы. Сердце у меня оборвалось и повисло на тонкой ниточке - как давно это было, как хорошо это было, как все с тех пор изменилось! Как я тогда радовалась при мысли, что Юджин запал не на Инес, а на меня! И к чему это нас всех привело - и меня, и его, и Инес!

Войдя в квартиру, я поняла без объяснений, что евроремонт, - это когда все сверкает, и стены, и мебель, и стекла, и рамы. Особенно мне понравился пол - у нас в Израиле пол выстлан гранитными плитками, от них летом в доме прохладней. А московский пол теплый и нежный, он выглядит как ковер из узких деревянных пластинок, выложеннных елочкой по всей длине комнаты.

Толик поставил чемоданы рядком на диван, чтобы их удобно было распаковывать, и спросил:

"Евгений Миронович, вы хотите отдохнуть с дороги или повезти вас с дочкой куда-нибудь в ресторан?".

Юджин подумал и предложил, чтобы Толик оставил ему ключи от машины - мы, мол, чуть-чуть отдохнем и поедем обедать. Но Толик и слушать об этом не захотел:

"Вы никуда не можете поехать без меня - я приставлен к вам не только шофером, но и телохранителем".

"В каком смысле - телохранителем?".

"А в прямом, охранять ваше тело". - Толик отогнул полу своей куртки и показал нам два пистолета, большой и маленький.

"Это ты уже слишком! - нахмурился Юджин, входя в образ Евгения Мироновича и переходя с Толиком на ты. - Зачем этот арсенал?".

"А затем, что здесь вам не Париж, а Москва, здесь такому человеку, как вы, без телохранителя из дому выходить опасно".

"Так что, мы без тебя теперь и поесть не сможем?".

"Почему не сможете? Очень даже сможете. Сегодня Лариса наварила вам еды полный холодильник, на два дня хватит. А послезавтра она опять придет убираться и стряпать. Вы только ей списочек составьте, что бы вы хотели на обед и на завтрак, ну, и деньги, конечно".

"Значит, у этой Ларисы есть ключ от нашей квартиры?".

"Нет, ключ у швейцара, хранится в сейфе. В этом доме все жильцы - клиенты нашей фирмы, отвечающей за их безопасность. Не беспокойтесь, ребята у нас первый клас, все бывшие спецназовцы, да и швейцар тоже".

"И Лариса тоже от вашей фирмы?".

"Нет, Лариса от вашей. Но у нее есть допуск, она, кроме вас, еще две квартиры здесь обслуживает".

От их разговора у меня даже уши разгорелись - я думала, такое бывает только в кино, но никак не в моей жизни. Когда я вернусь домой и расскажу про это Лильке и Анат, они лопнут от зависти. Я чуть было не хихикнула, представив себе, как они взовьются, но тут же закрыла рот - я вспомнила, что я уже не дружу с Лилькой и Анат, не учусь в своей старой школе, и вообще неизвестно, вернусь ли я когда-нибудь домой. Я так огорчилась, что даже не заметила, как Юджин меня о чем-то спрашивает уже не первый раз:

"Все-таки, Светка, ты что предпочитаешь - поесть дома или поехать в ресторан?".

Вообще-то я устала и не прочь была бы поужинать дома, тем, что приготовила таинственная Лариса, у которой есть допуск - интересно, что это, диплом кухарки или специальный поднос? Но я представила себе, что как только Толик уйдет, Юджин не даст мне поесть, а сразу начнет тискать меня и катать по постели, а мне сегодня этого совсем не хотелось. И я заявила, что предпочитаю ресторан - чтобы я сидела за столиком в нарядном зале, и меня бы обслуживали официанты.

Юджин зыркнул на меня прозрачным глазом, но спорить не стал:

"Ладно, в ресторан, так в ресторан! Хочешь переодеться или поедешь, в чем стоишь?".

Толик протянул Юджину обтянутый целлофаном лист бумаги:

"Куда поедем? Вот список рекомендованных вам ресторанов".

"В каком смысле - рекомендованных?", - не понял Юджин.

"А том же самом - у которых есть специальная охрана".

Пока я переодевалась, Юджин внмательно изучил список, а я, воспользовавшись этим, вытащила из своего чемодана ночную сорочку и на всякий случай спрятала в ванной, которая выглядела как рубка космического корабля. Если, конечно, в космических кораблях есть рубки.

"Отлично", - сказал Евгений Миронович, когда я вернулась, и ткнул палцем в какую-то строчку, сообщив, что он давно мечтал поужинать именно там. Мы прошли мимо швейцара и опять покатили по заснеженным улицам, на этот раз, правда, недалеко. В ресторане было полно народу - неужели их всех охраняют такие Толики с пистолетами? Или некоторые втерлись на халяву, не имея права на охрану?

Когда нам принесли красивые тарелки, на которых лежали маленькие горки мяса, я решила добраться до сути:

"Евгений Миронович, объясни, что вдруг случилось? Когда ты успел стать такой важной персоной?".

Услышав, как я назвала его Евгением Мироновичем, Юджин поморщился, но стерпел. Он повертел в пальцах вилку и сказал:

"Понимаешь, мы с Эли затеяли тут шикарный бизнес. Шикарный, но опасный. Он может принести в скором будущем много денег. А пока были нужны деньги, тоже немалые, чтобы начать здесь это дело, и Эли сумел поднять изрядную сумму под меня".

Я представила, как Юджин висит на воздушном шаре, высоко-высоко над землей, а Эли с помощью подъемного крана поднимает под него изрядную сумму - по-моему, лучше было бы сказать "под ним". Куча денег все растет и растет, и, наконец, дорастает до ног Юджина. Тогда он спрыгивает с шара на эту кучу, а она прогибается под его тяжестью и он рушится с нее вниз на землю.

"Если это опасно, зачем ты согласился?".

Глаза Юджина потемнели и стали как два синих озера где-то высоко в горах:

"Во-первых, я люблю опасность - она придает вкус существованию. А во-вторых, я вычислил, что это единственный способ вырвать тебя из когтей Инес".

Раньше он никогда не называл мою мать Инес, он назвал ее так впервые. И впервые заговорил со мной, как со взрослой.

"А сказку про мафию, от которой мы заметали следы, ты просто придумал?".

"К сожалению, нет,- мафия действительно охотится на нас с тобой. Но не было бы счастья, так несчастье помогло. Именно благодаря угрозе мафии мне удалось выкрасть тебя раньше, чем я предполагал. Ведь у меня появился законный предлог тебя увезти. А дальше уже все покатилось само собой".

Выходило, что он встрял в этот опасный бизнес ради меня. Но хоть мне было приятно, что он готов рисковать ради меня жизнью, я все же решила сегодня его к себе не подпускать, - я и вправду очень устала. Поэтому уже в машине я начала притворно засыпать, а в лифте просто упала Юджину на руки и, кажется, действительно заснула.

Он втащил меня в спальню и плюхнул на кровать. Теперь надо было не допустить, чтобы он стал меня раздевать - я уже знала, чем это кончается. Поэтому я вдруг с силой оттолкнула его, вскочила с криком: "Ой, сейчас уписаюсь!" и помчалась в ванную - в нашей новой офигенной квартире было две уборных, одна при ванной, а другая совершенно отдельно. В ванной я поспешно сорвала с себя все одежки, натянула ночную сорочку и тихонько прокралась во вторую спальню, где юркнула под одеяло, не зажигая свет.

Зато в ванной я нарочно оставила свет, чтобы Юджин думал, что я еще там. Не отбрасывая покрывала, я влезла под мягкое теплое одеяло и немедленно заснула - день сегодня был трудный и длинный. Не знаю, сколько времени я спала, но проснулась от дикого вопля "Светка! Светка, где ты?". Я слышала, как Юджин мечется по квартире, почему-то не догадываясь заглянуть в ту комнату, где я притаилась под одеялом. А может, он уже заглядывал, но не заметил меня в темноте.

Я решила - пускай себе мечется, только бы меня не трогал, и опять провалилась в глубокую отключку. Но отключиться надолго мне не пришлось - очень скоро, во всяком случае, слишком скоро для меня, я почувствовала, как Юджин влез ко мне под одеяло и стал щупать меня, гладить по волосам и вообще всякими способами мешать мне спать.

Я ни за что не хотела просыпаться, голова у меня была тяжелая я тупая, поэтому я изловчилась и изо всех сил пнула его ногой в живот, простонавши: "Оставь меня в покое!".

Он убрал руки и забормотал:

"Светка, Светочка, ну что с тобой, детка? Я так страшно испугался, когда ты пропала, я чуть с ума не сошел. Мне показалось, что ты выпрыгнула в форточку, там, в ванной форточка была открыта".

При мысли о том, что я могла бы выпрыгнуть в форточку с восьмого этажа, мне стало бы смешно, если бы так не хотелось спать. А он опять начал меня гладить и приговаривать:

"Я так счастлив, что ты нашлась. Мне все время хочется убеждаться, что ты тут и никуда не пропала".

Знаю я, чего ему хочется, но я сегодня устала, и ничего он от меня не получит. Я опять лягнула его в живот и уже не простонала, а прорычала:

"Если ты не дашь мне спать, я и вправду выпрыгну ко всем чертям!".

Но он все не отставал, все гладил меня и надеялся. Тогда я зарыдала и заорала во всю мочь:

"Убери свои поганые руки! А завтра отвези меня к маме!".

Про маму я сказала просто так, чтобы его попугать, но как только я произнесла слово "мама", мне вдруг стало невыносимо горько и страшно, и захотелось вернуться обратно, пусть даже не домой, а в интернат к липучей Нетте и к вредным девчонкам из моей комнаты. От этого я стала рыдать все громче и громче, так что под конец у меня началась ужасная икотка, а руки и ноги задергались, как лапы сиамской кошки скандалистки Варды из нашего бывшего дома на тахане мерказит, когда соседские мальчишки отравили ее крысиным ядом.

От моей истерики бедный Юджин совсем потерял голову, да и я наверно тоже, если, оказавшись в Москве, назвала центральную автобусную станцию таханой мерказит, чего в Тель-Авиве я себе никогда не позволяла. В конце концов, Юджин дал мне пару пощечин, потом отпоил меня горячим сладким чаем и попросил прощения за то, что он так неудачно меня растревожил.

Я сказала, что смогу простить его, только когда высплюсь. Тогда он погасил свет и опять влез ко мне под одеяло, но уже не приставал, а только вздыхал и ворочался, то придвигась, то отодвигаясь, как в ту первую ночь в Берлинском отеле. Но мне так хотелось спать, что, как он ни старался, ему не удалось меня разбудить.

Я проснулась сама довольно рано и удивилась, обнаружив, что Юджина рядом со мной нет. Я вспомнила, как он вздыхал и ворочался ночью, и мне стало его жалко. Все-таки он специально приехал в Израиль из Швеции, чтобы спасти меня от мафии. И купил мне прикольную дубленку, замшевые сапожки и меховой берет, который делал из меня настоящую красотку.

Я выбралась из кровати и заглянула во вторую спальню - он был там и крепко спал. Я тихонько скользнула к нему под одеяло, и потерлась щекой об его спину. Он тут же проснулся, повернулся ко мне лицом, облапил меня и стал обцеловывать меня всю сверху донизу, бормоча: "Свет мой, Светик мой, Светка моя".

Он был уже готов усадить меня верхом на свой ненасытный хобот, как вдруг громко зазвонил интерком - это был Толик, который сообщал, что он приехал за Евгением Мироновичем. Юджин тут же превратился в Евгения Мироновича, отпустил меня и начал лихорадочно натягивать на себя одежду.

"Ты уходишь?" - не поверила я. Ведь с той минуты, как он забрал меня из интерната, мы с ним ни разу не разлучались.

"Увы, приходится, - вздохнул он. - Не могу же я начать свою рабочую жизнь с опоздания!".

"А я? Что я буду делать?".

"Ты будешь меня ждать. Я постараюсь вернуться пораньше".

"Одна в пустой квартире? Да я с ума сойду от скуки!".

"А ты включи телевизор, - он щелкнул какой-то кнопкой и в стене загорелся экран огромного телевизора. - Слава богу, здесь все передачи на русском языке".

"А что я буду есть?".

Он уже надевал пальто:

"Загляни в холодильник - там пропасть всякой вкусной еды", - и он двинулся к выходу.

"Ты мне хоть позвони!" - жалобно пискнула я вслед закрывшейся двери, но он уже меня не слышал. Щелкнул замок, за ним другой, и я поняла, что он меня запер.

Я вскочила и помчалась искать телефон, чтобы позвонить маме, или в полицию, или в израильское посольство. Но не нашла, и догадалась, что в нашей сверх-модерновой квартире нет телефона,- специально, чтобы я не могла позвонить ни маме, ни в полицию, ни в израильское посольство.

С горя я решила позавтракать и открыла холодильник. Я просто не знала, что мне выбрать - чего там только не было! В конце концов, я вытащила блинчики с мясом и поставила греть в микроволновку. Потом передумала и поджарила их на сковородке - сковородок у нас была целая дюжина, огромные, большие, маленькие и мал-мала-меньше. Блинчики оказались вкуснейшие, они прямо таяли во рту, особенно если запивать их апельсиновым соком. Поэтому я поджарила себе еще три и отправилась в ванную принимать душ.

Но как я ни старалась провести время, мне ничего не помогло - когда я закончила все свои процедуры, часы над холодильником показывали только пол-одиннадцатого. Значит, мне предстояло

еще не меньше шести часов ждать Юджина в эапертой квартире, а может, и еще дольше.

Это было ужасно - мне стало казаться, что я начинаю задыхаться, потому что стены сдвигаются и хотят меня раздавить. Я попыталась открыть окна, но открыть удалось только две форточки, одну в столовой, другую в кухне.

Делать было нечего, нужно было попробовать утешиться телевизором. Я уселась в кресло и принялась бродить по программам, но хоть все они и вправду были на русском языке, я почему-то ничего в них не понимала. Дети и взрослые в детских передачах казались мне инопланетянами, так странно они говорили о разных странных делах, а взрослые без детей во взрослых передачах говорили еще более странно и ужасно скучно. Тогда я попыталась найти порнуху, но никакой порнухи в русском телевизоре не было.Да, пожалуй, ихняя порнуха была мне не так уж нужна: ведь если бы кто снял кино про меня с Юджином в койке, получилась бы порнуха их порнух.

К счастью, за то время, пока я занималась телевизором, мне опять захотелось есть. Я подумала, что если организовать себе настоящий обед, как в настоящем ресторане - это называется сервировать - то на это может уйти еще пара часов, а там уже не так много останется до прихода Юджина.

Но я ошиблась: через полтора часа мой обед был разогрет, элегантно сервирован и неохотно съеден в полном одиночестве. На уборку и упаковку грязной посуды в посудомоечную машину ушло еще десять минут, а дальше открывалась полная беспросветная пустота. Даже когда я цапалась с Инес, и она убегала от меня из дому, мне не было так тоскливо оставаться одной, как ожидать Юджина в эапертой квартире - ведь тогда я в любую минуту могла выйти из дому, чтобы постоять у подъезда и даже сходить на автобусную станцию есть мороженое или строить глазки прохожим.

Часам к четырем я совсем озверела и начала строить планы отчаянной мести. Сперва я пошла на кухню и, порывшись в ящике с ножами, нашла острый нож для резки мяса. Теперь осталось только выбрать выигрышную позицию, с которой я могла бы прыгнуть на Юджина сверху, когда он войдет, и ударить его ножом в шею. Я попробовала взобраться на шкаф, но он почти касался потолка, так что мне некуда было втиснуться.

Странным образом, пока я бродила по квартире в поисках выгодной точки, во мне проснулся здравый смысл, который стал нашептывать мне, что убийство вряд ли пойдет мне на пользу - куда я после этого смогу убежать, где спрятаться в совершенно чужом мне городе? Как я объясню, - даже на приличном русском языке, - откуда я взялась, не наводя на распростертый на ковре труп? Кроме того, мне стало жалко человека, который ради меня пошел на страшный риск, и я решила, что убивать его еще рано.

Я отнесла нож на место и открыла холодильник - там, в дверце, сверкал белизной десяток куриных яиц. Вид их вдохновил меня - теперь я знала, как отомстить Юджину, не нанося ему настоящих увечий! Я аккуратно сложила яйца в салатницу и пристроилась в прихожей, сбоку от входной двери. Осталось только запастись терпением и ждать. Ожидание сразу приобрело смысл, который скрасил мое одиночество.

Ждать мне пришлось недолго - часов около пяти ключ повернулся в замке и в квартиру влетел веселый голос Юджина, кричавшего "Привет, Светка!", а за ним и сам Юджин. Напрасно он веселился - я хорошо прицелилась и влепила ему в лоб сперва одно яйцо, потом второе. Он растерялся, и не сразу сообразил, что происходит, тем более, что белок и желток смешались и залепили ему глаза. Воспользовавшись этм, я влепила еще пару яиц ему в рот и в нос, приговаривая:

"Это тебе за то, что ты меня запер! А это - за то, что оставил меня одну на весь день!".

Продолжить свой список дальше мне не удалось - он быстро пришел в себя, довольно ловко для своих лет поймал меня, подхватил на руки и зарылся мне в живот своим лицом, измазанным яичным желтком. Я вцепилась ему в волосы, но это его только подстегнуло - он понес меня в спальню и, не снимая пальто, повалил на кровать. Ну, а дальше все пошло по обычной программе, после чего он опять гладил меня и целовал, уверяя, что нет у него на свете никого, дороже меня.

Я с трудом высвободилась, соскочила с кровати и встала над ним, как Статуя Свободы, на экскурсию к которой нас возили, когда мы были в Нью-Йорке. Честное слово, именно так я выглядела, хоть одежда моя была расхристана и вымазана яичным желтком,- зато в воздетой к небу руке я сжимала прикроватную лампу, точную копию того факела, который держит в руке Статуя Свободы.

Я взмахнула факелом и сказала в соответствии с образом:

"Если ты еще раз запрешь меня в этой проклятой квартире, я покончу жизнь самоубийством!"

Я сама не ожидала, что у меня получится такая красивая фраза, но Юджин почему-то дико захохотал и приготовился опять меня облапить.

Но не тут-то было: я выскочила в кухню, схватила мой любимый острый нож и приставила к своему горлу - это была очень красивая и возвышенная поза:

"Поклянись, что больше не будешь меня запирать, а не то я покончу с собой у тебя на глазах!".

Юджин вдруг перестал смеяться и уставился на меня так, будто увидел впервые:

"Ты знаешь, ты права, Светка. Тысячу раз права! Подожди пару дней, и я устрою тебя в школу".


7.


И вот я опять в школе. И опять не в простой школе, а в школе для детей, которым угрожает опасность. Оказывается, в Москве полным-полно таких несчастных детей, которых надо стеречь и охранять. Само собой, это не интернат, - в интернат Юджин бы меня не отдал, не для того он меня похитил и привез сюда, а совсем для другого.

Этим другим мы с ним занимаемся каждый день, после того, как он увозит меня из школы. Увозит в том смысле, что Толик с двумя пистолетами охраняет его, пока он входит на территорию школы, получает меня с рук на руки и выводит через электронную защиту за высокий забор, затянутый колючей проволочной сеткой. Выйдя за ворота, он быстро заталкивает меня в машину, и мы мчимся домой по улицам, хорошо знакомым мне из окна машины. Дома, едва скинув пальто, он тут же приступает к делу, и никак не может остановиться. Закончив первый раз, он на миг успокаивается, потом облизывает меня с ног до головы и начинает сначала.

Когда мне это надоедает, я объявляю, что умираю с голоду, и сталкиваю его с кровати на пол. Он тут же вскакивает, торопливо натягивает халат, и бежит на кухню разогревать обед, приготовленный Ларисой. Я эту Ларису никогда не видела - она приходит убирать и стряпать в то время, когда я в школе.

Я принципиально ни к чему не прикасаюсь, ни к сервировке стола, ни к его уборке, - я лежу, как принцесса, и позволяю Юджину меня обслуживать. Но когда я иду после этого в ванную принять душ и одеться, я запираюсь на задвижку, - я уже усвоила, что нельзя ему позволить мылить меня и одевать, потому что он тут же захочет раздеть меня и запачкать.

А у нас к этому часу уже нет времени на любовные игры - почти каждый вечер он везет меня в город, иногда в кино, иногда в театр, иногда бродить по магазинам. Нам всегда есть, что покупать - не успела я и месяц проучиться в школе, как зима закончилась и наступила весна, и уже невозможно стало носить ни мою прикольную дубленку, ни замшевые сапожки. Нам пришлось поехать в большой красивый магазин, чтобы купить мне классную куртку, дизайнерские джинсы и дождевые туфли.

Но весна быстро перешла в лето, так что куртка уже не подходила, и мы снова начали слоняться по магазинам в поисках летнего прикида. А купить в этих магазинах было что, у меня прямо глаза разбегались, тем более, что Юджин денег на меня не жалел. Я набила полный шкаф прикольными вещичками, которые мне совершенно некуда носить.

Это стало настоящей трагедией - в школу я должна была надевать школьную форму, не слишком уродливую, но далеко не такую красивую, как мои новые вещички. А кроме школы я не ходла никуда, потому что мои поездки с Юджином в кино, в театры, и в магазины в счет не шли: его нисколько не интересовало, во что я одета, он думал только о том, как бы поскорей меня раздеть.

К счастью, в Москве он уже не решался тискать меня в присутствии Толика или вечернего телохранителя Вадима, и сдерживал свои шкодливые руки в театре, хотя в кино иногда норовил в темноте сунуть пальцы мне между ног, если Вадим сидел далеко. Но все же здесь, в Москве, он старался соблюдать приличия,- ведь я, как ни как, считаюсь его дочкой, и он не хотел навлекать на себя подозрения.

В школе он записал меня на свою фамилию - Светлана Лихт: за те деньги, которые он там платил, они ничего не стали проверять. За эти деньги они выполняли свои главные обязанности - они меня учили и охраняли.

Охраняли они мощно - выскочить из этой клетки совершенно невозможно, войти в нее не допущенным тоже. Все это устройство напоминало комфортабельную тюрьму. Слово "комфортабельный" я выучила уже в Москве впридачу ко множеству других умных слов, о которых я в Тель-Авиве понятия не имела, потому что учат в нашей школе на полную катушку.

Дисциплина здесь железная, учеников в классах мало, уроков задают вагон и маленькую тележку, и все надо выполнять. Держат меня здесь, как и многих других, целый рабочий день - с восьми до пяти. Зато не только учат, но и развлекают - в школе есть куча кружков, гимнастический зал и теннисный корт.

Я уже успела отличиться в кружке пластических искусств: когда нам предложили изваять (тоже новое слово!) из пластилина современную скульптуру, я изобразила отопительную батарею на женских ножках, обутых в модные ботинки, а над нею подвесила на одежных плечиках два могучие круглые сиськи.

Скульптуру мою приняли на ура и даже послали на выставку скульптуры одаренных детей - наконец-то я оказалась достойна этого титула! О том, что я слизала свои смелые идеи с чотоквинских образцов, я не рассказала никому, даже Юджину. Вообще я в последнее время хорошо научилась хранить тайны, и никто, глядя на мое чистое лицо, не подумал бы заподозрить, что я не дочка Юджина, а его малолетняя проститутка.

Хотя какую-то тайну, все они, наверно, подсознательно (тоже новое слово!) почувствовали, потому что вокруг меня со страшной силой начали кружить мальчишки не только из нашего класса, но даже и старшеклассники. Они поджидали меня после уроков в коридоре, угощали меня принесенными из дому пирожными и предлагали поучить меня играть в теннис. А самый хитрый предложил, чтобы я обучала его ивриту и истории Израиля, - он, проныра, догадался, что такое предложение мне льстит.

Юджина очень волновали мои отношения со школьными мальчишками, среди которых попадались весьма привлекательные экземпляры. Я изо всех сил старалась эти отношения от него скрыть, но он не пожалел денег и завел осведомителей среди учителей. Я не знаю, кто ему докладывал, но он называл моих поклонников по именам и ежедневно требовал отчета, о чем я с ними разговаривала и в какие игры играла.

Честно говоря, мне эта слежка порядком надоела, как и весь тюремный режим, в котором я жила. Однажды весь наш класс сговорился поехать в субботу на каток, - ну конечно, не в субботу, а в воскресенье, никак не привыкну, когда у них выходной. Мне тут же захотелось поехать со всеми - хоть я кататься на коньках почти не умею, мои поклонники обещали меня учить, возить по льду и поддерживать, чтобы я не упала.

Когда Юджин об этом услышал, он объявил, что о такой поездке не может быть и речи, потому что это лучший повод засветиться. Но я уперлась, заявив, что никакой опасности нет - со всеми ребятами едут их телохранители. Он все равно не позволил мне ехать, хоть и с телохранителями. Тогда я вытолкнула его из постели, отказалась его ласкать, не стала обедать, а заперлась в своей спальне и объявила голодовку.

Полночи он топтался под дверью моей спальни, умоляя его впустить, а наутро, увидев, что я не притронулась к завтраку, сдался, при условии, что он поедет вместе со мной. Чтобы не умереть с голоду, мне пришлось согласиться, хотя на катке он мне был совсем ни к чему. Я рассчитывала, что моим партнером будет Олег Жигунов, шикарный парень из восьмого класса, немного похожий на Илана.

В воскресенье утром после нашего воскресного акробатического номера - на этот раз он, лежа на спине, зажал меня своими мощными лапами и бесконечно долго поднимал и опускал на свой хобот, пока я не взвыла и не запросила пощады, - мы позавтракали и принялись наряжаться в конькобежные костюмы. За коньками и костюмами мы съездили еще с вечера в Центральный спортивный магазин - мне купили красные рейтузы, белый свитер и белую юбочку для близира (это слово я выучила только вчера, оно означает, что эта юбочка не прикрывала ничего), а Юджину голубой свитер и голубые рейтузы.

Когда он вышел из спальни в небесно-голубом прикиде, подчеркивающем синеву его глаз, он на миг показался мне не таким уж стариком. Но я тут же вспомнила, как безжалостно больно он накачивал меня во время утреннего сеанса, и меня прямо стошнило от его самодовольной ликующей (во, какие словечки я знаю!) морды. Мне сильно захотелось поехать на каток без него, я была уверена, что он отравит мне все удовольствие.

Так оно и было: хоть каток и оказался райским местечком, удовольствие от него мне получить не удалось, потому что Юджин ни на секунду не выпускал меня из виду. Я не ожидала, что он так хорошо катается на коньках, - правда, он утверждал, что в юности играл в хоккей за московскую сборную, но я, как всегда, не знала, верить ему или нет. Я давно уже поняла, что он ужасный выдумщик и сочинитель невероятных историй, некоторые из которых иногда оказывались истинными.

Боюсь, что история про хоккейную команду была близка к правде, иначе он не мог бы настигать меня с Олегом в любой точке катка, как бы мы ни хитрили и ни прятались. Мы даже притворились, что идем в павильон пить сельтерскую с сиропом, а сами улизнули через другую дверь, пробрались через кусты, укатили по боковой дорожке на противоположный конец катка и начали целовться - но ровно через минуту он вырос перед нами, как голубой смерч, весь в ледяных брызгах, так он мчался.

Он навис над нами, протянул длинную руку, похожую на лопату для разгребания снега, и отделил меня от Олега:

"Этого я не разрешаю", - произнес он тоном не менее ледяным, чем лед у нас под коньками, и потащил меня волоком через весь каток к выходу. Сколько я ни упиралась, мне не помогло - он выкатил меня к раздевалке, усадил на скамейку, снял с меня коньки и на руках отнес в машину. Там он велел Вадиму меня сторожить и вернулся в раздевалку за вещами, после чего мы в полном молчании отправились домой. По пути он иногда мельком взглядывал на меня, и мне становилось страшно от этого взгляда - его прозрачные глаза стали почти черными.

Дома он запер дверь на все замки, усадил меня к себе на колени, взял мое лицо в ладони и тихо сказал:

"Запомни, если такое хоть раз повторится, я тебя убью".

Самое ужасное, что на этот раз я ему поверила.


8.


Сегодня у меня день рождения - мне исполнилось тринадцать. Ужас, какая я стала взрослая! Я очень изменилась за эти московские месяцы - столько спектаклей пересмотрела, столько шмоток накупила, столько акробатических номеров исполнила в койке с Юджином! Мне теперь смешно вспомнить, как я в первый день притаилась в прихожей, чтобы разбить полдюжины яиц об его смазливую морду - какая я была тогда наивная дурочка! Но почему-то именно сегодня я опять почувствовала себя маленькой и начала думать о маме, я хотела сказать - об Инес, и не смогла: это сердитое имя застряло где-то по дороге. Я не думала о ней с того дня, как решила отомстить ей за все обиды и несправедливости - список получился такой длинный, что не смог полностью поместиться в моей детской голове.

А сегодня я обнаружила, что список этот вообще стерся, и осталась только жалость - моя к ней. Я перестала на нее сердиться и стала ее жалеть. Все эти месяцы я о ней не думала - это называется вытеснение, так нас учили недавно на уроке психологии. Я начисто вытеснила ее из своего сознания, как бы отгородившись от нее непроходимой стеной забвения.

А со вчерашней ночи мысли о ней навалились и напирают, не давая мне спать. Я вдруг представила, какой ужас ее охватил, когда она узнала, что я сбежала с Юджином. Она наверняка не поверила сказкам про опасность и про мафию, даже если это правда, - ведь она всегда боялась именно того, что случилось.

Я вспомнила, как она перестала есть и вставать с постели, когда Юджин исчез с нашего горизонта всего на десять дней. А что же случилось с ней сейчас, когда он исчез навсегда, прихватив с собой меня? Мне даже стало казаться, что она умерла, это было бы вполне в ее духе - умереть от горя. Ведь она всегда была истинной героиней греческой трагедии - мы как раз недавно проходили греческие трагедии на уроке литературы, они все про нее. Недаром она играет на арфе!

И потому, как только мы с Юджином остались одни в нашей отрезанной от всего мира бестелефонной квартире, я спросила его о маме. Он только-только разогнался ко мне с поздравлениями и подарками, как я прихватила его на лету грубо поставленным вопросом, знает ли он что-нибудь о ней. От этого вопроса он остановился, как вкопанный, сжимая в одной руке огромную красную розу на длинном стебле, а в другой - маленькую коробочку, обтянутую алым бархатом:

"С чего ты вдруг о ней вспомнила?".

Ответ у меня был заготовлен заранее:

"Я вспомнила, что тринадцать лет назад она меня родила!".

"И что же ты хочешь знать?".

"Я хочу знать, как она пережила наше бегство".

"А почему ты думаешь, что я это знаю? Тебе отлично известно, что я с тех пор там не был".

"Но ты не рассказал мне, как тебе удалось заморочить ей голову в Швеции".

При этих словах он уставился на меня, как на музейный экспонат - по-моему, до него тоже дошло, что я становлюсь взрослой, и он стал осторожно щупать почву под ногами.

"Я отправил их с Габи на двухнедельные гастроли по Швеции и Норвегии. Программа у них была напряженная, расстояния там огромные, так что хоть мой телефон и не отвечал, к вечеру у них не оставалось сил меня разыскивать. Когда они вернулись в Упсалу, их там ожидало письмо, в котором я красочно описал свою историю с мафией, опустив такую мелкую деталь, как поездка в Израиль за тобой. Поэтому о твоем исчезновении мама узнала, только возвратясь в Тель-Авив".

"И что с ней было?".

"Я об этом знаю столько же, сколько и ты. Но могу себе представить".

Я тоже могла себе представить, как она по приезде нашла в телефонной трубке десяток отчаянных призывов из интерната, потом, вывернув наизнанку содержимое ящиков и шкафов, обнаружила сперва пропажу наших с Юджином вещей, а потом пропажу моего паспорта. И сразу все поняла - ведь с самого начала ее преследовал призрак моего романа с Юджином. Поэтому она и сплавила меня с глаз долой - надеялась, что обойдется.

"И что она тогда сделала?"

"Я думаю, обратилась в полицию".

"Почему же полиция до сих пор нас не нашла?".

"Потому же, что и мафия - мы очень ловко замели следы. Ты помнишь, сколько поездов и автобусов мы сменили по дороге?".

"Но ведь можно найти через компьютер, по фамилии, например...".

"Найти можно, если очень старательно искать, а какой полиции это нужно - русской, немецкой или польской? А кроме того, мой русский паспорт выписан на фамилию отца, а американский - на фамилию матери".

В этом месте сердце у меня упало до колен - я поняла, что никто никогда нас не найдет. И я попробовала от этого страха защититься:

"Слушай, а что будет, если они нас все-таки найдут?".

"Я же тебе сказал, - это мало вероятно!".

"Но все же не совсем невероятно? Представь себе, они звонят в дверь и кричат - откройте, полиция!".

Юджину моя идея совсем не понравилась:

"Глупости! В России полиции нет, здесь милиция".

"Какая разница, пусть милиция! Главное, что звонят в дверь и кричат - откройте! Что мы будем делать?".

У него на щеках вздулись желваки, - я уже знаю, что это желваки, а не жевалки:

"Я живым не дамся!".

И я опять ему поверила. Осталось только спросить:

"А я? Что будет со мной?"

Юджин тут же заметил, что я испугалась, и быстро перевел разговор на другие рельсы:

"Слушай, Светка, с чего мы именно сегодня завели этот похоронный марш? Когда у нас с тобой такой праздник!".

"Я не хочу никакого праздника! Я хочу к маме!", - пролепетала я и сама почувствовала, как глупо это звучит. Юджин, конечно, немедленно за эту глупость зацепился:

"А мама там ждет тебя, не дождется! Уж на этот раз, после всего, что случилось, тебе не избежать интерната для малолетних преступниц - будь спокойна, твоя мама об этом позаботится!".

И хоть я понимала, что он прав, я постаралась отбиться:

"А я скажу, что я жертва, что ты меня похитил!".

"Да кто тебе поверит? Разве ты не поехала со мной добровольно? Или я увез тебя в чемодане, связанную по рукам и ногам?".

Тут я попыталась заплакать, но, видно, возраст был уже не тот, - мне не удалось выдавить из себя ни слезинки. От Юджина мне эту неудачную попытку скрыть не удалось:

"И правильно, нет никакой причины плакать - иди переоденься и поедем в оперу, я купил билеты на их лучший спектакль. Надень вот это, - и он открыл атласную коробочку, в которой лежало что-то сверкающее на витой золотой цепочке. - Дай я застегну цепочку, и посмотри на себя в зеркало!".

Я подошла к зеркалу, а он встал за моей спиной, делая вид, что не может застегнуть цепочку, а на самом деле ползая пальцами по ложбинкам на моем горле. Пальцы у него были длинные и хищные, и я на миг представила, как легко и просто они могут сомкнуться вокруг моей тонкой шеи. У меня потмнело в глазах, но тут он застегнул, наконец, цепочку и взял меня за плечи, слегка поворачивая то вправо, то влево. Цепочка замыкала с двух сторон длинную змею из сверкающих всеми цветами радуги камней, и эта змея обвилась вокруг моего горла. Налюбовавшись вволю, Юджин наклонился и поцеловал меня в ямочку над ключицей:

"Я хочу, чтобы ты запомнила этот день на всю жизнь!".


15.


Я запомнила этот день, еще как запомнила! Но не потому, что Юджин подарил мне алмазную змею, готовую обвиться вокруг моей шеи, и не потому, что мы пошли на скучнейший спектакль Большого оперного театра. А потому, что я бы хотела провести этот день совсем иначе. Я хотела бы, чтобы все было, как в прошлом году: чтобы мама испекла пирог, - хоть печет она из рук вон плохо,- и пригласила весь наш класс, а сама бы умотала к своей Габи и не морочила бы нам голову. А мы бы назло соседям включили самую громкую музыку, и орали бы и бесились до упаду, бросаясь кусками пирога, который все равно был несъедобный, как все пироги Инес.

И поэтому, когда мы сидели с Юджином в роскошной бархатной ложе на двоих, так что он мог то и дело лапать меня где угодно, я отключилась от тягучих оперных завываний и перенеслась в Израиль. Но не в аппартаменты на бульваре Ротшильда с шикарной кухней и двумя туалетами, а в нашу замызганную старую квартирку рядом с Центральной автобусной станцией, пропахшую выхлопными газами и запахами нищенской стряпни наших несносных соседей.

Я сидела спиной к Юджину, позволяя его шкодливым пальцам ползать по всем закоулкам своего тела, и тихо плакала. Тихо-тихо, почти не всхлипывая. Именно под звуки оперной музыки мне вдруг стало ясно, что только там я была счастлива. Пусть Инес придиралась ко мне, пусть она наказывала меня несправедливо, но тогда она еще любила меня, а я ее. Наша любовь кончилась с той минуты, как в нашу жизнь ворвался Юджин, и теперь к прошлому нет возврата. Даже если полиция или милиция его арестует или застрелит, а я останусь в живых, все равно я никогда не смогу вернуться к Инес, никогда, никогда, никогда! Куда же я денусь?

После спектакля мы отправились в обалденный ночной ресторан, где пили за мое здоровье, закусывая отвратными морскими чертями, и мне все время хотелось швырнуть на пол бокалы и тарелки и зарыдать в полный голос. Но я сдержалась, кротко досидела до конца ужина, кротко доехала до дома и кротко выступила в очередном акробатическом сеансе, все время ощущая, что жизнь моя зашла в тупик.

Потом, когда он заснул, я тихонько выбралась из постели и заперлась в ванной. Там я долго разглядывала свое отражение, отмечая, что не только в моей душе, но и в моем теле произошли перемены. Я уже не была такой костлявой, как прошлым летом, и на мне начали нарастать пока еще тонкие, но многообещающие слои женского мяса, которое Юджин терпеть не мог - сиськи стали выпячиваться вперед, а бедра и коленки заметно округлились.

Я наполнила ванну водой, спрятала свои расцветающие телеса в ароматную розовую пену, и затосковала при мысли, что через год я буду выглядеть почти как Инес - что же Юджин тогда со мной сделает? Ведь отпустить меня на свободу он просто-напросто не может, - откуда он знает, что я его не выдам? А это значит...

О том, что это значит, я даже думать не могла, так это было страшно. Конечно, можно было решить, что я, как и Юджин, живой не дамся. Но я-то как раз хотела остаться в живых! Значит, надо было придумать, как выбраться из этой мышеловки. Для начала я выбралась из ванны, завернулась в роскошный махровый халат цвета утренней зари, подаренный мне сегодня вместе с алмазной змеей, и на цыпочках прокралась во вторую спальню.

Я боялась, что несмываемый аромат душистого мыла разбудит зверя в моем ненасытном хозяине, и мне придется снова утихомиривать его привычным способом, а с меня на сегодня было достаточно. Да и не только на сегодня - с меня вообще было достаточно! Я хотела вернуться обратно - в свою прошлую бедную жизнь без алмазных змей и без шоферов-телохранителей с парой пистолетов в каждом рукаве. Я хотела бы стать опять маленькой и незаметной, чтобы никто на меня не покушался и никто бы меня не охранял.

Я завернулась в нежнейшее пуховое одеяло, без которого прекрасно могла бы обойтись, и с ужасом обнаружила, что не могу заснуть. Как мне найти щелочку, сквозь которую я могу протиснуться и удрать, пока не поздно?

Может, самой обратиться в полицию, или, как ее там, - милицию, - не дожидаясь, пока они соберутся, наконец, меня найти? Но где я эту милицию отыщу, и как скроюсь от Юджина, когда даже в уборную в ресторане я хожу под присмотром Вадима?

Наверно, лучше устроить истерику в школьном коридоре, выкрикивая вслух всю страшную правду о своей жизни. Но даже мысль о таком выступлении парализовала меня - я почему-то была уверена, что никто там не станет меня слушать, а если и станет, то не поверит ни одному моему слову. Я закрыла глаза, представляя, как срочно вызванный директором Толик выносит меня из школы на руках и запихивает в машину, где поджидает Юджин. Не в силах вынести его пронзительный прозрачный взгляд я предпочла заснуть, чтобы избавиться от этого кошмара.

Наутро ко мне вернулся здравый смысл, и я увидела свое ближайшее будущее - никакой истерики в школе я не устрою и ни в какую милицию я не побегу, потому что даже в случае успеха мне будет абсоютно некуда деваться. Приходилось примириться со своей участью и смириться с мыслью о приближающемся окончательном решении. Только сейчас до меня дошел истинный смысл этого выражения, которым меня с детства пичкали в израильской школе - просто там речь шла о решении для всего народа, а здесь для одной меня.

Оставалсь лишь одна крохотная надежда - через две недели кончался учебный год и начинались летние каникулы. Трудно было угадать, как организует мою тюремную жизнь Юджин, когда не станет хорошо охраняемой школы. Он уже понял, что запирать меня в пустой квартире на целый рабочий день ему не удастся. Что же он предпримет?

Ответ пришел быстро: оказалось, что не я одна нуждаюсь в летней тюрьме. Нашлось еще несколько десятков таких бедолаг, - кого родители не решились увезти на дачу, кого не взяли с собой в заграничную поездку. Главное, нас всех нельзя было держать взаперти в московских квартирах, равно как и выпускать резвиться на травке в московских парках.

И поэтому в нашей замечательной школе организовали летний лагерь, в который меня приняли безропотно - они ведь не догадывались, что теперь я и вправду стала секс-бомбой, да еще какой! Теперь я могла бы показать им такие фигуры высшего пилотажа в койке, что у них глаза бы на лоб полезли. Но я, конечно, ничего такого им показывать не собиралась, потому что на душе у меня было черным-черно - рухнули мои надежды на летние каникулы.

Впрочем, честно говоря, надежды эти были несерьезные, так что и огорчаться не стоило. Нужно было радоваться хотя бы тому, что Олег Жиганов тоже оказался членом нашего обездоленного коллектива. Как только это обнаружилось, мы с ним тут же объединились в тайную организацию, преследующую одну-единственную цель. Я думаю, не стоит объяснять, какую, и так ясно.

Но первые пару дней нам с Олегом ни разу не удалось уединиться, - за нами постоянно следил кто-нибудь из персонала. А на третий день нам сообщили, что к нашим занятиям добавили еще один курс - библейских легенд и сказаний. Не успела я объявить вслух, что уже пару раз такой курс проходила в израильской школе, как в беседку, где нас собрали, вошел в сопровождении директора новый преподаватель. Директор представил его:

"Ребята, это Александр Маркович из Израиля. Он познакомит вас с сокровищницей библейских легенд".

Александр Маркович улыбнулся, а я задохнулась от удивления - он был как две капли воды похож на несносного мужа Габи, Алекса Дунского: те же очки, те же губы цветочком, те же темные кудри над выпуклым лбом.

Пока я выдыхала воздух, чтобы выкрикнуть, сама не знаю что, Александр Маркович обернулся ко мне и тихо сказал на иврите:

"Закрой рот, Ора, и не болтай лишнего. Я поговорю с тобой после занятий".

"Хорошо, - с трудом выдавила из себя я, разумеется, тоже на иврите, - поговорим после занятий".

Все уставились на меня, потрясенные моей неожиданной способностью изъяснятся на незнакомом им языке - хотя многие из наших богатеньких деток бегло болтают на паре-тройке европейских наречий, на нашем древнем языке не умеет никто.

"Что он сказал тебе - ревниво спросил Олег, - что ты вся так и засияла?".

Не думаю, чтобы я засияла, правильней было бы сказать, что у меня поехала крыша. Как прошел первый урок по библейским легендам, я начисто не помню - меня начала бить такая дрожь, что я с трудом соображала, когда и на каком языке нужно отвечать "да" или "нет", не говоря уже о развернутых предложениях. Но Дунский, похоже, усек, что я не в своей тарелке, и от лишних вопросов ко мне воздержался.

Однако через полчаса мозги мои слегка просветлились, и я стала вслушиваться в оживленную беседу, которую затеял Дунский с нашими ребятами. Оказалось, что за эти полчаса распределили роли для постановки "Песни песней", которую мы должны будем подготовить к концу курса. Олега назначили царем Соломоном, а меня Суламифью. После урока Александр Маркович попросил меня и Олега задержаться, чтобы обсудить с нами некоторые детали будущей постановки.

Сначала мы поговорили о поэтическом языке "Песни песней", причем я к собственному удивлению обнаружила, что кое-какие отрывки я могу наизусть цитировать в подлиннике - а я-то думала, что все следы прошлой жизни выветрились за эти месяцы из моей бедной головы. Олег, не ожидавший от меня такой эрудиции, с чувством произнес: "Сад зачарованный, сестра моя-невеста", и хотел тут же приступить к репетиции, в надежде, что в новой роли ему, наконец, что-нибудь от меня перепадет.

Но Александр Маркович объявил, что репетиции начнутся завтра, когда все дотошно проштудируют заданный им на дом текст. А сегодня он еще немного поработает со Светой, которая этот текст уже знает. После чего Олегу пришлось убраться - он неохотно ушел, все время оглядываясь через плечо и бросая на Дунского ревнивые взгляды.

"А теперь к делу, - сказал Дунский на иврите, - времени у нас мало. Ты даже не представляешь, как долго я тебя искал. Моя виза кончается через три недели, а потом мне придется уехать".

"Так ты приехал за мной?" - пролепетала я, еще не веря, что мышеловка может отвориться.

"Я приехал забрать тебя отсюда, если, конечно, ты хочешь уехать".

"А если не хочу?".

"Если не хочешь, можешь оставаться, но, боюсь, добром эта история не кончится. Я две недели следил, как тебя привозят и увозят под конвоем. И заметил, что ты ни разу не вышла на улицу одна, без сопровождения. Это правда?".

Я молча кивнула - во рту у меня страшно пересохло, и я не могла произнести ни слова.

"Он тебя никуда не выпускает?".

"Никуда", - с трудом выдавила я из себя.

"Ну и как, хорошо тебе живется в этой клетке?".

Я опять промолчала, мне пришлось собрать все силы, чтобы не разрыдаться, так мне стало себя жалко.

"Только не вздумай разреветься - я уверен, что за нами следит не одна пара глаз. Немедленно начни декламировать что-нибудь на иврите, неважно что, никто все равно не поймет!" - быстро приказал он. И я так же быстро затарахтела слова известной песни: "Ирушалаим шель захав, ве шель нехошет...", а дальше забыла и без перехода завела стихи Шломо Арци про любовь, их я помнила лучше, мы в другой жизни распевали их с Лилькой и Анат: "Бои ниркод, нишках, ниркод бе яхад, бои ниркод, нишках!".

"Отлично, - сказал Дуский по-русски, - подготовь мне этот кусок к завтрашнему уроку", - и поднялся уходить.

Я пришла в ужас:

"Куда ты, - почти завопила я на иврите. - Ты же сказал, что приехал за мной!".

"Я приехал за тобой, но я не могу просто так забрать тебя с собой - тебя никто отсюда не выпустит. Да и забирать тебя некуда: если мы останемся в Москве, твой Юджин найдет тебя в два счета", - и он двинулся к выходу.

"А что же будет со мной?", - взмолилась я, порываясь бежать за ним.

"Немедленно остановись и не привлекай внимания, если не хочешь все погубить!", - процедил он сквозь зубы и ушел. Я молча следила, как за ним закрылась калитка, врезанная в наши бронированные ворота, а потом долго стояла и пялилась на эти непроницаемые ворота, все яснее понимая, что без посторонней помощи мне сквозь них не пробраться.

Не знаю, сколько бы я так протосковала, умирая от жалости к себе, если бы ко мне сзади не подкрался Олег. Он, воспользовавшись тем, что я застряла между беседкой и развесистой акацией, положил руки мне на плечи и поцеловал меня в шею - ну совсем, как когда-то Илан. Я закрыла глаза, и потеряла представление о реальности,- я уже не знала, кто так сладко касается губами ямочки над моей ключицей, Олег или Илан. Губы были нежные, молодые, и ясно было, что это не Юджин, и этого одного было достаточно, чтобы мне хотелось стоять целую вечность между беседкой и акацией, прижимаясь спиной к тому, кто не Юджин.

Но долго так простоять мне не удалось, потому что из-за куста шиповника выглянула настырная рожа нашей воспитательницы Марии Петровны, которую мы между собой наэываем Маруськой-вагоновожатой. Она уставилась на нас с Иланом, нет, с Олегом, плоскими пуговицами, заменяющими ей глаза, и пропищала:

"Чем вы, интересно, тут занимаетесь?".

"Репетируем свои роли к будущем спектакле", - быстро нашелся Илан, он всегда был шустрый. Впрочем, нет, это ответил Маруське Олег, ведь Илан не говорит по-русски, сообразила я и тряхнула головой, надеясь, что туман, затянувший мои мозги, начнет постепенно рассеиваться.

Однако он не рассеялся до конца школьного дня, так что когда за мной приехал Юджин, я с трудом вернулась в привычный образ его малолетней проститутки. Он, конечно, сразу это заметил - просто удивительно, как он внимательно следит за всеми оттенками моих настроений!

"Что-то случилось, Светка?", - озабоченно спросил он.

Хоть я все еще плыла в тумане, но все же сообразила, что ему все равно донесут про нового преподавателя из Израиля. Так что имело смысл самой ему об этом рассказать, чтобы сходу отвести подозрения - я не сомневалась, что Юджин, король подозрительности, немедленно начнет выяснять все подробности.

Пока я рассказывала ему о том, как я отличилась в цитировании библейских легенд в подлиннике, моя смекалка лихорадочно металась в поисках ответа, что будет, когда он узнает фамилию нового учителя. Узнает, догадается и все пойдет прахом!

Всю ночь я ворочлась с боку на бок, моля Бога, чтобы как-нибудь обошлось - чтобы Юджин не стал выяснять фамилию Дунского или чтобы тот, кто ему обо всем доносит, ошибся и что-нибудь перепутал. Я раньше нкогда ни о чем не просила Бога, с сомнением относясь к самому факту его существования, но тут меня, как говорится, черт попутал. Ну и выраженьице! Ей-Богу, если я когда-нибудь вернусь в Тель-Авив, я займу первое место среди школьников на конкурсе русского языка! Пусть я только вернусь!

Наутро я еле дожила до появления Дунског, я очень боялась, что он исчезнет и никогда больше не прийдет. Был жаркий летний день, и ребята валялись на траве, бубня слова своих ролей, напечатанные на листках, которые Дунский раздал нам накануне. Я тоже делала вид, что повторяю слова своей роли, но на деле внутри у меня все так дрожало, что я даже имя свое не могла бы признести правильно. Тем более, что Юджин записал меня в школе под чужим именем, и я уже не знала, которое из них мое.

Я волновалась напрасно: Дунский пришел на полчаса раньше, чтобы поработать отдельно с главными героями - со мной и с Олегом. Он объяснил нам, что намерен теперь всегда приходить раньше, чтобы не тратить на спектакль часть урока, во время которого он каждый раз должен проходить с нами новую легенду.

Дунский повел нас с Олегом в беседку, где сперва поработал с Олегом, потом с Олегом и со мной, а потом попросил Олега оставить нас наедине - он хочет добиться, чтобы Света перестала смущаться, объяснил он, потому что у нее есть страх сцены. Это у меня-то страх сцены! Но я не стала спорить, понимая, что так лучше для дела.

Как только Олег вышел - так же неохотно, как и вчера, - я предупредила Дунского, что у Юджина здесь есть осведомитель, от которого вряд ли удастся скрыть фамилию нового преподавателя.

"А, так ты не знаешь, что Дунский - мой газетный псевдоним, который прилип ко мне, как пиявка. А настоящая фамилия у меня Задонский, так что тут и комар носа не подточит".

Хоть я и намотала на свой ивритский ус еще одну русскую пословицу, комар все же наш нос подточил. Не вдаваясь в подробности биографии нового преподавателя, Юджин объявил директору, что решительно запрещает мне учавствовать в спектакле в роли Суламифи. Мы ссорились весь вечер, орали друг на друга и даже почти подрались - я, во всяком случае, умудрилась больно ударить его диванным валиком по голове.

После чего он исхитрился меня поймать, повалить на диван, и все закончилось, как обычно, несмотря на мое отчаянное сопротивление. Кажется, поначалу ему даже нравилось, что я кусалась и царапалась, как взбесившаяся кошка, но к концу он все же огорчился.

"Какой бес в тебя вселился, Светка?", - спросил он кротко, как будто сам не понимал, какой.

"Теперь так будет всегда, пока ты не позволишь мне играть роль Суламифи", - огрызнулась я и заперлась в ванной, лишив его любимого удовольствия меня купать.

За завтраком я дулась и отвечала односложно на все его заискивающие вопросы, но мне это не помогло - он категорически возражал против моего участия в библейском спктакле. Я думаю, что вовсе не из-а Дунского, а из-за Олега, которому по роли было дозволено меня целовать и обнимать.

Ладно, играть в спектакле он мне запретил, но разговаривать с Дунским - нет. До этого он не додумался, ревнивый болван, и упустил таким образом настоящую опасность. Я хорошо продумала свое выступление в новой роли - обиженной дочери сурового отца, - и поджидала Дуского прямо у калитки. Ведь внутри школьного участка мы были вольны в перерывах между занятиями ходить и бегать где угодно.

Увидев меня возле калитки, Дунский страшно испугался и попытался прйти мимо, делая вид, что он меня не замечает. Но я бросилась ему наперез, громко рыдая и выкрикивая по-русски, что мой дорогой папочка запретил мне учавствовать в спектакле. И что я умоляю его, Дунского, попросить директора поговорить с папочкой и объяснить ему всю важность этого спектакля для моего духовного развития.

Дунский быстро просек, о чем идет речь, и сочувственно пообещал замолвить за меня словечко. Тем более, что сидеть на репетициях мне вовсе не запрещено, не правда ли? Ведь мой голос при разборе текса очень важен, потому что я, единственная, знакома с источником в подлиннике. А поскольку кроме подготовки спектакля, мы на уроках изучаем библейские легенды, я просто обязана на этих уроках присутствовать. И с этими словами он решительно направился в кабинет директора.

А я уселась в беседке вместе со всеми и с трепетом ждала, чего Дунский добьется от директора. Он вышел с белым запечатанным конвертом, который протянул мне со словами:

"Господин директор просит твоего отца зайти к нему завтра утром перед работой".

Это звучало шикарно! Никаких библейских легенд я за этот урок не усвоила, зато придумала, как подслушать разговор директора с Юджином. Я была своим замыслом довольна, несмотря на то, что из-за дурацкого Юджинова запрета мне не удалось перекинуться с Дунским даже пол-словом наедине - ведь репетировать со мной лично он пока не имел права. Но как только он ушел, я отозвала в сторону Олега, и, просветив его насчет новой ситуации со спектаклем, посвятила его в свой гениальный план.

Мой план основывался на двух отправных точках - на том, что Олег жаждал репетировать именно со мной, и на том, что у нас в школе он считался неоспоримым техническим гением. Значит, лично заинтересованный в результате беседы моего, так называемого, отца с подлинным директором, Олег мог ловко спрятать микрофон в директорском кабинете, и записать эту беседу на магнитофон.

Не знаю, как ему это удалось, но сеанс подслушивания он провел идеально. Юджин, конечно, был страшно недоволен вызовом к директору, но, боясь разоблачения, ослушаться не решился - нас на уроке психологии учили, что в таких случаях человек находится во власти комплекса вины.

Как велик этот у комплекс у Юджина, я поняла, прослушав беседу, записанную Олегом на пленку, не говоря уже о знакомстве с некоторыми деталями своего собственного образа, высветившегося во время этой беседы.

"Ваша дочь, - начал диретор, - очаровательная девочка, но ранний период полового созревания ей повидимому причиняет кое-какие затруднения".

"Не понял, - включился Юджин напряженно деревянным голосом - что вы имеете в виду?".

А я усекла, что он здорово испугался, не понимая, куда директор клонит. Директор же, похоже, страшно обрадовался, что может исполнить свою любимую педагогическую арию:

"Как я наблюдаю, у нее нет никаких домашних обязанностей. Вы что, готовите из нее принцессу?".

Юджин тут же стал задираться:

"Какое это имеет отношение к ранннему периоду полового созревания?".

"Видите ли, отцы, готовящие из своих дочерей принцесс, часто упускают возможность посвятить их в базисные законы существования".

"То-есть?", - затруднился Юджин.

"Например, в связи с тем печальным фактом, что девочка живет без матери, объяснил ли ей кто-нибудь элементарные основы половой жизни?".

"В смысле?" - еще больше затруднился Юджин, уверенный в том, что с основами половой жизни он познакомил меня самым убедительным образом, но лишенный возможности в этом признаться. Тут Олег восторженно хрюкнул и предложил объяснить мне эти основы, не сходя с места.

"Не мешай слушать", - отмахнулась я от него, и оттолкнула его руки, которые тут же принялись за дело. А слушать было что:

"В том смысле, что ваша дочь слишком замкнута и напряжена. Подумать только, за все эти месяцы она не завела себе в классе ни единой интимной подруги! Я просто не знаю ни одного подобного случая".

"Ну и что?" - опять не понял Юджин.

"Как что? Этот факт говорит о том, что душу девочки гнетут серьезные тайны, которые она не решается никому поведать".

Юджин засмеялся, как дверью заскрипел, - ей-богу, даже у меня было больше актерских дарований, чем у него:

"Побойтесь Бога! Какие у нее могут быть тайны?".

Действительно, какие у нее могут быть тайны?

"Родители часто даже не подозревают, какие тайные страсти сжигают души их детей!".

"Это все поэзия, - не сдавался Юджин, - а ведь вы вызвали меня для серьезного разговора о чем-то конкретном, не так ли?".

"Вы правы, исходя из нашего представления о сложном внутреннем мире вашей девочки, мы настаиваем, чтобы вы сняли ветто, которое наложили на ее участие в библейском спектакле".

"Не вижу связи...", - начал было Юджин, но директор, потеряв привычную вежливость, резко его перебил:

"Известно ли вам, что с момента вашего запрета девочка непрерывно плачет, и мы ничем не можем ее успокоить? Нам кажется, что ее прследуют ей самой непонятные сексуальные терзания, и участие в спектакле стало бы для них настоящим громоотводом, если можно так выразиться".

"Не знаю, - промямлил Юджин, - мне она представляется нормальной и счастливой".

Вот мерзкий врун!

"А наши воспитатели находят ее угрюмой, замкнутой и враждебной. Если вы не согласитесь на ее участие в спектакле, мы вынуждены будем пригласить психолога, который попробует разобраться в тайных пружинах ее душевного надрыва".

За этими словами последовало тягостное молчание. Даже магнитофонная пленка передала мне дрожь, охватившую Юджина при упоминании психолога, - он испугался, что тот выведает у меня подробности наших отношений. Наконец, он вздохнул и смирился:

"Ну, раз вы так настаиваете, я вынужден разрешить ей играть эту сомнительную роль. Но, имейте в виду, вы берете на себя большую ответственность, потому что на сердце у меня неспокойно".

"Ну вот и отлично, вот и договорились! - облегченно заворковал директор. - А от ответственности я никогда не отказывался!".

После этого пошло неинтересное - Юджин быстро попрощался и убрался прочь. Его уход я наблюдала из-за куста сирени - он все озирался, хотел, наверно, перекинуться парой слов со мной, но я хорошо спряталась, и он меня не заметил. Я тогда еще не знала, чем закончился его разговор с директором, но по его понурому виду предположила, что наша взяла.

Но все же только когда мы с Олегом прослушали пленку, я окончательно убедилась, что так оно и есть, и на радостях бросилась целовать Олега, как родного. Однако он меня понял неправильно, и в ответ стал целовать меня совсем не по-братски, так что пришлось отбиваться от него руками и ногами - не хватало еще, чтобы нас кто-нибудь застукал и донес Юджину! Он бы тут же этим воспользовался и снова наложил бы свой проклятый запрет на спектакль.

Когда Дунский вошел в беседку, я поняла по его лицу, что он уже знает о нашей победе. Он тут же этой победой воспользовался, объявив, что сегодня он будет репетировать "Песню песней" со мной одной, чтобы наверстать потерянное время. После урока все потянулись к выходу за исключением Олега, который застрял в дверях, выражая всем телом стремление тоже остаться с нами.

Дунский сперва твердо отказал ему в этой радости, но быстро сжалился, и пообещал пригласить его на последние десять минут репетиции. После чего Олег медленно-медленно удалился, и мы, наконец, остались одни.

"Светка, - быстро приступил к делу Дунский, конечно, на иврите, - мы срочно должны поставить все точки над и. Главный вопрос - ты хочешь, чтобы я тебя вытащил из этой клетки? Или препочитаешь остаться?".

"А ты и вправду можешь меня отсюда вытащить? - спросила я осторожно. - Ведь если не получится, неизвестно, что со мной станет".

"Что ты имеешь в виду?" - насторожился Дунский.

Я и сама не знала, что я имела в виду, - это было непросто выразить. Я сбивчиво рассказала Дунскому про алмазную змею и про длинные пальцы вокруг моего горла, а главное про то, как он сказал, что живым не дастся.

"Ты его боишься?", - спросил Дунский.

На этот вопрос нельзя было ответить ни "да", ни "нет".

"Он меня действительно любит. И очень мной дорожит. Но может убить, если почувствует, что может меня потерять",

"Ты всегда любила сгущать драмы!" - ужаснулся Дунский, но все же задумался. - И все же, боюсь, ты права, официальным путем идти нельзя, слишком опасно. Значит, придется применить хитрость!".

Я почти задохнулась от восторга:

"Какую хитрость?".

"Я еще не знаю, какую именно. Но будь уверена, я придумаю"

На этих словах нам на сегодня пришлось закончить подготовку к похищению красавицы из гарема - мы недавно проходили Пушкина "Бахчисарайский фонтан", - потому что явился Олег и потребовал обещанные ему десять минут. За эти короткие десять минут он постарался погладить и прижать меня максимально возможное количество раз - выходило, что относительно Олега Юджин был прав.

Относительно уроков Дунского он, по сути, тоже был прав, интуиция правильно подсказала ему, где зарыта опасность, но почему-то самого Дунского он ни в чем не заподозрил - учитель и учитель, что с него взять?

И напрасно не заподозрил! Потому что уже на завтра Дунский явился с детально разработанным планом похищения. Мне в этом проекте отводилась главная роль - что, впрочем, не удивительно, раз похитить нужно было меня. Поскольку не могло быть и речи о театральном похищении с помещением моего бездыханного тела в багажник автомобиля, мне предстояло проявить в этом деле весь свой актерский талант.

Я, естественно, струсила и чуть было не пошла на попятный, но Дунский уверил меня, что при нужной концентрации я отлично справлюсь со своей ролью. Однако оставалась главная проблема, скорее даже прореха - для настоящего бегства необходим был мой паспорт, без которого невозможно было ни выехать из России, ни въехать в Израиль.

В нашей краткой беседе, втиснутой между библейской легендой о неосторожной жене Лота и страстным монологом влюбленной Суламифи, Дунский объяснил мне, что не хочет посвящать в мои дела израильское посольство, вмешательство которого может подвергнуть мою жизнь опасности:

"Представь себе, как может прореагировать Юджин на стук в дверь и выкрик: "Откройте, милиция!".

Я вспомнила, что мы с Юджином как-то обсудили такую возможность, и я не извлекла из этого обсуждения никакого утешения. Дунский молча выслушал меня и грустно сказал:

"Вот видишь? В посольство обращаться нельзя - значит, ты должна отыскать свой паспорт".

"Как я его отыщу? - взмолилась я. - Я никогда не остаюсь дома одна, а при нем ничего искать нельзя".

"Выхода нет, тебе придется придумать, как пропустить школу без предупреждения. Причем, имей в виду, времени осталось мало - моя виза кончается меньше, чем через две недели".

"Так быстро?" - ахнула я.

"Увы, здесь туристские визы дают лишь на ограниченный срок. Так что давай, думай - боюсь, вместе со мной исчезнет твой последний шанс".

Он был прав, тысячу раз прав, но я не могла так вот встать утром и ни с того, ни с сего отказаться от всех радостей летнего лагеря - от тенистого сада, от садового тенниса, от веселых игр, и главное, от библейского спектакля, за участие в котором я так боролась. Ну, кто мне поверит после того, как я грозилась выброситься из окна, если меня опять запрут в квартире наедине с телевизором?

Каждый день Дунский встречал меня вопросительным взглядом, и каждый день я отвечала ему беспомощным пожатием плеч - ничего, мол, опять не придумала. Так что он в конце концов усомнился в моем желании спастись от Юджина бегством:

"Не хочешь, как хочешь - я свой бест сделал".

А я свой бест никак сделать не могла. Я уже совсем было отчаялась, как вдруг высшие силы протянули мне руку помощи. Клянусь, именно так я оценила то, что со мною случилось - где-то в высших сферах план Дунского был одобрен, и в последнюю неделю действия его визы у меня начались месячные. Я проснулась раньше обычного от острой боли в животе, и, откинув одеяло, увидела свою простыню всю в крови. В первый момент я ужасно испугалась и вообразила, что Юджин порвал какой-то сосуд в моих недрах, и я сейчас умру.

Боль продолжалась, не утихая, но умирать совсем не хотелось. И тогда я вспомнила, что когда-то мы проходили это явление в израильской школе, - зато в русской нам об этом не сказали ни слова. Хоть девчонки шептались о чем-то таком у меня за спиной, ни одна из них со мной не поделилась - я ведь ни с кем из них не подружилась, наверно из страха, что они угадают правду про меня и Юджина.

Я обмакнула палец в кровь и понюхала - пахло отвратно. И тут меня осенило - я могу разыграть комедию, потом превратить ее в драму, и не пойти в школу. Я громко взвыла, ворвалась к Юджину, размахивая окровавленной простыней, и объявила, что умираю от потери крови. Он спросонья совсем обалдел, и в ужасе уставился на испещренную красными подтеками простыню.

Я очень картинно упала на ковер и начала вполне реалистически корчиться, тем более, что болело и вправду очень сильно.

"Что, вызвать врача? - прошептал Юджин, теряя голову. - Но ведь врач сразу поймет...".

И он замолк, даже не решаясь произнести, что именно поймет врач. Я мысленно с ним согласилась и решила его помиловать - по-моему, я уже запугала его достаточно:

"Никакого врача не надо. Я думаю, у меня началась менструация. Ты знаешь, что это такое?"

Разумеется, он знал, просто не врубился спросонья.

"Менструация, конечно! Как я сразу не сообразил? Что же мы будем делать?".

Я увидела, что у него отлегло от сердца, и он готов во всем пойти мне навстречу.

"Ничего не надо делать. Мне надо просто отлежаться денек-другой, и все пройдет, так говорят наши девчонки".

Он протянул ко мне руку, которую тут же отдернул, будто я была заразная, и робко спросил:

"Ты вправду хочешь остаться дома? Или тебе немного лучше?".

Это был опасный поворот - если сказать, что мне лучше, придется отправляться в школу. Поэтому я еще больше скорчилась и стала царапать ногтями ни в чем не повинный ковер:

"У-у-у, как больно! Будто внутри сидит кошка и рвет когтями мои кишки! Отнеси меня в кровать, я не могу подняться".

Он послушно положил меня в кровать:

"Ты согласна не пойти в школу? Ты же не любишь оставаться одна?"

Тут я пустилась на хитрость:

"Еще как не люблю! А может, ты тоже останешься?".

Это был ужасный риск, но все обошлось. Лицо Юджина омрачилось:

"К сожалентию, именно сегодня не могу. У меня очень важная сделка, которую нельзя отложить".

Если без риска, можно было еще поднажать:

"Даже ради меня? Ты видишь как мне плохо?" - простонала я, кусая пальцы, чтобы заглушить боль. Это было не полное притворство - больно было на самом деле.

Бедный Юджин весь исказился от огорчения - и лицом и телом:

"Светик мой, солнышко мое, прости меня, но остаться с тобой я не могу! Но обещаю примчаться домой сразу, как только закончу свои дела!".

Он подал мне завтрак в кровать, однако Ларису все-таки отменил - очень уж не хотел оставлять ее со мной наедине. И умчался, почти в слезах, не забывши запереть дверь на все замки.

Как только он убрался, я приступила к систематическим поискам, начавши с кабинета,- мне казалось, что благоразумные люди должны хранить важные документы в кабинетах. Несмотря на кошку, которая безжалостно рвала когтями мои внутренности, я перерыла все ящики и перетряхнула все книжные полки. Если бы у меня было время, я бы, пожалуй, с интересом почитала некоторые спрятанные там документы, но нужно было спешить, потому что моего паспорта в кабинете не оказалось.

Я глянула на часы - прошло почти два часа, а я сама вынудила Юджина пообещать вернуться как можно скорей. А что, если где-нибудь в стене у него есть сейф, в котором еще более благоразумные люди хранят важные документы? Я начала обшаривать стены и заглядывать под картины и зеркала, но никаких следов сейфа не обнаружила.

Исчерпав все возможности кабинета, я переправилась в спальню Юджина. Я выпотрошила одежный шкаф и бельевой комод, обратив особое внимание на стопки маек и трусов - там обычно прячут все секретное в детективных сериалах. Но Юджин ничего не спрятал ни среди маек, ни среди трусов. В ящике его прикроватной тумбочки лежали только какие-то тюбики и маленький невзрачный ключик не известно от чего. Никаких тайных отделений с двойным дном я не нашла ни в тумбочке, ни в комоде.

Но может, были какие-то другие, более хитрые тайники? Я села на пол и стала крутиться на ковре, оглядывая стены и оставляя за собой тоненький кровавый след - мне уже было наплевать на чистоту этого дома, который я надеялась вскорости покинуть.

Наконец, мне это надоело. Тогда я встала на четвереньки и заглянула под ковер - там сверкал чистотой нетронутый, хорошо натертый паркет. Может, Юджин спрятал паспорт под одной из паркетных плиток? Тогда дело плохо - все плитки выглядели гладенькими и блестящими, и непонятно было, как узнать ту, которая прикрывает тайник.

Оставалась кухня и моя спальня. Идею кухни я сходу отмела - вряд ли он спрятал паспорт там, где каждый день хозяйничала невидимая Лариса. Значит, моя спальня была последней надеждой, а время мчалось семимильными шагами. Я вошла в спальню и задумалась - в какой укромный уголок я никогда не заглядывала? Такого уголка не нашлось, и я поплелась в ванную, про которую вначале совсем забыла.

Зеркальные шкафы в ванной были полны ящиков и полок, но ни в ящиках, ни на полках не было ни паспортов, ни двойного дна, где они могли бы быть спрятаны. Неужели из грандиозного проекта Дунского ничего не выйдет, и все из-за того, что я не могу найти этот проклятый паспорт?

С горя я уставилась на свое отражение в зеркале, очень даже миленькое, - и вдруг заметила прямо у себя за спиной маленькую аптечку, висящую на противоположной стене. Эта аптечка вообще не привлекла моего внимания, потому что я никогда в нее не заглядывала. Я подергала зеркальную дверцу, она была заперта, - интересно, почему? Может быть, там хранятся яды?

И вдруг меня озарило - вот к какой дверце может подойти невзрачный ключик из прикроватной тумбочки Юджина. Я помчалась в его спальню, схватила ключик и сунула в скважину, - дверца медленно поплзла вбок. Ура! В аптечке, в пластиковом вертикальном кармане, едва прикрытом высокими флаконами с пилюлями, я обнаружила все паспорта, и мой, и Юджина. У него их было целых три - российский, израильский и американский, причем американский и российский были выписаны на разные фамилии. Я думаю, он их даже не прятал, а просто положил в удобное место, вдали от любопытных глаз.

От восторга я, позабыв про сочащуюся из меня кровь, пустилась отбивать шикарную чечетку, которой недавно обучил меня Олег, и вдруг услыхала, как в замке поворачивается ключ. Я не успела запереть аптечку, но догадалась запереть дверь ванной как раз во-время: Юджин ворвался в квартиру, как вихрь, громко выкрикивая мое имя. Чтобы его успокоить, я отозвалась слабым голосом, уверяя, что еще жива, и в доказательство громко спустила воду в уборной.

Потом заперла аптечку, спрятала ключик в пакет ваты, после чего заплетающимся шагом выползла из ванной навстречу встревоженному взгляду моего одураченного любовника. Волосы у меня были встрепаны, лицо страдающее и невинное, так что он, бедняжка, ничего не заподозрил. Он был весь в беспокойстве из-за моего здоровья, и даже помыслить не мог о моем возможном бегстве - он был уверен, что очень надежно оборудовал мою золотую клетку, и никто не сумеет протащить меня сквозь ее прутья.

Весь вечер он хлопотал вокруг меня, как заботливая бабушка, - перестелил мою запачканную постель, разогрел и подал обед, а потом притащил мне в кровать свой ненаглядный маленький компьютер, чтобы я могла поиграть в компьютерные игры. Сам же он был сегодня неразговорчив и хмур, и, пока я притворялась, что с увлечением выношу из банка мешки с золотом, он сидел у стола, обхватив голову руками и глядя в одну точку.

Мне стало его жалко, и я спросила, все ли у него в порядке. Он поднял на меня странно невидящий взгляд и сказал рассеянно, что у него на работе возникли неожиданные проблемы, которые он надеется в скорости разрешить.

"Что-нибудь опасное?" - взволновалась я.

"Нет, нет, просто мелкие затруднения, - ответил он с напускной небрежностью и включил телевизор. - Жалко, что ты плохо себя чувствуешь, а то мы бы закатились на вечерок в какое-нибудь злачное местечко, чтобы развеяться и отвлечься от забот". После ужина он ушел к себе и закрылся в кабинете, чего раньше никогда не делал. Я могла бы обидеться, но сегодня это было мне на руку: я тихонько прокралась к нему в спальню и положила ключик от аптечки обратно в тумбочку.

Не знаю, удалось ли Юджину отвлечься от забот, но мне не удалось - я пол-ночи ворочалась без сна, переживая предстоящую перемену в свой судьбе. Назавтра я с легкостью убедила Юджина, что уже могу выйти из дому, и с трудом дождалась начала урока Дунского, так не терпелось мне рассказать ему об успехе своих поисков. Он вздохнул с облегчением:

"Слава Богу! А то я уже почти пожалел, что вообще затеял эту авантюру!".

"А зачем ты вообще ее затеял?", - решилась я, наконец, задать давно терзавший меня вопрос. Ведь вполне могло оказаться, что он тоже терпеть не может пышное женское мясо, которое у меня пока не наросло. Впрочем, вспоминая некоторые намеки Габи, доносившиеся до меня сквозь плохо натянутое одеяло, я решила, что с женским мясом у него все в порядке, и успокоилась.

"Я все расскажу тебе в самолете, если нам удастся до него добраться. Сегодня же займусь билетами", - пообещал Дунский и позвал Олега, давно томящегося у всех на виду за виноградными лозами, обвивающими беседку.

Весь вечер Юджин сидел у себя в кабинете и чертил какие-то схемы на большом листе плотного картона. Он выполз оттуда только на полчаса к ужину и опять заперся там со своими схемами. Мне показалось, что он как бы сторонится меня, - за эти два дня он ни разу не попытался втащить меня в койку, и даже когда хотел проверить, нет ли у меня температуры, тут же отдергивал руку от моего лба, словно боялся заразиться.

На следующий день Дунский после урока выставил всех из беседки и сказал спокойно, как ни в чем ни бывало:

"Мне удалось купить билеты на послезавтра. Так что послезавтра с утра захвати с собой паспорт и приготовься разыграть ту роль, которую мы запланировали".

Я ахнула:

"На послезавтра? Так быстро?".

Он поморщился:

"Что значит - быстро? Мы уже две недели мусолим этот план".

У меня подкосились ноги - я вдруг поняла, что это не игра, а настоящая жизнь:

"План, конечно, но я еще не готова... Я боюсь... Хорошо бы отложить еще на пару дней, чтобы я собралась с мыслями...".

Дунский глянул на меня сердито, но, наверно, увидел, как я испугалась, и смягчился:

"Отложить невозможно - билеты на Израиль распроданы на ближайшую неделю, а у меня через три дня кончается виза. Нам просто повезло, что кто-то отказался в последний день",

"А почему ты не заказал билеты заранее?" - вякнула я, и тут же устыдилась - ведь он старается для моей пользы. Он все-таки обиделся:

"Ты сама понимаешь, что не было смысла заказывать билеты, пока ты не нашла паспорт!".

Я шмыгнула носом:

"Прости меня, мне просто очень страшно",

"Слушай, если ты не хочешь, еще не поздно все отменить. Раз ты так боишься, оставайся, а я улечу один",

При мысли, что он улетит и оставит меня один на один с Юджином, мне стало еще страшней - неизвестно, что взбредет Юджину в голову, когда до него дойдет, что из меня теперь каждый месяц будет регулярно сочиться кровь, от которой его воротит. Я уже сама не знала, чего больше хочу и чего больше боюсь.

"Нет, не оставляй меня здесь! Он иногда меня так пугает - сидит и смотрит на меня так странно - аж дрожь прохватывает! И следит за каждым моим шагом!".

"Раз так, хватит ныть! Попробуем прорепетировать твою судьбоносную роль!".

"Как, прямо тут? А вдруг кто-нибудь догадается?".

"Именно здесь - у нас нет другого места. И никто не догадается - мы все проделаем на иврите. Они ведь не знают моего режиссерского замысла".

"А какой у тебя замысел?".

"Очень простой - увезти тебя от Юджина до того, как он захочет от тебя избавиться".

"А как же библейский спектакль?".

"Увы, спектакль придется похерить!".

И мы принялись репетировать - роль у меня была трудная, а у Дунского еще трудней. Но он сказал, что получается у нас отлично. Однако не успели мы как следует подготовиться к завтрашнему бою, как в беседку ворвались остальные участники спектакля, который мы решили похерить.

Они ведь, бедняжки, нашего режиссерского замысла не знали, и старались во всю, особенно Олег. Мне было немножко совестно, что я собираюсь так его подвести - представляю себе, как он огорчится, когда я исчезну вместе со спектаклем. У меня появилось чувство, что я собираюсь его обворовать.

Юджин приехал за мной чуть позже обычного, когда всех других уже разобрали - мне вспомнилось, как Инес иногда опаздывала забрать меня из детского сада, и я стояла у забора, прижимаясь лицом к холодным прутьям. Сейчас я у забора не стояла, но Юджин все равно чувствовал себя виноватым. Чтобы меня утешить он привез мне в подарок красивую сумочку из красной кожи на длинном ремешке с золотыми пряжками. Я примерила сумочку, она повисла на плече легко и удобно, и и мне стало обидно, что я никогда не буду ходить с этой сумочкой по улицам.

Дома Юджин опять заперся у себя в кабинете, а я включила громкоголосый телевизор, чтобы он не заметил, как я бесцельно брожу по квартире и прощаюсь со своей здешней жизнью. Оказалось, что хоть я эту жизнь ненавижу, и задыхаюсь в своей золотой клетке, покидать ее мне немножечко жалко. Мне было тут противно, но уютно. Мне даже показалось, что я буду иногда по этой отвратной богатой жизни скучать.

Я открыла шкаф и с огорчением уставилась на свои почти ненадеванные бесчисленные платья, куртки и пальто - ведь мне не предстоит носить их никогда, ни летом, ни зимой. Хорошо бы забрать их с собой, - вот бы потряслись Лилька и Анат, если бы я начала каждый день являться в школу в новом прикиде, да еще в каком! Они бы просто скисли от зависти!

Я закрыла шкаф, крикнула Юджину: "Спокойной ночи!", он вяло отозвался и даже не вышел меня поцеловать. Пожалуй, я немного огорчилась - я не привыкла к такому обращению. Интересно, в чем дело - в моей менструации или в его неприятностях?

Последний день в школе был очень напряженный, - я все яснее понимала, что он последний. Меня мучила мысль, что я всех обманываю, особенно когда Дунский, совсем потеряв совесть, объявил, что сокращает урок, так как хочет больше времени поработать над моей ролью. На мой упрек он ехидно отметил, что и вправду собирается работать над моей ролью, а какая именно это роль, ничье собачье дело. И мы приступили - я все больше и больше вживалась в образ, так что к концу у меня действительно разболелся живот, чем Дунский остался весьма доволен.

"Представляешь, оказалось, что директор именно сегодня ушел в отпуск! Выходит, нам действительно везет", - сказал он мне на прощанье, и открыл дверь беседки для других участников обреченного спектакля.

После его ухода время тянулось ужасно медленно и тревожно. Наконец, приехал Юджин, и мы отправились домой. Дома все было, как обычно, если не считать того, что это был наш последний вечер с Юджином. Он все еще осторожно обходил меня и не решался прикоснуться, а я думала, что завтра меня с ним не будет, не будет никогда! Я выключила телик и ушла к себе, чтобы он не прочел моих мыслей на моем лице, но мне не сиделось в пустой комнате.

Поэтому, когда он приоткрыл дверь и позвал: "Светка, выходи, что ты там прячешься?", я вышла и села рядом с ним, но мысль о завтрашнем дне не давала мне покоя. Тогда я предложила вызвать Вадима и закатиться в злачное место. Честно говоря, я не знала точно, какое место называется злачным, но надеялась, что там будет весело. Юджин робко спросил, достаточно ли я здорова для такой поездки, и посмотрел на меня с надеждой.

Мы вызвали Вадима и отправились за город в дымный кабак, где танцевали и пели цыгане. Пели они складно и красиво, так что я окончательно загрустила, и слезы подкатили к горлу. Я искоса глянула на серьезное лицо Юджина, тоже захваченного цыганскими песнями, и мне стало его страшно жалко - я представила себе, как он взовьется, когда обнаружит, что я от него сбежала. В эту минуту я вдруг поняла то, о чем никогда до того не думала - что он меня действительно любит! Так что мне даже стало жалко покидать его таким обманным способом.

Но одновременно я поняла, что время мое уходит, и он не будет любить меня всегда. И тогда встанет вопрос - куда меня девать? Так не лучше ли удрать от него до того, как он задаст этот вопрос себе? И я решила устроить ему на прощанье незабываемую ночь, такую, чтобы искры из глаз! И тем избавить себя от угрызений совести.

Вокруг нас в хороводе пестрых юбок плыли цыганки, одна за другой, и низкие мужские голоса выводили нежное как раз про искры:

"Мой костер в тумане светит, Искры гаснут налету...".

Цыганки на миг застыли, и разом взвизгнув, высоко подхватили напев:

"...ночью нас никто не встретит, мы простимся на мосту!"

И взвились, взметнулись, закружились волчком, развевая юбки, косынки, волосы и рукава.

"Идем домой, уже поздно", - попросила я Юджина. Он молча поднялся, и мы уехали.

Дома я сама подошла к нему, чего никогда раньше не делала, и прошептала, прижимаясь губами к его уху:

"Идем к тебе в комнату, и ты меня разденешь".

Он подхватил меня на руки, и слегка покачнулся - за эти месяцы я стала гораздо тяжелее от наросшего на моих костях женского мяса. Но он удержался на ногах и понес меня в свою спальню. Что и говорить, видно, за эти три дня он здорово изголодался, так что ночь и вправду получилась незабываемая. А когда он заснул счастливым сном, я выудила ключик из тумбочки, прошмыгнула в ванную, и, на всякий случай, запершись, вытащила из аптечки свой паспорт.

Наутро я с трудом разбудила Юджина: хоть он отбивался и прятал голову под подушку, я ему не позволила проспать. В мои планы не входило прогулять сегодня школу, - я боялась, что в этом случае Дунского хватил бы инфаркт.

Мы кое-как позавтракали, и с небольшим опозданием скатились вниз к поджидавшему нас Толику. За время завтрака Юджин подобрался, сбросил с себя ночной хмель, и настолько сосредоточился на своих неприятностях, что я перестала бояться, как бы он сквозь стенки ранца не рассмотрел спрятанный там паспорт. Перед школьными воротами я взглянула на него в последний раз и чмокнула в щечку:

"До свиданья, папочка!".

Но мысли его уже были далеко-далеко, ведь он не подозревал, что этот поцелуй - последний. Он рассянно подтолкнул меня в спину: "Счастливо, детка!", я выскочила из машины и помчалась к воротам, помахивая ранцем, в котором среди кроссовок и носков притаился мой драгоценный паспорт, завернутый в текст "Песни песней".

Первая половина этого рокового дня тянулась бесконечно медленно, но как только Дунский появился на дорожке, ведущей в беседку, время помчалось обалденным галопом. Дунский бодрым шагом вошел в беседку и объявил, что сегодня урок начнется с репетиции. Первым делом он попросил у меня текст моей роли, в которую собирался внести какие-то поправки. Я протянула ему пачку листков вместе с паспортом, и он совершенно спокойно спрятал все это в карман куртки. Руки у него не дрожали, не то, что у меня - у меня сердце жутко колотилось, просто удивительно, как никто из ребят не услышал этот барабанный грохот.

Репетиция началась - мы с Олегом вышли на авансцену, а остальные, изображая хор, выстроились полукругом у нас за спиной.

"Ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! - начал Олег, пожирая меня влюбленными глазами. - Как лента, алы губы твои и уста твои любезны!".

Не знаю, или он был такой хороший актер или был искренне в меня влюблен, но получалось у него здорово, - какая жалость, что все это пойдет кошке под хвост!

"Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя!", - с этими словами я протянула вперед руку и начала ощупывать лицо Олега, как слепая.

Он прижался губами к моим пальцам - я не уверена, что так предполагалось по роли, - захватил зубами мой указательный палец и прикусил. Я не успела запротестовать, как Дунский включил магнитофон - заиграла музыка, и вступил хор.

"Два сосца твои, как двойня молодой серны, пасущейся между лилиями", - запел хор не совсем складно, но с большим чувством. Это был мой сигнал.

Я глубоко вдохнула воздух, и выдернула указателный палец изо рта Олега с такой силой, что он громко клацнул зубами. Не давая ему опомниться, я согнулась в бараний рог, - или в три погибели, не помню точно, - и заорала, как орали бездомные кошки под нашими окнами на тахане мерказит. За первым воплем я испустила второй, еще более пронзительный, и рухнула на кафельный пол беседки, больно ударившись плечом и коленкой.

От настоящей боли я застонала и завыла еще более натурально и начала корчиться на полу, поджимая коленки к животу, как меня научил Дунский. Олег остолбенел и застыл на месте, как жена Лота, зато хор испуганно замолк и заметался по беседке в поисках выхода. От ужаса все так обалдели, особенно девчонки, что начали давить друг друга в дверях - никому не хотелось смотреть, как я умираю у них на глазах.

"Стоять!", - зычно гаркнул Дунский, и все разом остановились, как на видео, когда нажимают клавишу "стоп".

"А теперь выходите по одному!" - скомандовал Дунский, и, как ни странно, они его послушались. Пока испуганные хористы тонким ручейком вытекали из беседки, Дунский склонился надо мной:

"Что болит, Светочка?"

"Живот! Ой-ой-ой! Прямо все кишки рвет", - простонала я жалобно и опять подтянула коленки к животу.

"Боже! - воскликнул Дунский, - это выглядит как острый приступ аппендицита!".

Я уже расслабилась и плотно вошла в образ:

"Ой-ой, как больно! А от аппендицита умирают?".

"Нет, что ты! Главное, во-время попасть в больницу!".

К беседке стал стекаться народ: дежурный воспитатель, садовник, уборщица тетя Нюра и кто-то из бухгалтерии. При виде их постных от сочувствия лиц у меня начались предсмертные конвульсии.

"Вот что, Олег, - властно скомандовал Дунский, - ты можешь вместе с садовником отнести Светочку к воротам? А я побегу вызывать скорую помощь".

И он убежал, оставив меня на полного рвения Олега, который через силу взвалил меня на плечо, в то время, как садовник щекотно подхватил меня под коленки, и они, дружно спотыкаясь, потащили мой еще не вполне остывший труп к воротам. Хоть это путешествие показалось мне крайне неприятным, я все стерпела, продолжая громко стонать и корчиться от невыносимой боли.

Не успели мы добраться до выхода, как нам наперерез выскочил Дунский, весь в испарине, и помчался к воротам, что-то громко выкрикивая. Я расслышала только отдельные слова, с которыми он бросился отпирать ворота собственными руками:

"...аппендицит... скорая помощь!.. срочно отпереть!".

Озадаченный сторож преградил ему путь:

"Отпирать ворота категорически запрещено!"

А скорая помощь уже гудела на въезде в школу.

Я вспомнила инструкцию Дунского, пнула садовника в нос сандалией и скатилась с ослабевшего Олегова плеча на твердую асфальтовую дорожку. Крик Дунского перекрыл не только мои стоны, но и надсадную сирену скорой помощи - я никак не ожидала, что у него в горло вшита настоящая иерихонская труба:

"А кто будет отвечать, если девочка умрет?".

От этой угрозы я громко зарыдала, и сторож сдался, - дрожащими руками он отпер замок и снял тяжелый засов, перекрывающий въезд. Скорая помощь въехала во двор, из нее выскочили шофер с носилками и санитар в белом халате, которые ловко погрузили меня на носилки и вкатили внутрь машины. Дунский вскочил на подножку и уже занес было ногу, чтобы взобраться в машину, как в него вцепился Олег:

"Можно я поеду с вами?".

Этого еще не хватало! Дунский весь напрягся, придумывая, как выкрутиться, но положение спас пришедший в себя сторож:

"Никто, кроме больной и учителя, не покинет территорию школы!" - объявил он, и оттеснил Олега от машины, которая тут же тронулась в сторону улицы. Олег печально отступил, подчиняясь силе, и только махнул мне рукой на прощанье - он был очень красивый и лохматый, таким я увидела его в последний раз.

"В Домодедово!" - приказал Дунский шоферу, и скорая помощь с включенной сиреной помчалась по московским улицам, иногда проезжая на красный свет, а иногда выкатываясь на тротуар. Прохожие шарахались от нее во все стороны, но ни один милиционер нас не остановил - таковы московские правила уличного движения, объяснил мне Дунский.

Как только мы оказались за стенами школы, он позволил мне расслабиться и перестать притворяться:

"Вообще, ты - большой молодец, Светка. Я расскажу Габи, какая актриса в тебе пропадает".

Я выглянула в окно и бросила прощальный взгляд на Москву - улицы были полны народу, машины толклись в узком пространстве, мешая друг другу, из под арок метрополитена без передышеки выплескивались наружу все новые и новые толпы. Москва, там мною не изученная и не исхоженная, уплывала от меня навсегда


8.


Я поверила, что мне удалось удрать от Юджина, только когда самолет компании Эль-Аль громко взвыл и сорвался со взлетной полосы в белесую глубину московского неба.

"Все, - сказал Дунский, - теперь нас уже никто не остановит. А ведь могло случиться всякое - дежурный, небось, тут же сообщил Юджину о твоей болезни, и тот пустился за нами в погоню".

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. И до меня вдруг дошло, что он тоже страшно волновался, только виду не подавал. Пока я снова и снова переживала наше бегство из школы и нашу безумную гонку по московским улицам, Дунский вытащил из кармана мой паспорт и стал перелистывать странички:

"Интересно, откуда у тебя в паспорте российская виза? Когда ты успела ее получить?".

"Понятия не имею. Я даже не знала, что она у меня есть".

"Причем выдана она за неделю до того, как Инес и Габи уехали в Швецию. Ты что, с ним заранее сговорилась?".

Тут я сообразила, что никто, кроме меня, не знает, как Юджин ухитрился меня увезти - ни про угрозы мафии, ни про заметание следов по всей Польше. Я и сама про все это забыла за долгие месяцы московской жизни.

"Ага, так я и думал, - задумчиво протянул Дунский, выслушав мой сбивчивый рассказ. - Ловкий парень! Все заранее просчитал и организовал! А ведь я предупреждал твою мать, но она не хотела мне верить".

"А как она там? - наконец, выдавила я из себя давно висевший на языке вопрос. Не то, чтобы я боялась спросить, хотя я, конечно, боялась, но у нас до этой минуты просто не было времени на праздную болтовню.

"Ничего, выжила. Хотя были минуты, когда я не был уверен, выживет она или нет, но Габи голыми руками вытащила ее с того света".

Господи, как мне стало страшно! У меня даже в горле пересохло от страха - не знаю, за себя или за Инес:

"А она знает, что ты меня везешь к ней?", - спросила я, с ужасом припоминая, как я спрашивала что-то подобное у Юджина, когда мы вот так же летели в самолете в Берлин. Мне даже представилось, что все повторится, как уже было: мы с Дунским прилетим в чужой город, и он снимет номер в роскошном отеле с зеркальным лифтом и с одной кроватью на двоих.

Я закрыла глаза, чтобы стряхнуть с них этот кошмар, а, когда открыла, увидела над собой стюардессу, подающую мне поднос с пласмассовым стаканчиком и тремя разноцветными пластиковыми коробочками - "Приятного аппетита!".

"Куда мы летим?" - спросила я ее.

"В Тель-Авив, конечно, куда же еще? - засмеялась стюардесса. - Или тебе приснилось, будто наш самолет захватили террористы, и мы летим в Энтеббе?".

Чтобы не отвечать, я поспешно открыла желтую коробочку и набила рот густым хумусом, который терпеть не могу. Проклятый хумус застрял у меня в горле, и ни туда, ни сюда, даже закашляться не дал, и я застыла с вытаращенными глазами, потихоньку задыхаясь. Слава Богу, Дунский это заметил, больно хлопнул меня по спине и сунул мне в руку стакан с минеральной водой: "Пей!". Зубы мои зацокали о край стакана, но я все же глотнула воду, и, вытолкнув хумус куда-то вглубь себя, заплакала.

"Поплачь, поплачь, - напутствовал меня Дунский - сегодня ты заслужила право плакать. А чтобы тебя развлечь, я могу рассказать, как я нашел тебя в огромном московском муравейнике. Хочешь послушать?".

Голос ко мне еще не вернулся, так что я смогла только молча закивать в ответ - хочу, мол, рассказывай.

"Когда Инес и Габи вернулись из Швеции, они не сразу поняли, что произошло. Юджин как-то сумел внушить Инес, что он скрывается от мафии, и она поначалу не связала с этим твое исчезновение. Она нашла несколько телефонных сообщений из твоего интерната и решила, что это твои очередные фокусы - ты, мол, нарочно сбежала и прячешься, чтобы ей насолить".

У меня от возмущения немедленно высохли слезы и прорезался голос:

"Узнаю свою мамашку! Вместо того, чтобы испугаться, что ее единственную дочь похитили, она тут же взвалила всю вину на меня!".

"Она и по сей день не верит, что Юджин тебя похитил. Она считает, что все это твоя затея".

"Очень мило! Куда же я еду? Она сживет меня со свету".

"Не сживет, ей сейчас не до тебя".

"А до кого?".

"Приедешь - увидишь. А сейчас слушай - или тебе не интересно?".

"Интересно, интересно", - успокоила я его, хоть мне сейчас история его подвигов была до лампочки. Но я видела, что ему не терпится ее рассказать, и хотела сделать ему приятное - все-таки он меня спас.

"Мы обошли всех твоих подружек, но никто ничего о тебе не знал. А когда ты не появилась через неделю, Инес все же взволновалась, хоть мысли ее были постоянно заняты Юджином. И упросила меня отвезти ее в интернат. Как ни странно, никто не помнил, куда и с кем ты уехала - дело было в пятницу, все в тот день разъезжались по домам, вот тебя и причислили к уехавшим. Пришлось заявить в полицию, но и полиция никаких твоих следов не нашла. И только я вычислил, что тебя увез Юджин. Причем Инес и слышать об этом не хотела - она все время твердила, что Юджин скрывается где-то в Европе, и в Израиль не приезжал. Представляешь, какой для нее был удар, когда полиция выяснила, что он не только приезжал, но и улетел в тот же день, прихватив с собой тебя. Мы с Габи почти силой вынудили ее сообщить полиции, что из ящика в ее тумбочке исчез твой заграничный паспорт".

"Значит, она все-таки заглянула в тумбочку, чтобы проверить, лежит ли там еще мой паспорт?".

"Даже это далось нам нелегко - у Инес оказался необычайно мощный аппарат самозащиты. Она заблокировала свои мозги и не допускала драматических открытий. Она жаждала верить, что Юджин исчез сам по себе, а ты - сама по себе. И не хотела слышать ничего, что могло эту веру разрушить".

"А почему ты был убежден, что Юджин меня увез?".

"Видишь ли, я свято верю, что все жизненные события бывают описаны в литературе до того, как они случаются в жизни. А твоя история с Юджином с самого начала напомнила мне одну книгу, в которой описано все, что с тобой произошло".

Тут меня осенило:

"А как называется эта книга? Однобокая Лолита?".

Дунский так и подпрыгнул:

"Как, как - однобокая? Откуда ты взяла это название?".

"Габи перед свадьбой сказала Инес, что ты советуешь ей прочесть однобокую Лолиту. А Инес страшно рассвирепела и объявила, что больше не хочет тебя видеть. Я так и не поняла, почему она рассвирепела и почему эта Лолита однобокая".

"Это потрясающая идея - назвать Лолиту однобокой, ведь она написана с точки зрения несчастного мужчины, полюбившего девочку. Я только сейчас увидел, чего этой книге не хватает - точки зрения девочки!".

"А при чем тут я?".

"Так ты и есть Лолита, Светка! Я понял это сразу после Чотоквы по рассказам Габи, и, исходя из этой догадки, заставил Инес потребовать от полиции проверки регистраций в аэропорту. Поверь, это было непросто - всем эта мысль казалась абсурдной. Но я добился и оказался прав - проверка в аэропорту показала, что в день твоего исчезновения вы с Юджином улетели в Берлин! Полиция обнаружила, что вы провели там одну ночь в отеле "Ренессанс". Ты не хочешь рассказать мне, что произошло между вами там?".

И тут меня прорвало: удивительно, но я вспомнила ту ночь до мельчайших деталей - пятнистого дога с лиловым языком, зеркальный лифт и большую кровать, в которой мне пришлось спать рядом с Юджином, потому что нам не принесли раскладушку. Дунский слушал меня, как зачарованный, и иногда подсказывал отдельные подробности, как будто был там вместе с нами.

Я говорила и говорила. Оказалось, что мне просто необходимо с кем-нибудь поделиться, и трудно было найти слушателя лучше, чем Дунский.

"А куда вы делись после Берлина? Ваш след затерялся, и больше о вас никто ничего не слышал. Вы как сквозь землю провалились".

"Значит, мы здорово замели следы! Из Берлина мы уехали на поезде в Польшу, потом пересели на автобус, потом опять на поезд, и долго колесили из города в город, заметая следы. И только, когда хорошо их замели, уехали в Москву. А в Москве клетка захлопнулась, и я поняла, что никто никогда меня не найдет, даже если будет искать. Как же тебе удалось меня найти?".

"Это сложная история. Ты готова ее выслушать?"

Я пожала плечами:

"Почему бы нет? Все равно, нам еще лететь целую вечность",

"Понимаешь, через какое-то время полиции надоело тебя искать. Уже было ясно, что в Израиле тебя нет, а в Европе никто не предъявил им подходящего трупа, так что поиски прекратились довольно быстро. Тем более, что твоя мать совсем потеряла голову, и ни на каких поисках не настаивала. Но меня этот случай заинтересовал из-за совпадения с литературным образцом - Лолиту тоже никто не искал, правда, по другим причинам, но не в том суть. Я долго думал и решил, что вряд ли Юджин прервал всякую связь с Эли, хоть тот в ответ на вопросы полиции уверял, что понятия не имеет, куда исчез его бывший сотрудник. И я стал постоянным посетителем галлереи Эли - и что ты думаешь? Через несколько недель после вашего бегства там начали регулярно появляться шедевры русской живописи начала двадцатого века, одна картина лучше другой. Спрос на них был колоссальный, особенно среди иностранцев. Месяца два я последил за этим процессом, и у меня созрел смелый план. Как ты понимаешь, ни Инес, ни Габи не решались и носа показать в галлерее из-за той истории со свадьбой Зары. Так что мне пришлось действовать в одиночку. В один прекрасный день я набрался смелости и явился к Эли с серьезным предложением. Я сказал ему, что, проследив за потоком шедевров из России, не сомневаюсь, кто их источник. Эли, конечно, полностью это отрицал, и тут я посвятил его в историю Лолиты, слегка приукрасив рассказ об усилиях международной полиции. Я объяснил ему, какой опасности подвергается его выгодное дельце из-за того, что полиция ищет тебя. Нет, нет, они ищут вовсе не подпольную мастерскую, изготовляющую роскошные подделки русских шедевров, а всего лишь сопливую девчонку, похищенную ее директором. Но когда они эту девчонку найдут, так и мастерской не сдобровать. Надо отдать должное Эли, он сразу сообразил, что его выгодный бизнес под угрозой, и заволновался. Вот тут я и выложил ему свой план, как изъять тебя из лап Юджина без участия полиции при условии, что он мне поможет - во-первых откроет мне ваш адрес, во-вторых, даст деньги на проведение операции. Некоторых трудов нам стоило организовать мне визу, более долгосрочную, чем обычная туристская, но помогли мои связи в мире филологов - мне прислали несколько полунаучных приглашений, покрывающих два месяца. Прибыв в Москву, Прибыв в Москву, я проследил, в какую школу возят тебя каждое утро, и изучил подробное расписание твоей подневольной жизни. Как вытащить тебя из-за школьного забора, я продумал заранее, вернее вычитал в "Лолите", но нужно было самому проникнуть за этот непроницаемый забор. Я забросил широкий невод в круг своих студенческих приятелей, и повезло - один из них был в дружбе с вашим директором, который как раз искал, чем бы занять тех, кого оставили в школе на лето. Я, конечно, не посвятил его в истинную причину своего интереса к вашей школе, а просто попросил устроить мне летний заработок, необходимый мне, чтобы свести концы с концами в Москве. Приятель порекомендовал меня, как крупного знатока библейской тематики, прибывшего прямиком со Святой земли. Директор впечатлился и вызвал меня для ознакомительного разговора, а я приложил все усилия, чтобы ему понравиться. И преуспел - ну, а остальное ты знаешь".

"А как тебе удалось уговорить "Скорую помощь" отвезти нас в аэропорт, а не в больницу?".

"Это самое простое! В Москве за доллары можно даже исторический памятник сдвинуть с места! Это оказалось даже проще, чем организовать побег Лолиты. Ведь ее пришлось уложить в настоящую больницу, из которой она сбежала. А тебя я от этой заботы избавил".

И все-таки я не понимала главного:

"А тебе-то зачем все это было нужно?".

Дунский поморщился, огорченный моим непониманием:

"Я должен был убедиться, что могу провести следствие и совершить смелый поступок, основываясь только на литературных ассоциациях!".

"И все?" - разочарованно протянула я, не уверенная в полной правдивости его объяснения.

"Ладно, тебе я скажу всю правду. Я мечтаю написать роман под названием "Глазами Лолиты", в котором повторю историю Лолиты, рассказанную ею, а не ее похитителем, как у Набокова. И тогда она перестанет быть однобокой. Это будет великий роман! И напишу его я, Александр Дунский!".


9.


ЭПИЛОГ РОМАНА А. ДУНСКОГО "ГЛАЗАМИ ЛОЛИТЫ",

ОПУБЛИКОВАННОГО ИЗДАТЕЛЬСТВОМ "ЭКСМО" И ВЫЗВАВШЕГО БОЛЬШОЕ ВОЛНЕНИЕ В РЯДАХ РУССКОЯЗЫЧНЫХ ЛИТЕРАТОРОВ


Габи ловко протискивала свой маленький обшарпанный Фиат среди сверкающих корпусов крупных современных автомобилей, густо заполнивших шоссе, ведущее из аэропорта Бен-Гурион в Тель-Авив:

"Здорово я овладела шоферской профессией за время твоих московских приключений?", - похвасталась она.

Возразить ей было некому - Дунский, свернувшись калачиком, заснул на заднем сиденье, как только Фиат вырулил на Тель-Авивское шоссе, а у меня не было сил ни на какие проявления чувств. Первым, что поразило меня при выходе в наполненный журчанием фонтанов зал для встречающих, было полное и абсолютное отсутствие там Инес. А я то, дура, вообразила, что моя любящая мать будет в ожидании пропавшего ребенка трепетно устремлять свои прекрасные, полные счастливых слез глаза, на узкий проход, ведущий в зал из таможенного контроля.

Я собрала всю свою храбрость и спросила, почему Инес не приехала меня встречать, но Габи уклонилась от ответа, притворившись, что поглощена размещением меня, Дунского и его багажа в тесном пространстве старенького Фиата.

"А это что?" - вскрикнула она при виде огромного парусинового чемодана с книгами, как будто с первого взгляда было не ясно, что это книги.

"Понимаешь, я не мог не воспользоваться пропадающими даром двадцатью килограмами Светкиного багажа. Ведь только в Москве можно купить книги, о которых я мечтал всю жизнь!", - пролепетал явно запуганный Дунский.

"Брось, Дунский, не тушуйся! - вступилась за него я. - Таким героем ты был в Москве, а тут сдрейфил!"

"Господи, Светка, да ты говоришь по-русски лучше, чем я! Видно, ты там не теряла времени даром!", - восклинула Габи, быстро меняя тему. И я вспомнила, что она не только актриса, но и преподавательница актерского мастерства.

Как только мы с ней остались наедине, поскольку спящего Дунского можно было легко скинуть со счета, она резко притормозила и остановила машину на обочине.

"Прежде, чем мы приедем домой, нам надо поговорить про наше заветное, девичье. Ты очень изменилась, Светка. Ты уже ничем не похожа на того несчастного зловредного ребенка, которого я в последний раз видела в этом дурацком интернате для одаренных детей. Что ты пережила за эти месяцы? Тебе было хорошо или плохо с Юджином?".

"Если бы мне было с ним хорошо, я бы не стала от него убегать",

"Разумно, - согласилась Габи. - Это ужасно: прямо из маленькой девочки ты стала разумной старухой. Что он с тобой сделал? Он часто тебя трахал?".

Я заметила, что от этого вопроса в глазах ее вспыхнул особый жар - может, ей самой захотелось, чтобы Юджин ее трахал почаще? Захотелось, чтобы он ее для этого украл и увез в другую страну, рискуя жизнью и карьерой?

"Куда уж чаще - каждый день и при каждом удобном случае".

"И как это было тебе, хорошо или плохо? Он как мужик - ничего?", - жар перекатился из ее глаз на щеки, и они заполыхали так яростно, что и мне стало от них жарко. Тем более, что в Израиле стоял настоящий средиземноморский июль, и жарило со всех сторон. На вопрос о Юджине как о мужике ответить мне было не просто - я ведь не могла сравнить его с другими мужиками. Но вспомнив подвиги Илана на скамейке в парке, я рассудила, что Юджин был очень даже ничего, и так ей и сказала.

"Странно, а твоя мать уверяет, что он был весьма и весьма слаб в постели".

"Так это с ней. Потому что он терпеть не может пышное женское мясо. А у меня мясо еще не наросло, вот он со мной и не знал удержу".

"А тебе это нравилось или нет?".

Я решила раз в жизни рассказать ей полную правду - кому-то ведь должна была я открыть душу! И уже было ясно, что с Инес этот номер не пройдет.

"Сначала немножко нравилось: мне казалось, что я таким образом наказываю Инес. Но потом быстро надоело - он ведь не знал меры, часто делал мне больно, и стерег меня, как сторожевой пес".

"Выходит, мой Дунский все это правильно просчитал? Кто бы мог подумать?".

"Если бы не Дунский, не знаю, что бы со мной стало - ведь на мне уже начало нарастать то самое женское мясо. Куда бы Юджин после этого меня девал? Не отпустил бы наверняка. Скорей всего, прикончил бы, и рассказал всем, что отправил меня домой в Израиль. Кто бы там стал меня искать?".

"Что ты несешь? Фантазия у тебя всегда была недюжинная, от чего твоя мать и страдала", - отмахнулась от моих страшных идей Габи, опять выводя машину на шоссе.

"А все же, как там мать? Она знает, что вы меня привезли?" - не выдержала я, отметив про себя, что задаю этот вопрос уже в третий раз, если считать, что я уже спрашивала об этом Юджина по пути в Берлин. И, как всегда, безоветно.

"Сейчас не говори со мной под руку, а то разобъемся. Я ведь еще не такой классный водитель", - отбрехалась Габи, склоняясь к рулю.

"Но все же, как там мать - жива, здорова?" - настаивала я.

"Приедешь, сама увидишь!", - отрезала Габи и углубилась в поток скоростного шоссе.

Когда мы съехали с шоссе возле высотной башни Азриэли, она сообщила, не поворачивая головы:

"Кстати, мы с Дунским живем сейчас вместе с Инес в вашей квартире на бульваре Ротшильда".

"Почему?" - спросила я исключительно из вежливости. Я еще не врубилась в здешнюю жизнь, и мне было до лампочки, кто где живет. Но ответ Габи оглушил меня, как молотком по голове.

"Потому что сперва ее нельзя было оставлять одну - она три раза пыталась наложить на себя руки. А потом мы сообразили, что ей наша помощь понадобиться и в дальнейшем, так стоит ли тратить наши нищенские деньги на нашу нищенскую квартиру? Не лучше ли сохранить их на тот момент, когда кончится ваша аренда? Ведь Юджин оплатил квартиру только на год вперед",

"А почему ваша помощь понадобиться ей в дальнейшем?", - не отставала я.

"Приедешь - сама поймешь, ясно? А пока подумай, с каким лицом ты к ней войдешь", - огрызнулась Габи.

Но мне сейчас было не до лица для Инес. Мне нужно было срочно приспособиться к новому лицу, для себя - я ехала в маленьком обшарпанном Фиате, а не в прикольном белом Мерседесе, за рулем которого сидел не телохранитель с двумя пистолетами, а знакомая мне с детства Габи. В подъезд нашего дома можно было войти, не спрашивая разрешения у швейцара в опереточном костюме, и стало ясно, что больше никто не будет возить меня в школу, а придется переться туда полчаса пешком с тяжелым ранцем на спине. Если, конечно, Инес не запихнет меня снова в интернат для одаренных детей.

Уже у входа в подъезд я спросила, отдаст ли меня Инес опять в тот интернат, на что Дунский неопределенно хмыкнул, а Габи пожала плечами. Им было не до меня, - ведь за время моего отсутствия лифт здесь не возник, и они волокли наверх тяжелые чемоданы Дунского. Мне чемодана не досталось, и я могла бы быстро взбежать по лестнице, но ноги у меня вдруг стали ватными и начали цепляться за каждую ступеньку. Я дождалась, пока Габи с Дунским втащили в нашу дверь свои чемоданы, и только после них робко переступила родной порог под аккомпанемент притворно веселого выкрика Габи:

"Смотри, кого мы тебе привезли!".

Я не узнала женщину, которая развалясь в кресле, уставилась на меня тяжелым взглядом чем-то знакомых, но уже чужих, глаз. Тело ее, одетое в белый балахон, больше похожий на ночную сорочку, чем на летнее платье, заполняло все кресло от ручки до ручки, а то, что не вместилось, выплеснулось вниз, на колени.

И вдруг до меня дошло - она была беременна, и похоже, на последнем месяце! Пока я вычисляла, какой это может быть месяц, женщина с трудом поднялась и неверным шагом двинулась ко мне. Я невольно попятилась, но покачнулась и осталась на месте. Женщина подошла ко мне вплотную, притянула за плечи к себе и заглянула в глаза:

"Что, решила вернуться к маме, змея подколодня?" - прошипела она мне в лицо, после чего с неожиданной скоростью занесла руку и влепила мне могучую пощечину - слава Всевышнему, рука у нее осталась такая же стальная, как и до катастрофы. От ее удара я чуть было не рухнула затылком вниз на плитки лестничной площадки, но те же стальные руки удержали меня на лету, и губы ее заскользили по моему лицу, захлебывыаясь в потоках слез:

"Жива! Слава Богу, жива! Доченька, кровиночка, что же он с тобой сделал?".

Заплывшие, потухшие, совсем недавно прекрасные глаза, пристальным взглядом уставились на мою тощую фигуру:

"Ты-то, надеюсь, не беременна? Вот бы был пассаж!".

Нет, я не успела забеременеть, и пассаж не состоялся. Через две недели после моего возвращения Инес родила хорошенькую синеглазую девочку, как две капли воды, похожую на Юджина. Назло всем Инес назвала ее Евгенией - в честь отца. По-моему она все еще надеялась, что он к нам вернется. Вот был бы ужас!

Все в доме закружились вокруг роженицы и ее девчурки. Это было бы даже весело, если бы не новая песня, которую неожиданно завел Дунский:

"Теперь Юджин приедет и меня убьет!" - безостановочно твердил он.

"Ну зачем ему тебя убивать?" - шипела на него Габи, в очередной раз меняя пеленки у маленькой Евгении Евгеньевны.

"Не зачем, а почему, - в очередной раз печально отвечал Дунский. - Чтобы понять это, ты должна перечитать конец Лолиты, где герой убивает ее похитителя. Ведь до сих пор все совершалось по книге. Я верю, что жизнь и дальше будет копировать великий роман Набокова, если только я не сумею этому помешать".

"Раз так, ты сумеешь этому помешать, я в тебя верю!" - неизменно огрызалась Габи.

И как в воду глядела. Перед самым началом учебного года в нашу дверь неожиданно позвонили. Габи не было дома, а Инес, которая к этому времени немного очухалась, постройнела, и выглядела уже не такой опухшей старухой, в этот миг перебирала струны арфы, пытаясь восстановить потерянную гибкость пальцев. Я побежала открывать дверь и оторопела, увидев перед собой Эли. Лицо у него было чернее тучи.

Все это было странно - я знала, что израильтяне никогда не приходят в чужой дом без телефонного звонка. Эли вошел к нам и остановился, как вкопанный, при виде Инес, перебирающей струны арфы.

"Это ты? - прошептал он, потрясенный. - Ты играла тогда на арфе для нас с Зарой!".

Инес молча кивнула, теперь ей было все равно, терять ей было нечего, она уже все потеряла. За спиной Эли открылась дверь и в квартиру впорхнула Габи, но Эли ее не заметил, так глубоко он был погружен в свои горькие мысли.

"Что ж, нас с тобой постигло одна и та же беда. Юджина тоже убили, как и Зару. Ее тут, в Тель-Авиве, а его там, в Москве, - я только что получил оттуда сообщение - его машину изрешетили насквозь, по дороге на работу".

"Как убили? - не поверила я. - А куда же смотрел телохранитель Толик? Ведь у него было два пистолета!".

"Толика тоже убили, - просто ответил Эли и заплакал. - Они убивают всех, кто связан со мной. Всех, кто мне дорог!".

"Дунский, иди сюда! - вне себя заорала Габи. - Ты можешь успокоиться, Юджин не приедет мстить тебе за Светку, его убили враги Эли!".

"А, это ты! Ты пела там, в башне? Какая это была счастливая ночь! А теперь у меня забрали все, ничего не оставили".

И он поднялся уходить. Но в последнюю минуту что-то вспомнил, и вынул из кармана конверт:

"Да, чуть не забыл. Юджин перед отъездом оставил мне этот конверт, с просьбой в случае его смерти отдать письмо его супруге Инне Гофман. Ведь это ты, Инна? Возми письмо".

Он положил конверт на стол и быстрым шагом вышел, не прощаясь. Плечи его вздрагивали.

Инес, не шевелясь, сидела за арфой, бессмысленно пробегая пальцами по струнам.

"Ну что же ты? - прикрикнула на нее Габи. - Посмотри, что там в письме!".

"Сама посмотри, я не могу", - еле слышно выдохнула Инес.

Из двери кабинета, осторожно ступая, как слепой, вышел Дунский и направился к столу. В руках у него были ножницы. Он протянул руку, поднял конверт и аккуратно надрезал его край. Из конверта выпали два листка.

"Дорогая моя Инна, - прочел он, - я знаю, что причинил тебе незаслуженную боль, и нет мне прощения. Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых. Туда мне и дорога! Здесь записан номер моего счета в швейцарском банке - эти деньги я завещаю Светке, которую люблю больше жизни. Нотариально заверенное завещание приложено к письму.

Не горюй обо мне, я этого не заслужил.

Твой грешный, несчастный Юджин".

"Значит, его и вправду убили! - ахнула Габи, до нее, наконец, дошло. - И все это твои штучки, Дунский! Ты никогда не прекратишь творить свои чудеса!".

Дунский беспомощно развел руками:

"А ты бы предпочла, чтобы он вернулся, убил меня и опять украл Светку?".


10.


ДИСКУССИЯ В ИНТЕРНЕТСКОМ "ЖИВОМ ЖУРНАЛЕ", ПОСВЯЩЕННАЯ НАШУМЕВШЕМУ РОМАНУ АЛЕКСА ДУНСКОГО "ГЛАЗАМИ ЛОЛИТЫ".


КОЛЬКА: Скажите, Алекс, зачем вам понадобилось приписывать к замечательному концу вашего романа этот слащавый эпилог?

ДУНСКИЙ: Потому что я хорошо изучил современный литературный процесс. И понял, что слащавый эпилог романа является обязательным условием его успеха. Читатель терпеть не может трагических концов.

СВЕТЛАНА: Спасибо, что вы дали своей героине мое имя. И поэтому я хотела бы знать, что с нею было на самом деле?

ДУНСКИЙ: Я не устаю вам объяснять, что на самом деле - это то, что в романе, а не то, что в жизни!

ЕВДОКИЯ: Почему вы решили опубликавать свой роман в российском издательстве "Эксмо", когда он уже был опубликован в престижном израильском журнале "Двадцать два"?

ДУНСКИЙ: Потому что читатели израильского журнала "Двадцать два" - еврейские интеллигенты, а я мечтал, чтобы мой роман читали простые русские женщины, вроде вас, Евдокия.

ЕВДОКИЯ: Но ведь мы тут все под псевдонимами. Откуда вы знаете, что я простая русская женщина, а не еврейский интелигент?


173